Читать книгу "Закованные в броню"

– Очень даже в духе благочестивого короля Ягайло! – продолжал тем временем великий князь, глядя в бледное лицо молодой женщины, обернувшейся к нему с первыми звуками его голоса. – Весьма по-христиански!

– Ротенбург – не крестоносец! – сказала Эвелина, в свою очередь, уставившись в желтые пронзительные глаза великого князя. – Если мне не изменяет память, он сражался в рядах польского рыцарства 15 июля, и сражался доблестно, спросите кого угодно!

– Ого! – воскликнул великий князь, любуясь ее порозовевшим от возмущения лицом. – Не завидую вашим врагам, сударыня! Я прощаю вам вашу дерзость только потому, что вы женщина, и прекрасная женщина. И еще потому, что вы жена моего племянника.

– Вы напомнили мне, князь!

Эвелина вынула из-под кольчуги пакет из плотной бумаги, который отдал ей во время беседы в Кракове князь Острожский, и протянула его Витовту.

– Мой муж просил передать вам это перед сражением. Тогда у меня не было случая, но надеюсь, еще не поздно.

– Держу пари, что новость протухла, – проворчал Витовт, тем не менее, принимая из ее рук пакет.

Разорвав его быстрым движением сильных пальцев, он извлек на свет тонкий листок бумаги, на котором рукой Острожского было написано всего несколько строк. Прочитав их, великий князь сначала побелел, потом покраснел, потом лицо его приняло землистый оттенок. Эвелина с некоторым злорадным удовлетворением наблюдала за сменой красок на его лице, до тех пор, пока Витовт не схватился за свои усы и не гаркнул, повернувшись в сторону одного из своих оруженосцев, совершенно забыв, что он находится у ложа умирающего Радзивилла:

– Найдите мне барона Карла фон Ротенбурга, европейского рыцаря, воевавшего в польском Иностранном легионе! Сейчас! Немедленно!

Литовский юноша, сорвавшись с места, исчез в проеме шатра, приспособленного для раненых. Говорили, что этот шатер был одним из штабных шатров Витовта, который щедрый великий князь отдал в распоряжение монахинь после сражения с тем, чтобы разместить в нем раненых, тысячами лежавших на голой земле под открытым солнцем.

– Проклятые крыжаки! – простонал в забытьи Кароль Радзивилл, словно точившая его изнутри ненависть к крестоносцам пробилась наружу при одном лишь упоминании имени Карла Ротенбурга.

– О Господи! – сказал Витовт, отнимая руку от усов и прижимая ее ко лбу, словно у него внезапно разболелась голова. – Господи всемогущий! Есть ли предел человеческой низости и подлости! Есть ли предел терпению твоему, Господи!

Эвелина удивленно смотрела на него, не понимая причин глубокого отчаянья, явно прозвучавшего в голосе великого литовского князя.

– Что, черт возьми, происходит? – тихо спросил Карл Ротенбург, приближаясь к Эвелине. – Вы читали это письмо?

Эвелина отрицательно покачала головой.

– Вы знаете барона фон Ротенбурга? – неожиданно обратился Витовт к Эвелине.

Эвелина взглянула на Карла и сказала:

– Да, ваша светлость.

– Что конкретно вы о нем знаете? – придвинувшись ближе к Эвелине, с каким-то болезненным любопытством, спросил могущественный владыка Литвы.

– Немного, – тщательно подбирая слова, медленно сказала Эвелина. – Я знаю, что ради того, чтобы вытащить барона из ольштынской тюрьмы, князь Острожский в свое время рисковал головой.

– Вы знаете, почему?

– Нет, ваша светлость.

Как показалось Эвелине, Витовт облегченно вздохнул.

– Вы знакомы с ним лично? – через минуту снова спросил он.

На лице Эвелины отразилось недоумение.

– Да, ваша светлость, – тем не менее, снова ответила она. – Мой муж и барон Ротенбург были хорошими друзьями.

– Даже так! – пробормотал великий князь как бы про себя. – Порази меня Вижутас, если я понимаю, откуда он это узнал. Не от Нариманта же, в самом деле!

Он на некоторое время замолчал, погрузившись в раздумья. Глядя на бледное, воспаленное лицо Кароля Радзивилла, Эвелина тоже молчала. Когда через несколько минут великий князь заговорил, и заговорил снова о Ротенбурге, Эвелина по-настоящему забеспокоилась.

– Что-то этот мальчишка-оруженосец куда-то пропал! Вы случайно не в курсе, дорогая княгиня, барон фон Ротенбург уцелел в сражении? Вы видели его после битвы?

– Да, ваша светлость, – снова повторила Эвелина и выразительно посмотрела на Карла.

Тот пожал плечами и замотал головой, пытаясь выразить ту простую истину, что он не имеет ни малейшего подозрения, зачем он так срочно понадобился великому князю и не имеет за душой никакого проступка, которого мог бы стыдиться.

– Черт побери! – восхитился тем временем Витовт. – Вы чем-то похожи на Корибута. Он всегда все знал, и знал гораздо лучше, чем остальные из моего окружения.

– Почему вы говорите о князе в прошедшем времени? – подняв на него глаза, спросила Эвелина.

Великий князь, никогда не отличавшийся сдержанностью и хорошими манерами, заглянул в ее чистые, прозрачные, серо-голубые глаза, прекрасное бледное лицо Богородицы и, что случалось с ним крайне редко, помедлил с ответом, а заговорив, попытался выразить свою мысль не с присущей ему прямотой военного, а скорее в духе уклончивости кузена Ягайло, которую всегда от всей души ненавидел:

– У вас есть основания говорить о нем в настоящем времени?

– У меня нет оснований говорить о нем в прошедшем! – спокойно сказала Эвелина, не сводя своих волшебных чистых глаз с лица великого князя. – Пока тела Острожского не нашли, никто и никогда не заставит меня поверить, что он мертв!

Великий князь растерянно кашлянул и вспомнил о предмете разговора до обсуждения этой щекотливой, на его взгляд, темы. Он собственными глазами видел упавшего, сраженного сразу несколькими отборных тяжелых рыцарей легковооруженного Острожского, поведшего в смертоносный бой литовские и русские полки после его, Витовта, отступления, но предпочел сейчас не напоминать этого прекрасной золотоволосой княгине, чей рассудок едва не повредился от горя.

Вместо этого он снова задал вопрос о Ротенбурге.

– Если вы так уверены, что барон фон Ротенбург выжил, вы, случайно, не знаете, где его можно найти?

Эвелина вздохнула и поднялась на ноги, потому что Кароль Радзивилл снова впал в беспамятство, и теперь его можно было доверить заботам молчаливой монахини, а самой начать думать о том, чтобы вернуться в польский стан к началу аудиенции с королем.

– Он за вашей спиной, ваша светлость, – не глядя больше на Витовта, сказала она. – Разрешите мне покинуть вас, князь?

– Конечно, идите, – проговорил Витовт машинально, еще не воспринимая до конца смысл сказанных ею слов.

А затем, поняв, что она сказала, быстро обернулся и увидел Карла, который со своего места мог хорошо слышать последние слова Эвелины и, справедливо рассудив, что иного выхода у него нет, двинулся навстречу великому князю.

– К вашим услугам, ваша светлость! – склонив голову, сказал он.

Витовт пристально смотрел на него, в то время, как в мозгу его явственно всплыли, словно выжженные каленым железом, слова короткой записки Острожского: «На шее барона Карла фон Ротенбурга два креста. Один из них одел ему князь Наримант в 1390 году перед сражением, в котором погибли все, кто знал его тайну, кроме шестилетнего мальчика, его сына. Второй – копия того, что принадлежит его отцу, которого он не знает, но который, я уверен, сумеет опознать крест».

– Покажите мне ваш нательный крест, барон, – немного резче, чем намеревался, от волнения, произнес великий князь.

Темно-янтарные, почти медового цвета, глаза Карла фон Ротенбурга несколько секунд неотрывно смотрели в желтые рысьи, хищные, прищуренные глаза великого князя. Слова Витовта звучали приказом. Карл поколебался, но все-таки расстегнул пуговицы камзола и выковырнул из-под рубашки свой нательный крест. Великому князю хватило секунды, чтобы рассмотреть его.

– Другой! – еще более резко потребовал он и, не дожидаясь, пока барон вытащит на свет божий серебряную цепочку со вторым крестом, которую он сразу же заметил на его шее через ворот распахнутой рубашки, он подошел к нему почти вплотную, и своей рукой, затянутой в темную кожаную перчатку, резким движением выдернул из-под одежды крест.

Карл в растерянности смотрел, как приоткрылся в немом изумлении рот великого князя.

– Этого не может быть! – тут же выпалил Витовт ему в лицо.

– Как пожелаете, ваша светлость, – невозмутимо ответил Карл фон Ротенбург, начиная смутно догадываться, в чем дело.

– Нет, постой! – Витовт снова поднес крест к своим глазам. – Это ваш крест? Вы уверены?

– Абсолютно! Он был на моей шее всегда, – вежливо ответил Карл фон Ротенбург, делая шаг назад в тайной надеже на то, что князь выпустит его крест из своих пальцев, и жесткая, крепкая, довольно толстая и тяжелая, старинной работы цепочка, перестанет резать ему шею и душить его.

Витовт и в самом деле разжал пальцы, позволив молодому человеку освободиться. «Значит, боярин Верех был прав! – лихорадочно думал он. – Это, несомненно, крест моего старшего сына, да и как можно забыть, или с чем-либо перепутать легендарный крест Гедемина! Его носил на шее мой отец, затем я, а в день рождения своего первенца одел на шею ему. Выходит, Корибут обо всем знал, знал и не сказал мне ни слова! Даже не обмолвился никогда! Впрочем, что бы это изменило? – внезапно подумал он. – Я не могу признать этого парня своим сыном и наследником. По легенде, он умер, зверски умерщвленный крестоносцами, да он и сам крестоносец, он всегда будет крестоносцем в глазах литвинов. Господь спас ему жизнь, но как сын и наследник он для меня потерян!»

«Должен ли я сказать о нем Анне? – его мысли приобрели уже совсем другое направление. – И что мне с ним, черт возьми, делать? Я не могу оставить его просто так! Возможно, он мой сын, мой несчастный Витень! А возможно, и нет! На нем лишь копия креста Гедемина. Настоящий крест был у Нариманта, и, следовательно, теперь он у Острожского. Вот кого я бы без колебаний признал своим сыном и провозгласил своим наследником завтра же!».

– Его светлость князь Кароль Радзивилл только что отдал богу душу, – нарушил тишину бесстрастный голос монахини, после чего она тихо забормотала молитвы.

– Бедная Эльжбета! – тихонько сказала Эвелина, перекрестившись, с горечью заметив, как вертикальная морщинка пересекла чистый лоб Карла.

– Эльжбета Радзивилл? – переспросил великий князь, оторвавшись от своих мыслей, словно проснувшись, и в глазах его вспыхнула искра вдохновения.

Конечно же! Он знал теперь, как распутать все это запутанное дело к всеобщему удовлетворению!

– Кажется, я слышал что-то об Эльжбете Радзивилл, связанное с вашим именем, барон, – повернулся он к Карлу.

– Кароль Радзивилл не дал нам разрешения на брак, – с горечью пояснил великому князю барон фон Ротенбург.

– Вы просили у него ее руки? Он был, если не ошибаюсь, единственным оставшимся в живых мужчин этой ветви Радзивиллов?

– Да, единственный, – все с тем же выражением непоправимой потери подтвердил Карл фон Ротенбург. – И я бы предпочел, чтобы он остался жив! Тогда бы у меня оставалась надежда, что в один прекрасный день его сердце смягчится от страданий Эльжбеты и моего искреннего желания сделать для нее все, что в моих силах и больше.

Витовт смотрел на него с удивлением. Он никогда не слышал о том, чтобы Эльжбета Радзивилл как-то отличала кого-либо из литовского окружения ее брата. Сейчас, когда он уже нашел решение, вся ситуация показалась ему даже забавной.

– Вы хотели бы пойти ко мне не службу, барон? – спросил он с ноткой гордости за свою репутацию и положение, которыми был обязан никому иному, ни черту, ни богу, а только себе самому.

Карл и Эвелина обменялись быстрыми выразительными взглядами.

– Соглашайтесь, Карл! – тихо сказала Эвелина. – Вам несказанно повезло. У Витовта репутация справедливого и щедрого государя. Если вы храбры и преданны, он наградит вас по заслугам, независимо от того, откуда вы пришли. С вашим военным искусством, отвагой, преданностью долгу у вас есть надежда в один прекрасный день стать богатым и влиятельным человеком в Литве, и тогда уже снова просить у князя руки Эльжбеты Радзивилл!

Насмешливый взгляд и полупоклон, который отвесил Эвелине великий князь, заставили ее грустно улыбнуться, вновь вспомнив мужа, который, несомненно, приобрел многие привычки и даже выражения великого князя, служа в юности под командованием Витовта в Литве.

– Почему бы и нет? – между тем, задумчиво сказал Ротенбург. – Война, судя по всему, еще не закончилась, стало быть, у меня есть реальный шанс отличиться и заслужить вашу милость, князь. Я с благодарностью принимаю ваше предложение и признаю в вас моего суверена!

Карл обнажил из ножен свой меч, взял его пальцами обеих рук за клинок, так, что острое лезвие лежало плоско, удерживаемое кончиками его пальцев, и, опустившись на одно колено перед великим князем, на вытянутых руках протянул ему свой меч.

Витовт взял предложенный ему в знак службы и повиновения тяжелый двуручный меч Карла, с которым барон никогда не расставался, и кончиком его острия попеременно коснулся по очереди его плеч, головы и сердца, а потом воткнул меч острием вниз у ног коленопреклоненного молодого человека.

– Отныне вы мой вассал, барон! – торжественно сказал он. – Служите мне честью и правдой, и вы не пожалеете об этом. Для начала, в знак моего особого расположения к вам, причину которого знал лишь князь Острожский, и знаю отныне я один, вы получите владения и место в моей свите, которое занимал пан Кароль Радзивилл. Я лично готов благословить ваш брак с Эльжбетой Радзивилл. Титул князя Радзивилла вы получите через брак с нею.

– Не благодарите меня! – тут же со смехом воскликнул он, взглянув на ошарашенное лицо Карла, только что успевшего подняться с колен. – Я только восстанавливаю справедливость! Все остальное зависит от вас.

В шатер влетел, словно задутый ветром, один из посыльных короля Владислава Ягелло, держа в руках кипу свернутых свитков с печатями короля.

– Ваша светлость господин великий князь! – с поклоном сказал он, – его величество король Владислав Ягелло просит вас пожаловать в его штаб. Он хочет уточнить списки раненых, убитых и пленных с обеих сторон, и умоляет вас присоединиться к нему во время поминальной службы о погибших.

Витовт закатил глаза, показывая, что он думает о слушании еще одной мессы в обществе короля, но сделал это так, что его могли видеть только Карл и Эвелина, а затем, отослав посыльного и уже собираясь покинуть шатер, обратился к Карлу:

– Приведите себя в порядок и отправляйтесь в мой стан, барон. Возможно, вы будете мне нужны уже сегодня вечером.

– А вас, сударыня, – сказал он, обращаясь к Эвелине, – я тоже надеюсь увидеть сегодня вечером в шатре Ягайло. Я думаю, у короля есть, что вам сказать!

– Что вы имеете в виду, ваша светлость? – встревожено спросила Эвелина, чувствуя недоброе.

– Кажется, я слышал, что поляки нашли тело Острожского.

«Это не может быть князь!» – думала Эвелина, с ужасом рассматривая гору свеженарубленного мяса, которая лежала на темном походном плаще Острожского, расстеленном на ровном месте в тени под двумя качающимися на ветру березами на поле у Стембарка.

Княжич Александр Мазовецкий подвел ее к ней уже полчаса тому назад, а она все также изумленно смотрела на изувеченный труп, не в силах пошевелиться.

«Это может быть кто угодно, но не он! – снова и снова повторяла себе она. – В нем нет ничего, что указывало бы на то, что это останки Острожского, за исключением того, что они лежат на его плаще.… На нем была его миланская кольчуга! – вспомнила она, – он никогда не расставался с ней. Я должна быть сильной! – напомнила она сама себе. – Я вмешалась в мужское дело и, как справедливо заметил Острожский, должна вести себя как мужчина, а не слабонервная барышня. Я должна осмотреть труп. Прежде всего, я уверена, что это не князь. Так мне будет немного легче».

Она опустилась на колени перед горой развороченного мяса, от которой шел сладковатый запах смерти и начала внимательно вглядываться, пытаясь различить в трупе хоть какие-то черты человека.

– Господи Иисусе! – сказал, отворачиваясь от наблюдения прекрасной молодой женщины, опустившейся на колени перед трупом мазовецкий княжич Александр, обращаясь к безмолвно стоявшему рядом с ним пану Завише Чарному. – Эта девушка не только потрясающе красива, у нее мужественное сердце и твердый характер!

– И еще более твердая рука, – добавил пан Завиша, вспоминая, как сражался гибкий, тонкий юноша бок о бок с великолепным в бою князем Острожским, владевшим, как немногие из поляков, искусством сражения одновременно двумя мечами.

– Не понимаю, что случилось с князем, – помолчав, сказал, нахмурив брови, он. – Как это он позволил себя убить?

– Ты думаешь, это Острожский? – кивнув в сторону останков на походном плаще князя, спросил у пана Завиши княжич Александр.

– Бог его знает, – покачал головой в ответ тот. – Я бы за это не поручился.

– А княгиня? – снова указывая глазами в том же направлении, спросил мазовецкий княжич, и не договорил до конца.

– У девочки сердце, как камень.

Пан Завиша нахмурился, чтобы гримаса сострадания к коленопреклоненной фигуре молодой женщины, укрытой волнами распущенных светлых волос, застывшей возле тела убитого воина, словно олицетворение вечной женской скорби, не исказила черт его жесткого, словно продубленного ветром лица.

– Что она делает? – глотая вставший поперек горла ком от набухших внутри слез сострадания, спросил, подъезжая к ним, пан Повала из Тачева, чрезвычайно чувствительный к виду женских слез, и еще более – к слезам молодой жены князя Острожского, красота которой поразила его глубоко в сердце еще со времен королевского приема в Кракове, а мужество и отвага, проявленные ею на поле боя, вознесли на недосягаемый пьедестал. – Может быть, нам стоит вмешаться? Сил моих больше нет на нее смотреть!

– Постой, Повала!

Пан Завиша Чарный остановил двинувшегося было к месту нахождения Эвелины рыцаря одним движением руки. Он внимательно смотрел на Эвелину, в полном молчании продолжавшую свой ужасный крестный путь опознания трупа.

– Похоже, она пытается раз и навсегда установить для себя, принадлежат ли эти останки князю Острожскому или нет. И я готов поручиться своей честью, что, когда она составит свое мнение, я соглашусь с ним с закрытыми глазами. Девочка не выглядит слабонервной дурочкой. Давайте дадим ей закончить…

Княжич Александр и пан Повала из Тачева, бросив последний взгляд на светловолосую голову Эвелины, с неохотой отвернули прочь своих конец и последовали за паном Завишей Чарным.

«Лица нет, и головы, собственно, тоже», – Эвелина впала в странное состояние, подобное оцепенению, распространявшееся, между тем, только на ее чувства, и словно заморозившее их вместе с сердцем, в то время как голова ее оставалась горячей, и мозг работал четко и ясно. Клок волос – это все, что мы имеем в этой части.… Успокойся, дура! – тут же приказала она сама себе, – ты же знаешь, что это не Острожский!»

Что у нас дальше? Остатки кольчуги.… О господи, кольчуги! Не лат, как у большинства польских рыцарей, а кольчуги… какую всегда предпочитал Острожский на манер крестоносцев, не связывающую движений и более прочную. Немедленно остановись! – сердито приказала она самой себе, почувствовав прокатившийся по телу озноб. – Это может быть кто угодно, даже рыцарь-крестоносец! Поляки притащили мне лишь один из неопознанных трупов. Успокойся и продолжай! Кольчуга из мелких и крепких колец, порубленных в нескольких местах. Вполне может быть крестоносцем. На руках толстые полоски стали, скрепленные на локте, почти нетронутые и неповрежденные в схватке. От локтя идет еще одна полоса, заканчивающаяся перчаткой. Эвелина вспомнила гибкую кисть князя с длинными сухими пальцами, без каких-либо украшений на ней, за исключением кольца с голубым камнем и эмблемой Анжуйского дома на оборотной стороне. Князь никогда не расставался с ним, и однажды, давным-давно, еще во время пребывания в замке, на вопрос Эвелины ответил, что это кольцо его отца. Немного позднее, увидев оборотную сторону кольца, и узнав эмблему Анжуйского королевского дома, Эвелина была удивлена, она сразу же подумала, что слухи о родстве королевы и этого литовского племянника короля, видимо, не были лишены под собой оснований.

Конечно же! Она должна снять перчатку с руки трупа. И вопрос решится сам собой. Эвелина попробовала было стянуть перчатку голыми руками, но сталь доспехов была слишком крепкой для ее пальцев. Тогда она поднялась на ноги и растерянно огляделась по сторонам. Вокруг не было ни души. Ветер трепал свесившиеся почти до земли ветки молодой березы, хлопал незакрепленным концом плаща, на котором лежал бездыханный труп. Невдалеке виднелись лишь силуэты монахинь ближайших монастырей, склоненные над телами в поисках раненых или отпевавшие мертвых.

Отчаявшаяся Эвелина подняла с земли камень и, снова присев перед трупом, стала методично стучать им по застежке цельной железной перчатки, защищавшей руку трупа во время боя, пытаясь отбить крепления и освободить рукавицу.

«Господи, что я делаю! – стонала и молилась одновременно в душе она. – Прости меня, Господи, но я не могу иначе. Я должна знать наверняка!».

С тихим звоном тяжелая пластина отлетела в сторону. Затаив дыхание, Эвелина смотрела на освобожденную от крепления перчатку правой руки трупа. Еще одно движение, и она будет знать наверняка, князь это или не князь. Она перевела дух, перекрестилась, нервно облизнула губы и быстро сорвала перчатку с руки трупа. Увидела сильную, крепкую мужскую кисть с длинными пальцами и почти без обычных драгоценностей, а потом перед ее глазами мелькнуло серебряное кольцо с голубым камнем.… И в ту же секунду земля завертелась перед ее глазами с все ускоряющейся быстротой и поплыла все дальше и дальше, пока не исчезла совсем…

– Александр, веди себя прилично! – проворчал пан Повала, обращаясь к мазовецкому княжичу, продолжавшему оглядываться в сторону одинокой березки, дрожавшей на ветру, все время, как они ехали в противоположном направлении, в сторону польского обоза. – В конце концов, она жена твоего кузена!

– Возможно, уже вдова, – со вздохом сказал княжич Александр, в очередной раз оборачиваясь назад. – Повала! – тут же закричал он. – Я не вижу ее! Она упала!

– Посмотри, как следует, кавалер! – недовольно отозвался поляк, тем не менее, останавливаясь.

– Клянусь ранами Христовыми, она упала! – вскричал княжич Александр, взглянув внимательней и, пришпорив коня, поскакал назад, не обращая внимания на окрики обоих поляков.

Пан Завиша Чарный и пан Повала из Тачева взглянули друг на друга, без слов развернулись и побежали вслед за ним. Когда они вновь оказались у трупа князя, над распростертой на траве фигурой Эвелины склонился уже не только мазовецкий княжич, но и пожилая монахиня, поспешившая на его отчаянные крики о помощи.

– Бедная девочка! – прошептал пан Завиша пану из Тачева, указывая глазами на снятую с руки трупа перчатку. – Она, наверное, опознала его…

– Бедной девочке неплохо бы быть поумней в ее положении, – низким голосом сказала монахиня в ответ на несколько сумбурные восклицания польских рыцарей, спрашивающих наперебой, что случилось с княгиней и не ранена ли она, к их ужасу, легонько похлопав Эвелину по щекам.

Когда темные ресницы Эвелины дрогнули, и она открыла глаза, в первую минуту она не могла понять, что с ней и где она находится. Затем взгляд ее упал на бренные останки, по-прежнему покоящиеся на плаще князя Острожского, рядом с которыми, в тени березы, уложила ее монахиня.

– Завиша! – сказала она, поднимая глаза и обращаясь только к польщенному этим пану из Гарбова. – Завиша, это не Острожский! Это не его кольцо!

– Иезус Крайст! – воскликнул пожилой поляк с чувством, и, к негодованию остальных, подхватил Эвелину на руки и закружил вокруг себя.

– Черт бы тебя подрал, Завиша! Что ты вытворяешь! – возмущенно закричал пан Повала из Тачева, встревоженно глядя на побледневшее лицо Эвелины, которая, смеясь от облегчения, приложила руку к глазам и снова покачнулась, когда устыженный поляк поставил ее на ноги. – Она едва жива от усталости, волнений, может быть, страдает от потери крови от этих проклятых мелких ран, которые сразу то и не заметишь, а крови от которых выходит ведро.

– С барышней все в порядке, – уверила его монахиня, подбирая подол своей рясы, чтобы вернуться к тем, чьи души сейчас нуждались в ее опеке. – Только ей сейчас надо не на конях скакать или по жаре лазить между разлагающимися трупами, а в уютном домике в тенечке попивать лимонад. Потому что при ее хлипком сложении первые месяцы беременности самые опасные.

Эвелина выпрямилась и напряглась, как струна.

– Что ты сказала, монашка? – еще больше побледнев, так, что лицо ее стало бледно-синеватого оттенка, отчего серые глаза казались неимоверно большими и глубокими, прошептала она вмиг пересохшими губами.

Понимающе покачав головой, монахиня уже более мягко проворчала:

– Отправляйся домой, маленькая дурочка! И моли Господа о том, чтобы в положенный срок у тебя родился здоровый ребенок!

– Этого не может быть! – вскричала Эвелина, опираясь на руку пана Завиши из Гарбова.

– Ты не похожа на слабонервную идиотку, – скзала монахиня, подбирая полы своей рясы, чтобы отойти от Эвелины в поисках других раненых. – Впрочем, может быть, я и ошибаюсь. Время покажет.

Конец первой книги