Читать книгу "Закованные в броню"

– Все мы в руце Божьей! – пролепетал архиепископ Гнезденский, когда мимо королевской свиты проскакал и исчез из виду в направлении идущего сражения последний рыцарь Ордена в белом плаще.

Эвелина с удивлением смотрела на убитого крестоносца. Она узнала его. Это был Дипольд Кекериц, барон фон Дибер, один из германских рыцарей, любивших принимать участие в рыцарских турнирах в Мальборге, приятель барона Карла фон Ротенбурга.

Между тем, на поле между Грюнвальдом, Стембарком и Людвигово начался финальный этап великого сражения. Шестнадцать полков во главе с магистром достигли сражавшихся и вступили в бой. Эвелина не видела в разворачивающейся на ее глазах кровавой бойне никакой системы, она всегда с трудом понимала, как в такой мешанине можно что-то планировать и как-то командовать. Но княжич Земовит и пан Олесницкий, с которыми она успела сдружиться в этот долгий и тяжелый день, обменивались замечаниями, из которых она поняла, что полки Ульриха фон Юнгингена стремятся соединиться с теснимыми силами крестоносцев.

Вспомнив о великом магистре, Эвелина вдруг почувствовала смутное сожаление: герцог Ульрих фон Юнгинген, которого она хорошо знала по Мальборгу, был всегда с ней любезен и старался помочь. Именно он, будучи другом комтура Валленрода, в свое время поддержал князя Острожского и Эвелину после примечательной сцены адюльтера. Даже среди врагов у него была репутация храброго рыцаря и человека чести.

– Смотрите! – прервал ее раздумья княжич Земовит. – Пан Бжезинский! Великий князь, судя по всему, дал приказ к началу окружения! Он рассредоточил центр и укрепил фланги. Еще немного, и все они, во главе с магистром, окажутся в огромном котле!

Эвелина честно старалась различить укрепленные фланги и рассредоточенный центр, но не видела ничего даже отдаленно напоминающее намек на окружение. На ее взгляд, ничего не изменилось. Многочисленное союзное войско по-прежнему яростно сражалось с заметно поредевшими рядами крестоносцев. Впрочем, было очень трудно сказать, так ли уж много из них выбыло из строя – белые одежды рыцарей стали красными от крови, и казалось очень сложным различить, кто из них крестоносец, а кто нет. Однако, люди, сражавшиеся на поле, несомненно, это знали. С нового наблюдательного пункта короля поле сражения просматривалось великолепно. Эвелина видела практически каждое из полковых знамен, видела Большой стяг с изображением Погони, под которым рубился, как рассвирепевший барс, убивая каждого на своем пути, закованный в железные латы великий литовский князь. На какую-то долю секунды ей показалось, что она увидела рыцаря в знакомых серебристых доспехах с голубым гербом Доленга, принадлежащим князю Острожскому, и в сердце ее вспыхнула искра ликования – значит, князь остался жив! Громкий громоподобный голос Витовта, подбадривающий своих воинов, было слышно даже туговатому на ухо пану подканцлеру Миколаю.

– Окружение почти завершено! – после продолжительного молчания, во время которого он сосредоточенно наблюдал, за ходом битвы, не отводя от поля глаз, наконец, с триумфом сказал княжич Земовит, поворачиваясь к пану Бжезинскому. – Великий князь сделал свое дело! Теперь победа в наших руках! Это только дело времени.

– Сплюнь через плечо! – посоветовал ему пан Збышек Олесницкий, а один из окружавших короля епископов, несомненно, слышавший, что сказал молодой мазовецкий княжич, неодобрительно посмотрел на обоих и назидательно сказал:

– Осени себя крестным знамением, молодой человек!

Княжич Земовит торопливо перекрестился, чтобы не раздражать короля, и снова устремил свой взор на поле битвы. Теперь уже даже Эвелина могла видеть, что окружение было завершено. Медленно, подобно щупальцам гигантского спрута, различные части союзного войска: литва, русские, татары, молдаване – справа; поляки, богемы, моравы – слева, обхватили войско крестоносцев таким плотным кольцом, что из него не мог убежать никто.

Но сражение все еще было жестоким и страшным. Крестоносцы продолжали биться храбро и упрямо, не желая признавать поражения и продолжая борьбу до последнего. Их длинными, острыми мечами они без труда разделывались с легкой кавалерией литвинов и пехотинцами, но их оставалось все меньше и меньше, и они устали. Пот заливал им глаза, застилая поле боя, железные шлемы мешали ориентироваться в ожесточенном рукопашном бою, когда на них нападали одновременно со всех сторон. Те из них, кто с проклятьями сбрасывали шлемы, чтобы лучше видеть, тут же лишались головы в результате метких ударов поляков, орудующих булавами, и литвинов, предпочитавших щелкоперы, разбивавшие незащищенные головы как спелые орехи.

На залитом кровью поле Грюнвальда началась, по сути, настоящая бойня. В ход пошло практически все: не только мечи и пики польских и литовских рыцарей, сабли и стрелы татарских союзников, но и дубины, рогатины, сильные кулаки пехотинцев, в большинстве своем, крестьян, полных ненависти и жажды отомстить за убитых товарищей.

Эвелина все с тем же чувством смутного сожаления видела, как окруженный горсткой лучших рыцарей Ордена, в числе которых были великий маршал фон Валленроде, великий комтур Куно фон Лихтенштейн, брат Зигфрид и храбрый командир хоругви Св. Георгия, доблестный Георг Герцдорф, великий магистр Ульрих фон Юнгинген старался оттеснить пехотинцев-крестьян и перестроить своих рыцарей. Но все было напрасно. Осознав, что перед ними сам великий магистр, на него напали скопом со всех сторон, поляки, литвины, татары, конные и пехотинцы. Один за другим были зверски убиты брат Зигфрид, комтур фон Лихтенштейн, пал, сраженный сразу несколькими мечами и стрелами храбрый Георг Герцдорф и, наконец, смертельно раненый литовской рогатиной, упал под копыта растоптавших его безжизненное тело лошадей с громким предсмертным возгласом: «Христос, спаси меня!» великий магистр Ордена герцог Ульрих фон Юнгинген.

Рыцарь в серебристых латах с голубым гербом Доленга подхватил из рук сраженного маршала Валленроде тяжелое знамя Ордена, и в то же время бас великого князя Витовта, который нельзя было спутать ни с каким другим, воскликнул так, что эхо от его крика прокатилось по полю, подобно грому:

– Победа!

Его тут же подхватили тысячи глоток, в одночасье завопивших в упоении битвы это короткое слово, навсегда покончившее с надеждами крестоносцев захватить в свои руки контроль над Восточной Европой:

– Победа! Победа! Победа!

– Да здравствует великий князь! Слава Витовту! – раздалось на правом фланге, где находились литовцы.

– Да здравствует король! – кричали, потрясая оружием, поляки, запевшие «Богородицу».

В ставке короля были также хорошо слышны и молитвы крестоносцев, просящих помощи и защиты у Бога. Когда магистр был убит, многие из них стали бросать оружие, ища путей отступления из окружения, но у них было мало надежды выбраться из него.

Эвелина поискала глазами серебристого рыцаря с голубым гербом Доленга, которого в последний раз видела возле великого князя, но он пропал, словно испарился.

Было 20 минут восьмого. Великая битва закончилась. Началась охота за теми, кто выжил и убежал за помощью в лагерь крестоносцев, где остатки пехоты и горстка рыцарей приготовились принять их последний бой.

Вечер, 15июля 1410 г

В разоренный лагерь крестоносцев Эвелина прибыла вместе со свитой короля в начале девятого. Кругом валялись трупы и завалы из поломанного и целого оружия, кучи покореженных кольчуг и броней павших коней. Под ногами хлюпало от скопившейся на земле крови. Королю тут же бойко доложили, что в лагере найдены сотни рыцарских знамен, огромные запасы оружия, продовольствия и воска, а также целые телеги с кандалами, приготовленными предусмотрительными рыцарями для язычников.

Эвелина в растерянности озиралась по сторонам, каждую минуту ожидая услышать спокойный насмешливый голос князя за своей спиной и увидеть улыбку в его усталых темных глазах. То, что она наблюдала в захваченном стане крестоносцев, превзошло все ее опасения и даже больше напоминало дурной сон, чем само сражение, о жестокости которого она могла только догадываться по отдельным его фрагментам на расстоянии, но не видела воочию.

Возле телег с кандалами слышался громоподобный голос великого князя, немного охрипший, но все такой же характерно– примечательный. Эвелина прислушалась к тому, что он говорил.

– Наденьте наручники на пленных, наденьте на них те рабские ошейники, которые они приготовили для нас! – в порыве справедливого негодования кричал великий князь. – Пусть они на своих шкурах почувствуют, что это такое, сидеть на цепи, подобно псам! Пусть они узнают, что чувствовали наши бедные крестьяне, когда они хватали их во время набегов и тащили на цепях в Мальборг, превращая в своих рабов!

Чуть дальше, возле винных складов, обрадованные своей находкой союзники, разбивали бочки с дорогими заморскими винами, и пили вино, черпая его ковшами, рыцарскими перчатками, шлемами. Эвелина с изумлением увидела, что когда один из литвинов, не найдя под рукой ничего подходящего, с кряканьем сел на землю и стянул с ноги сапог, а потом зачерпнул вино им и стал пить прямо из сапога, его товарищи, с криками и радостными восклицаниями, последовали его примеру.

Пан Олесницкий и княжич Земовит откровенно развлекались, наблюдая за этой сценой, в то время, как король Владислав Ягелло нахмурился.

– Немедленно прекратите пьянство! – приказал он пану Бжезинскому. – Иначе к завтрашнему утру у нас будет не армия, а стадо перепившихся свиней!

– Но государь, – слабо возразил пан подканцлер, – как мы можем остановить людей…

– Разбейте бочки, пусть вино выльется на землю, – безапелляционно сказал король. – Я не потерплю пьяных в своем лагере!

Эвелина не стала слушать перепалку до конца. Орудуя локтями и кулаками, она пробилась поближе к великому князю, успевшему уже завершить благородную миссию заковывания в цепи в воспитательных целях пленных крестоносцев.

Он увидел ее, и лицо его омрачилось.

– А, храбрый оруженосец, – тем не менее, приветствовал ее он. – Ты что же, не пьешь вместе с остальными?

– Мой князь не велит мне пить, – сказала Эвелина, напряженно глядя ему в лицо, выражение которого ей определенно не нравилось. – Вы не подскажете, где я могу его найти?

Кто-то сзади положил ей руку на плечо. Эвелина, со вспыхнувшей в сердце надеждой, обернулась, замерев от ожидания увидеть Острожского, но это был хмурый Гунар.

– Э-э, ваша светлость, – обращаясь к великому князю, проговорил с некоторой заминкой в голосе он. – Разрешите мне поговорить с парнем?

Эвелине показалось, что князь Витовт облегченно вздохнул и незамедлительно ретировался. А Гунар, посмотрев в ее усталое, потемневшее от пота и пыли лицо, коротко и спокойно сказал:

– Мы не можем найти Острожского. Великий князь видел, как он упал в самом конце боя, но ни самого князя, ни его тела найти пока не удалось. Просто ума не приложу, куда он делся!

Покачнувшись на сразу же ставших ватными ногах, Эвелина мягко присела на землю и шепотом, ни к кому не обращаясь, пробормотала:

– Он не мог умереть! Он заговоренный! Он никогда не бросит меня одну…

Словно сквозь вату она слышала неподалеку голос великого князя, который не умел говорить тихо.

– Вы нашли тело Острожского? – отрывисто спросил у оруженосца Витовт.

– Пока нет, ваша светлость! – развел руками тот.

– Ищите! Князь спас мне жизнь дважды, я его должник. Самое малое, что я могу для него сделать, это похоронить его с почестями, как собственного сына. – Ищите! – закричал он, и желтые рысьи глаза его налились кровью. – Ищите! Переберите все трупы на поле по одному, если понадобится, но найдите мне его тело!

– Доманский! – он щелкнул пальцами, подзывая одного из своих молодых командиров. – Возьмите сотню Острожского и найдите князя. Где Радзивилл?

– Он тяжело ранен, ваша светлость, – поспешил доложить ординарец.

– Я спрашиваю, не что с ним, а где он! – загремел великий князь. – Проводите меня к нему.

Глава 5
Потери и достижения

Грюнвальд, 16 июля 1410 г

Эвелина с самого утра бродила по полю, усеянному трупами, залитому кровью так, что земля чавкала у нее под ногами, не в силах больше впитать в себя кровь, словно влагу после обильного дождя. Переворачивая тела и внимательно всматриваясь в безжизненные, искалеченные лица людей, она хотела только одного, найти, наконец, тело Острожского. В ушах ее безостановочно звучал голос великого князя: «Я видел, как он упал! Ищите!». Он не мог умереть, шептала она про себя, я видела его после того, как он был ранен, и если бы ни этот проклятый эскадрон великого маршала Ордена, прошедший прямо по усеянному ранеными полю возле Стембарка, он был бы жив! Раз за разом она прочесывала злополучный участок поля между Стембарком и Людвигово, и не находила ничего, кроме тысячи трупов, громоздившихся горами в местах наиболее ожесточенных столкновений. Она с дрожью в сердце узнала бледное, мертвое, разрубленное вместе со шлемом лицо герцога Ульриха фон Юнгингена, навек застывшие в недоумении, выпученные водянистые глаза великого комтура Фридриха фон Валленроде, изувеченное тело храброго брата Зигфрида, защищавшего магистра до последнего вздоха, лорда Рейвона, английского мужа леди Джейн. Забыв о времени, о голоде и о жажде, о палящих лучах полуденного июльского солнца, не обращая внимания на запах разложения, начинавший разливаться в воздухе, она бродила, словно потерянная, между трупов, переворачивая время от времени лицом вверх один или другой, и ей казалось, что она сходит с ума, потому что князя среди них не было.

Гунар остановил ее, когда солнце стало медленно скатываться к горизонту. Она взглянула на него пустыми усталыми глазами, казавшимися звездами на ее бледном лице, и отстраненно сказала:

– Я не могу его найти!

– Литвинам тоже этого не удалось, – сказал Гунар первое, что пришло ему в голову, лишь бы что-то сказать.

– Может быть, он жив?!

Гунар медленно покачал головой.

– Его нет среди раненых, но его нет и среди мертвых.

– Он жив?! – повторила она.

– Его нет среди живых.

– Но не забрал же Господь его прямиком на небо! – рассердилась она. – Оставь меня! Я буду продолжать поиски. Если он убит, я найду его тело, если нет – я буду молиться Господу о том, чтобы он сохранил ему жизнь, быть может, раненому, затерянному бог знает где, но живому. И он вернется ко мне! Он всегда возвращался!

Чуть не плача от жалости. Гунар схватил ее в охапку и как следует встряхнул.

– Эвелина! Ты слышишь меня, Эвелина! Очнись! Смирись с неизбежным! Мы не можем найти его тела потому, что проклятые крыжаки растоптали раненых насмерть, и в луже той крови, в которой ты сейчас стоишь, может быть, есть капля и его крови…

Эвелина с ужасом уставилась себе под ноги, только сейчас осознав, что стоит, забрызганная кровью почти до колен. Гунар встряхнул ее еще раз, стремясь убедиться, что она пришла в себя окончательно.

– Эвелина! Очнись!

От резкого толчка старого литвина, не рассчитавшего свои силы, Эвелина потеряла равновесие и упала на колени. Застежка ее шлема лопнула и, повредив по дороге сетку, под которую были убраны ее волосы, шлем скатился к ее ногам. Тяжелая волна длинных светлых блестящих на солнце волос, упала ей на плечи, покрыв ее с головой пышным покрывалом, концы которого почти коснулись разрубленных тел, на которые она упала.

– Черт побери! – только и сказал Витовт, не отводя глаз с застывшей на коленях скорбной фигуры мальчика-оруженосца, превратившегося внезапно в золотоволосую девушку.

Гунар обернулся и буквально в нескольких метрах от себя увидел короля и великого князя, о присутствии которого на поле вчерашнего сражения они с Эвелиной и не подозревали.

Король Владислав Ягелло безмолвно всматривался в фигуру Гунара, пытаясь вспомнить, откуда же знаком ему этот литвин. Пан Збышек Олесницкий только за голову схватился, узнав в Гунаре ординарца Острожского, доверившего, уходя к литвинам, его заботам мальчишку-оруженосца. Польская свита короля и литовское окружение великого князя, которые, повидав раненых, отправились на поле боя, захватив с собой нескольких уцелевших крестоносцев для того, чтобы опознать трупы магистра и остальных столпов Ордена, принявших свою смерть в битве, лишь безмолвно наблюдали за происходящим, открыв рты.

– Литвин! – наконец, требовательно произнес князь Витовт, прочистив горло. – Подойди сюда.

Услышав его голос, Эвелина подняла голову и посмотрела в его сторону. Гунар помог ей встать на ноги.

– Эвелина Острожская! – благоговейно вскричал мазовецкий княжич Александр, мгновенно узнав предмет своих воздыханий.

– Жена Острожского! – произнес, не веря своим глазам, великий князь. – Что же это творится такое, господи всемогущий!

«Призрак Эвелины Валленрод!» – с ужасом подумал про себя попавший в плен к союзникам барон Дитгейм, начиная молиться.

Еще раз мысленно поблагодарив мужа за то, что он настоял на гибкой миланской кольчуге в качестве ее доспеха, а не на тяжелых цельных латах, которые предпочитали польские рыцари, Эвелина, собравшись с силами и затаив дыхание, приблизилась к королю и упала перед ним на колени.

– Ваше величество! – подняв к нему бледное прекрасное лицо с казавшимися на нем огромными, полными боли серо-голубыми глазами, почти прошептала она. – Простите меня! Только желание отомстить за все мои страдания в руках крестоносцев заставило меня, переодевшись в мужскую одежду, примкнуть к союзной армии, чтобы сражаться и победить… или умереть! Князь предупреждал мнея, но я не хотела его слушать! Я была неправа. Только любовь двигала мною сейчас, когда я пыталась отыскать тело своего мужа, чтобы похоронить и оплакать его.… Простите меня, мой король!

Рыцари, поляки и литвины, не сводили с Эвелины глаз, потрясенные красотой и отчаяньем молодой женщины, стоявшей перед двумя государями.

Король испытывал странное чувство. Перед ним словно снова стояла Ядвига, более молодая и более прекрасная, чем он запомнил ее, но такая же до безрассудства отважная, гордая и последовательная в своем самоотречении во имя долга до конца, какой всегда казалась ему эта вечно юная в его памяти наследница Анжуйского королевского дома, давшая ему корону и научившая его быть королем.

Витовт смотрел на молодую жену Острожского и думал о своей жене, оставшейся ждать его в Вильне, о такой же золотоволосой синеглазой красавице-смолянке, с которой он прожил почти тридцать лет и которую до сих пор любил пылко и горячо, как юноша.

Глядя на Эвелину, Карл фон Ротенбург с дрожью сердечной вспомнил о прекрасных темных глазах Эльжбеты Радзивилл, с которой ему, видимо, снова будет так сложно встречаться, потому что Кароль Радзивилл, судя по всему, выживет и не допустит брака сестры с крестоносцем. Пан Доманский почти воочию увидел в хрупкой, светловолосой дочери воеводы Ставского нежные черты боярышни Елены Верех и вспомнил их прощальных поцелуй на крыльце дома боярина в Кракове почти три месяца назад. А взятый в плен, сражавшийся в рядах крестоносцев, князь Казимир Штеттинский, приведенный на поле боя в числе других, чтобы опознать магистра, с изумлением и восторгом глядя в прекрасное лицо молодой девушки, обрамленное светло-золотистыми волосами, печальное, но отражавшее всю силу ее духа, вдруг потрясенно прошептал, так громко, что услышали почти все, стоявшие рядом с королем:

– Гражина!

Как-то даже отрешенно князь Штеттинский подумал, что в той вздорной литовской сказке о красавице Гражине, жене литовского князя из Новогрудка, над которой он смеялись накануне сражения с язвительным герцогом фон Юнгингеном, видимо, все-таки была какая-то доля истины. Эта прекрасная хрупкая молодая женщина ради любви к своему мужу надела доспехи, сражалась на поле под Грюнвальдом как мужчина и выжила. В то время как муж, судя по всему, погиб.

– Что с воеводой Ставским? – тихо спросил своего секретаря стряхнувший с себя наваждение король, вспомнив об отце Эвелины.

– Убит, – сказал пан Олесницкий, заглянув в свои длинные списки, которые он, по настоянию короля, составлял весь этот долгий, кошмарный день.

Владислав Ягелло скорбно покачал головой. Он так устал, так смертельно устал от этого изнурительного похода, вида всех этих искалеченных тел, запаха крови и войны; от тяжести греха сражения христиан с христианами; от сознания, что все эти реки крови, текущие по выцветшей от солнца траве Грюнвальда пролились по его вине, потому что в свое время он не сумел сделать нечто, что могло бы остановить кровопролитие. Он никогда не был любителем бранных забав, подобно Витовту. Но кажется, сейчас и его дорогой брат потрясен размерами этой человеческой катастрофы.

– Встаньте, Эвелина! – глухо сказал он. – Мне не за что вас прощать. Напротив, я должен благодарить вас за тот урок, который вы нам даете! Только любовь, любовь в этом грешном мире способна спасти нас!

Он повернулся к пану Зындраму из Машковиц и коротко сказал:

– Распорядитесь немедленно снять с пленных кандалы, воевода! Мы не звери, прикрывающиеся именем Христовым! А у вас, Збышек, список раненых и пленных крестоносцев уже готов?

– Да, мой король! – поклонился пан Олесницкий, лицо которого посерело от усталости и недосыпания.

– Хорошо. Немедленно посылайте его в Мальборг. И прикажите кому-нибудь позаботиться о бедной девочке…

Он помолчал, вновь взглянул на отрешенное лицо прекрасной молодой женщины, которой помогли подняться на ноги услужливые и галантные поляки в количестве, явно превышающем надобность в их помощи, увидел тени воспоминаний и сожаления, скользившие по лицам пленных крестоносцев, и подобравшись, чтобы принять снова королевский вид, а вместе с ним тяжелое бремя ответственности за а все происходящее, произнес:

– Сейчас я призываю вас, господа и панове, вернуться к исполнению нашего долга и продолжить наше скорбное шествие для того, чтобы отдать дань уважения поверженному врагу.

Эвелина села на пригорок, освобожденный от развороченных трупов для нее Гунаром и паном Завишей Чарным, и бессмысленным взглядом смотрела в спины удалявшихся вельмож. Смысл происходящего все еще не доходил до ее сознания, хотя она слышала замечание пана Олесницкого о том, что воевода Ставский найден и опознан среди убитых. Лишь когда Гунар подошел к ней и присев рядом, снизу вверх заглянул ей в лицо, она посмотрела на него и как будто очнулась.

– Что же теперь будет, Гунар? Отец убит, князь, по вашим словам, тоже. Что же мне делать?

– Успокойтесь и езжайте домой, – сказал Карл фон Ротенбург, подходя сзади и садясь подле Эвелины прямо на землю. – Для вас война закончилась.

– Карл!

Эвелина порывисто подалась к нему.

– Хоть вы живы, благодарение Господу! Эльжбета счастливица…

Обычно ехидный барон, никогда не отказывающий себе в удовольствии сказать острое словцо, на этот раз выглядел невеселым и хмурым. Он, как и Эвелина, был все в том же облачении, в каком сражался вчера днем во время великой битвы, за исключением шлема и оружия, из которого при нем оставался всего лишь неизменный тяжелый длинный меч крестоносца. Другой меч, судя по виду, тщательно протертый и вычищенный, он держал в руках.

– Это меч Острожского, Эвелина, – сказал он и осторожно положил тяжелый клинок на колени Эвелины.

Перед ее глазами оказалась рукоять, украшенная драгоценными камнями, от старинного дорогого оружия шла непонятная силы, словно лучи полуденного солнца, сверкнувшие на секунду по лезвию клинка, который на два пальца обнажила из ножен Эвелина, завораживал ее, как опасный блеск в темных глазах князя.

– Спасибо, Карл, – тихо прошептала она.

Ротенбург лишь скупо кивнул в ответ.

– Хотите, я провожу вас в Остроленку? – помедлив, спросил он.

– Ягайло просил пани Эвелину ожидать его аудиенции сегодня вечером в королевском шатре, – подал голос доселе молчавший Гунар.

– Значит, о вас есть кому позаботиться, – заметил Карл, поднимаясь. – В любом случае, если вам понадобится моя помощь, позовите меня, Эвелина, и я приду.

– Ты видел Зигфрида? – неожиданным вопросом остановила его Эвелина. – Он здесь, на поле, возле трупа герцога Ульриха, которого он боготворил.… И Куно фон Лихтенштейн, ваш дядя.… И лорд Рейвон, и Дипольд фон Кекериц, и граф де Лорш…. И Острожский! Боже мой, Карл! Никогда в моей жизни я не видела столько трупов людей, которых я знала, одновременно. Это кошмар какой-то! Не уходите, Карл, когда я вижу вас живым, я не чувствую себя захлебывающейся в море крови! Побудьте рядом со мной, князь просил меня что-то сделать для вас, – она нахмурила брови, мучительно пытаясь припомнить слова Острожского, сказанные им накануне боя, касающиеся Карла фон Ротенбурга, но не могла сосредоточиться.

– Простите, Карл, – наконец, с виноватой гримасой сказала она, качая головой. – Я вспомню, обязательно вспомню, но не сейчас. Где мой отец, Гунар? – через минуту спросила она. – Я хочу его увидеть. Пойдемте с нами, Карл.

Пробираясь вслед за молчаливым литвином между наваленными горами трупов в направлении Ульново, где по-прежнему располагался обоз польского войска, Эвелина вдруг что-то вспомнила, обернулась к Ротенбургу и порывисто схватила его за рукав камзола.

– Что, Радзивилл умер?

– Не знаю, – отстраненно сказал барон. – Когда я видел его в последний раз сегодня утром, он был еще живой. И такой же упрямый, как обычно.

– Вы чем-то расстроены, Карл?

– Да, черт возьми! – выпалил барон. – Если он умрет, не дав благословения на наш брак с Эльжбетой, она никогда не избавится от дурацкого чувства вины перед ним, даже если мне удастся уговорить ее выйти за меня замуж. Никогда! Если он выживет, он тем более не допустит этого! Я навсегда останусь для него проклятым крестоносцем!

– Я вспомнила, – медленно произнесла Эвелина, резко останавливаясь, так, что Карл, идущий позади нее, чуть не столкнул ее в колею с отстоявшейся кровью. – Князь просил меня встретиться с Витовтом! Это каким-то образом связано с вами, барон.

Она обернулась к Ротенбургу.

– Вы знаете, что это может быть?

– Не знаю, – повторил Карл, думая о своем.

– Ну, хорошо. Идите за мной, – Эвелина впервые внимательно посмотрела на него, в какую-то минуту стряхнув с себя состояние отрешенности от всего происходящего, в которое она впала вчера вечером, узнав о смерти князя.

– Я хочу увидеть отца, а потом мы отправимся к Витовту, и я сделаю то, о чем просил меня князь. Не волнуйтесь Карл, Острожский всегда думает о том, о чем забывают другие. Он поможет вам с Эльжбетой даже из могилы, я уверена в этом! Идемте со мной.

К величайшему удивлению Эвелины, воевода Ставский оказался жив, хотя довольно тяжело ранен. Острый длинный меч крестоносца, направленный сильной и умелой рукой, разбил его латы в местах скрепления между туловищем и плечом, и нанес ему удар чуть пониже шеи, который мог бы оказаться смертельным, если бы опытный воевода в последний момент не успел на полдюйма уклониться влево, и спасти, таким образом, свою жизнь.

Появление у его постели Эвелины, в полном воинском облачении, но с непокрытой головой и рассыпавшимися по плечам и спине длинными светло-золотистыми волосами, показалось ему в первый момент чудесным видением, волшебным сном, посланным ему милостивым Провидением для того, чтобы в смертный час облегчить его страдания. Но когда он убедился в том, что перед ним не сон и не видение, а живая Эвелина во плоти, гнев его, несмотря на довольно плачевное физическое состояние, был ужасен. Он даже почувствовал себя настолько лучше, что, прижав к ране ладонь, попытался приподняться и сесть в постели.

– Ты сошла с ума, Эвелина! – тяжело дыша, с трудом сказал он. – Или всех твоих приключений тебе показалось мало?! Ты хочешь снова попасть в историю? Князь…

– Князь уже ничего не скажет, – устало заметил Гунар, укладывая воеводу в постель. – Успокойтесь, мой господин! Что сделано, то сделано. По крайней мере, она сражалась достойно, как мог бы сражаться на ее месте ваш сын! Вам есть, чем гордиться.

– Что скажет король! – простонал Ставский, прикладывая руку ко лбу.

– И это тоже уже позади, – успокоил его старый литвин. – Если он что-то и скажет, то сделает это сегодня вечером, для чего он специально пригласил Эвелину в свой шатер. Скорее всего, ее не распнут и не повесят, а просто-напросто отправят домой, вместе с вами и навоеванным вами добром.

Эвелина хотела было уже вмешаться и успокоить отца, как услышала где-то недалеко от себя голос великого литовского князя. Она обернулась, чтобы убедиться, что не ошибается и увидела, как искривилось, словно от боли, подвижное лицо Ротенбурга. Взглянув внимательней в ту сторону, откуда ей послышался голос Витовта, Эвелина поняла, в чем была причина.

В дальнем углу, на наспех накиданных плащах, лежал умирающий Кароль Радзивилл, один из любимых молодых литовских командиров Витовта, брат Эльжбеты, который так не хотел брака своей сестры с крестоносцем, что находил в себе силы сопротивляться этому даже на смертном ложе. Оставив отца на попечение Гунара, Эвелина подошла ближе. Она знала о той глубокой симпатии, которую питал к ней с первой встречи молодой литовский вельможа. Возле изголовья ложа Радзивилла стоял великий князь.

Широко раскрытые светлые глаза Радзивилла, мутные от боли, устремились прямо в лицо Эвелине через плечо Витовта, который стоял к ней спиной, и потому не мог ее видеть.

– Прекрасный ангел, Эвелина Острожская! – прошептал он пересохшими губами. – Спасибо тебе, Пресвятая Дева, что ты послал ее к моему ложу в мой последний час!

Он застонал и протянул руку в ее направлении.

Великий князь оглянулся и тоже, в сою очередь, увидел Эвелину. «Эта девушка действительно похожа на ангела! – быстро подумал он. – Есть в ней что-то чистое и невинное, словно солнечный свет».

– О Кароль! – Эвелина присела рядом с ложем Радзивилла, взяла его руку в свои ладони. – Мужайся, дорогой, не умирай!

– Я уже одной ногой на том свете, Эвелина, – прошептал он.

– Ты не умрешь! – убежденно сказала она, вытирая поданной монахом тряпкой капельки обильного пота, выступившие у него на лбу. – Только не сдавайся, Кароль!

– Обещай, что ты позаботишься об Эльжбете, – переведя дыхание, снова прошептал литвин. – Ты сильная, ты поможешь ей!

– У Эльжбеты есть Ротенбург, – осторожно сказала Эвелина, отнимая влажную ткань от его лба.

– Нет! Только не крыжак! – вскричал Радзивилл, отталкивая ее руку и, потеряв сознание, вновь заметался в жару.

– Прекрасная княгиня заступается за убийц ее горячо любимого мужа? – раздался за ее спиной голос великого князя Витовта, интонация которого на какое-то мгновение напомнила ей голос Острожского.

Карл фон Ротенбург, прислушивающийся к разговору, с безнадежным жестом отвернулся.