Читать книгу "Закованные в броню"

Армия разразилась восторженными криками и рукоплесканиями, и все уже с нетерпением ожидали, что долгожданный сигнал к началу боя будет отдан сейчас же, немедленно.

Но ничего не произошло. В томительном ожидании прошло еще полчаса. Люди начали волноваться, в то время как король дал знак архиепископу Гнезненскому и епископу Познанскому приготовиться служить еще одну мессу.

В половине девятого неподвижные ряды крестоносцев внезапно дрогнули, и от них отделились два рыцаря. В белых плащах с крестами, на белых лошадях, вооруженные как для битвы, но с белым знаменем парламентариев, они поскакали по направлению к польскому флангу союзного войска. Когда они приблизились на расстояние примерно в 29 ярдов к первому ряду Большой Краковской хоругви, стоявшей впереди остальных, всадники остановились, и один из них крикнул в полный голос:

– Литвины и поляки, герцоги Витовт и Ягелло! Сколько еще вы собираетесь стоять здесь и смотреть на великую армию крестоносцев? Может быть, вы опасаетесь выйти из кустов, в которых вы прячетесь, и сразиться с нами, согласно традициям, принятым в христианских государствах? Или причиной вашей нерешительности является отсутствие или недостаток у вас военного оружия? В таком случае, наш доблестный магистр посылает вам дополнительное оружие!

С этими словами они размахнулись и одновременно бросили свои собственные мечи, направленные в землю острием вниз, так, что они, задрожав, воткнулись в землю буквально в нескольких шагах от первого ряда польских полков.

– Один из герольдов принц Казимир Штеттинский33
  Один из польских князей, выступавших на стороне Тевтонского Ордена.


[Закрыть]! – сказал возле уха Эвелины вездесущий и всезнающий пан Збышек из Олесницы.

Подождав некоторое время, пока в рядах поляков стихнет ропот, вызванный столь вызывающим поведением крестоносцев, один из герольдов, в котором дальнозоркий пан Олесницкий по гербу с изображением грифа на белом поле безошибочно узнал принца Казимира Штеттинского, поднял руку, призывая к тишине. Когда поляки, застыв в тяжелом, напряженном молчании, приготовились его слушать, он таким же громким и ясным голосом продолжал по-польски:

– Если же вы, герцоги Витовт и Ягелло, обеспокоены тем, что в лесу, в который вы себя загнали, вам недостаточно места для маневра, наш великодушный и благородный даже к язычникам магистр сказал, что он готов отвести все наше войско на милю назад, чтобы дать вам больше места!

При этих словах теперь уже второй рыцарь, с гербом, изображающим черного орла на желтом поле, взмахнул рукой, закованной в броню перчатки, и взглядам союзной армии вновь представилось поразительное зрелище. Все как один, словно по неслышной команде, войска крестоносцев одновременно развернулись, и строго сохраняя боевые порядки, отошли на милю назад.

– Это Конрад Белый Котнер! – мрачно сказал Эвелине пан Збышек Олесницкий, – он единственный из всех князей Силезии, сочувствующих крестоносцам, со своими войсками лично участвует в походе великого магистра.

В первых рядах Краковской хоругви послышались сдавленные проклятия и крики ярости. С трудом преодолевая психический гипноз происходящей на ее глазах сцены, Эвелина вытянула шею, чтобы посмотреть, что происходит, но единственное, что ей удалось увидеть, была широкая спина пана Зындрама, горячо увещевавшего пана Завишу Чарного не кипятиться и приберечь весь свой запал для битвы.

– Когда она будет, эта битва! – кричал в ярости гарбовский пан. – Сначала одна месса, потом другая, теперь проклятые крыжаки опозорили нас бранными словами, а в следующий раз что, мочиться на нас начнут?! И вы прикажете мне это терпеть?! Я не святой, как некоторые! Я всего лишь воин, воин с честью и сердцем воина, а не трусливого зайца!

Эвелина повертела головой по сторонам и неожиданно для самой себя увидела возле короля Владислав Ягелло, буквально в нескольких метрах от нее самой, сухопарую фигуру великого литовского князя.

– Сцена вполне в духе герцога фон Юнгингена, – услышала она среди других голосов знакомый насмешливый голос князя Острожского, обращенный к Витовту. – Весьма чувствительно и по-рыцарски благородно, вы не находите? Словно мордой в грязь, но как изящно! Мне всегда казалось, что именно это замечательное качество так ценит в крестоносцах моя дорогая тетушка, плоцкая княгиня Александра!

Великий князь сухо рассмеялся.

– Так вот откуда у вас это восхитительное умение говорить гадости под маской комплиментов? Вы способный ученик, князь! Это я, грешный, сколько с ними не общаюсь, так и не могу научиться всем этим трескучим фразам и умением вставать в эффектную позу.

– Зато вы научились у них воевать! – спокойно отозвался Острожский.

Конец этой примечательной беседы Эвелине дослушать не удалось. Оставшийся на протяжении всей речи герольдов абсолютно невозмутимым, король Владислав Ягелло, по натуре человек весьма вспыльчивый и нервный, на сей раз проявил просто изумительную выдержку. Подождав, пока крики и волнение, вызванные словами крестоносцев в рядах союзной армии, стихнут, он послал своих свитских, одним из которых оказалась Эвелина, поднять оружие. Выдергивая из земли тяжелый двуручный меч крестоносца, Эвелина краем глаза увидела кривую ухмылку, блуждающую по лицу силезского князя.

Король принял у пана Збышека, поднявшего второй меч, увесистый клинок, и медленными, картинными движениями, рассчитанными на аудиторию, тщательно очистил его от прилипших на конце лезвия комочков сырой земли. Потом поднял темноволосую голову, и глаза его устремились прямо в глаза принца Казимира Штенттинского. Несколько секунд он буравил его взглядом, а затем снова посмотрел на сверкнувший в лучах солнца клинок, и громким ясным голосом сказал:

– Передайте своему магистру, что я принимаю оба меча и его выбор позиций. И вверяю себя воле Божьей!

– Тебе бы тоже неплохо довериться воле Божьей, предатель! – неожиданно прозвенел в установившейся тишине по-юношески звонкий голос. – Особенно после того, как ты лишился своего оружия!

С лица князя Конрада Белого Котнера сползла ухмылка. Он побледнел и с суеверным ужасом уставился в бледное лицо молоденького оруженосца, поднявшего с земли его меч. Принц Казимир Штеттинский также почувствовал себя неуютно.

Герольды развернули коней и, поскольку их миссия была завершена, ускакали в сторону крестоносцев.

– Кто это у нас такой храбрый?! – обернувшись к своей свите, зловеще спросил король после того, как герольды скрылись из виду. – Кто это сказал?!

Замирая от ужаса перед тем, что она наделала, Эвелина, тем не менее, вскинула голову и шагнула навстречу королю, преклонив перед ним колено.

– Я, мой государь!

– Подойди ко мне, – коротко сказал король Владислав.

Поднявшись с земли, Эвелина подошла ближе к королю Владислав Ягелло и снова преклонила перед ним колено. Она не видела, как к ее хрупкой фигурке были прикованы глаза многих из знатных рыцарей и принцев, таких как пан Завиша Чарный, князь Острожский, пан Повала из Тачева, пан Лис из Тарговиска и даже сам пан Бжезинский. Каждый из них по своим личным причинам был обеспокоен тем, что Ягайло хочет наказать дерзкого мальчишку, сбившего спесь с польских принцев, воющих на стороне крестоносцев.

– Кто ты такой? – ворчливо спросил король.

– Эван, племянник и оруженосец князя Острожского, – стараясь, чтобы ее голос не дрожал, сказала Эвелина.

– Один из Корибутов!

Эвелина кивнула.

– Если ты хочешь наказать парня за длинный язык, – неожиданно вмешался великий князь, – то лучше отдай его мне, кузен! Я люблю языкастых.

– Какого полка? – спросил король, все также обращаясь к Эвелине.

– Свитский, – опередил Эвелину пан Бжезинский. – Оставлен князем на попечение пана Збигнева Олесницкого, вашего секретаря. Шустрый парнишка.

– Зачислите его в мою свиту официально! – неожиданно для Эвелины и всех остальных сказал Владислав Ягелло, глядя сначала на нее, а потом на князя Острожского, который оказался стоящим за ее спиной. – Надеюсь, князь не возражает?

– Сочту за честь, ваше величество, – поклонился Острожский.

Затем, обернувшись к Эвелине, в то время как внимание всех остальных было отвлечено явными приготовлениями к началу битвы, которые делал король, он наградил ее таким взглядом, что Эвелине захотелось провалиться сквозь землю.

Прошло еще полчаса.

Свита короля покинула передние ряды польского войска и переместилась по направлению к озеру Любень, заняв позицию примерно на одинаковом расстоянии между обозом и основными силами армии, на невысоком холме возле деревни Ульново, где король Владислав Ягелло решил устроить свой наблюдательный пункт. Отсюда он мог прекрасно наблюдать за развитием боя и использовать тактические маневры.

Вопреки европейской моде лично сражаться в рядах своих войск в решающих сражениях, мудрый и осторожный король придерживался тактики, заимствованной у татар – расположив свой штаб на холме, быть готовым в случае победы примкнуть к армии, а в случае поражения, просто повернуть в другую сторону и отправиться вербовать себе новых людей.

Место для наблюдательного пункта было выбрано превосходно. С довольно высокого, но пологого холма, возвышавшегося над поросшей мелколесьем равниной, Эвелина могла прекрасно видеть прямо перед собой колышущееся море польской армии, а чуть правее – полки союзников. Из путаных, но довольно понятных объяснений пана Збышека она поняла, что на левом фланге, кроме поляков, стояли чешские наемники и добровольцы, а также добровольцы из моравов и молдаван. На правой стороне, у великого литовского князя, в последовательности, соответствующей их близости к польской армии, расположились русские, литовцы и, на самом правом краю, татары Джелаль-эд-Дина.

Крестоносцы выстроились точно напротив союзной армии, между видневшимися на горизонте деревнями Стембарком и Людвигово. Перед внушительной армией, одетой во все белое, вытянулась полоса пушечных жерл, за которыми виднелась пехота и лучники. Против польских полков стояли силы Ордена под предводительством самого великого комтура, Куно фон Лихтенштейна, Эвелина отчетливо видела Большую хоругвь его комтурства – знамя с широкой белой полосой на красном поле.

Напротив литовцев также стояли регулярные силы Ордена, по крайней мере, первая хоругвь, герб которой Эвелина смогла различить, имела знаменем широкий черный крест на белом фоне, и предводителем ее обычно являлся великий маршал Ордена.

– Точно, – скупо подтвердил наблюдения Эвелины неулыбчивый князь Федушко. – Скорее всего, это и есть силы великого маршала Фридриха фон Валленроде.

– Но он же умер! – от неожиданности подобного заявления, сделанного самым что ни на есть будничным тоном, но от которого у Эвелины перехватило дыхание, громко выкрикнула она.

Пан Збышек удивленно оглянулся на нее, но промолчал.

– Ничего подобного, – сказал князь Федушко, с искрой вспыхнувшего в его глазах интереса посмотрев на Эвелину. – Откуда вы это взяли, молодой человек?

«Я сама это видела! Своими собственными глазами!» – чуть не закричала в полный голос Эвелина, но тут же моментально опомнилась и нашла в себе силы ничего не значащим жестом пожать плечами:

– Кто-то упоминал при мне об этом…

– Сплетни! – убежденно сказал чешский князь. – Впрочем, возможно вы слышали о смерти на рыцарском турнире другого Валленрода, гневского комтура.

Стараясь успокоить бешено застучавшее сердце, Эвелина сглотнула, облизала пересохшие губы и внезапно осипшим голосом подтвердила:

– Да, наверное. Я припоминаю, что речь шла о Валленроде, но не знала, что их было двое.

Король неожиданно обвиняющим жестом вытянул вперед правую руку и выкрикнул, словно условный сигнал атаки:

– Литва самовольно вступила в бой!

Затем, на глазах у изумленной Эвелины, вперед на гарцующем коне вынесся сам великий князь Витовт, возглавивший наступление литовской и татарской конницы. В отличие от своего предусмотрительного кузена, великий литовский князь всегда шел в наступление в первых рядах своего войска, ибо свято верил в идеалы рыцарской доблести и неуязвимости героев.

– Краков – Вильна! – все-таки произнес условленный сигнал к атаке король, сознавая, что ничего уже нельзя изменить.

И сейчас же, словно угадав эти слова по движению его губ, что было совсем уж невероятно на таком расстоянии, над рядами литовских и русских полков великого князя пронесся сильный голос, подобный рыку льва, голос великого князя:

– Ли-и-и-и-и-и-и-тва-а-а-а-а-а-а-а-а!

Томительное ожидание закончилось.

Глава 4
День 15 июля 1410 г

Полдень,

Поле Грюнвальда

События начали разворачиваться с пугающей быстротой и хаотичностью, напоминая Эвелине дурной сон. Устрашающие бомбарды великого магистра успели выстрелить дважды и практически не причинили вреда литовской и татарской коннице Витовта, рассыпавшейся по полю и несущейся навстречу инфантерии Ордена с гиканьем и свистом, подняв наизготовку мечи, и неостановимым потоком выпуская стрелы. Бело-красные стяги с изображением Погони, надутые ветром, как паруса, хлопали над их головами. В одно мгновение сметя и уничтожив обслугу пушек, ставших, таким образом, совершенно бесполезными, легкая кавалерия великого князя, ободренная первым успехом, устремилась прямо на пехотинцев.

За 20 —30 шагов до стройных рядов рыцарской пехоты, специально тренированной для борьбы с легкой кавалерией литвинов, заученно прикрывшейся от тучи стрел и первого натиска рукопашной битвы, в воздух внезапно взвились сотни татарских арканов, выдернув практически весь первый ряд пехотинцев и дезорганизовав остальных. Вслед за тем дикая конная орда ворвалась прямо в середину построения рыцарской пехоты и вступила с ними в рукопашный бой, круша, рубя и коля все попадавшееся им под руку.

Постояв под их ударами на месте несколько минут, пехотинцы Ордена не выдержали натиска, дрогнули и побежали. В рядах поляков, стоявших на левом фланге и еще не вступивших в бой, послышались одобрительные возгласы и аплодисменты. Эвелина с тревогой смотрела на сражающихся, она толком не представляла себе, где может быть в это время князь Острожский, и безуспешно пыталась разыскать его глазами в пестром клубке легкой кавалерии великого литовского князя.

– Проклятье! – вскричал герцог Ульрих фон Юнгинген, во главе двух своих резервных полков стоявший позади войска крестоносцев и лично наблюдавший за сражением с высокого холма возле Грюнвальда, подобно королю Ягайло.

За его спиной развевалось не ветру белое орденское знамя с черным крестом и черным же орлом посредине.

Он еще раз взглянул на поле боя, чтобы окончательно убедиться в провале артиллерии и пехоты остановить Литву, а затем повернулся к двум высшим военным чинам орденской армии, великому комтуру Куно фон Лихтенштейну и великому маршалу Фридриху фон Валленроде, находившимся подле него.

– Двигайте вперед ваши полки, Валленроде! – решительно приказал он.

– Но наша пехоты будет смята нашей кавалерией, Сир, – осмелился возразить великий маршал, удивленный словами магистра.

– Атакуйте Витовта, маршал! – в гневе закричал Ульрих фон Юнгинген прямо ему в лицо. – Сейчас! Немедленно! Меня не интересует, что будет с этой пехотой! Затопчите их всех насмерть, если понадобится, только остановите Литву!

Раздосадованный маршал Фридрих фон Валленроде развернул коня и поскакал к своим полкам тяжелой рыцарской конницы, чтобы лично повести их в бой.

– Что они делают? – с недоумением спросила Эвелина, обращаясь к пану Бжезинскому, также не отрывавшему взгляда от разворачивающегося на поле захватывающего зрелища.

Медленно и постепенно, все больше и больше набирая ход, чтобы потом прокатиться по противнику как раскаленная лава, сминая и сжигая все на своем пути, навстречу литвинам и татарам, а также убегающей от них пехоте крестоносцев, неумолимо двигалась тяжелая рыцарская конница.

– Вот тебе и блестящий стратег! Вот тебе и лучший военачальник Европы! – откровенно радовался княжич Земовит Мазовецкий. – Вы только взгляните, ваше величество! Герцог фон Юнгинген только что своими руками начал уничтожать свою же пехоту! В самом начале сражения!

Широко открыв глаза, Эвелина напряженно наблюдала, как несчастные ландскнехты, убегающие от диких татар и литовцев, внезапно остановились, пораженные ужасом при виде поднимающейся от земли пыли из-под копыт лошадей собственной кавалерии, несущейся прямо на них. В следующую секунду передние из них были уничтожены ею без остатка. Уцелевшие, при виде этого душераздирающего зрелища, справедливо опасаясь своей тяжелой конницы больше, чем противника, бегом бросились назад, чтобы принять смерть от литовцев и татар. Самые крайние ринулись по направлению к лагерю крестоносцев, и это были те редкие счастливчики, которым удалось спастись.

Король вскинул голову и истово перекрестился.

– Слава Иисусу Христу! – воскликнул он. – Мы победим!

Но когда тяжелая рыцарская конница кончила топтать собственную пехоту, тупой клин традиционного построения тевтонских рыцарей уступом вперед, как нож в масло, врезался в ряды легкой литовской кавалерии Витовта, татарской конницы Джелаль-эд-Дина и прикрывавших их с левого фланга русских полков.

Положение внезапно изменилось. Когда татары увидели несущуюся с холма тяжелую кавалерию крестоносцев, на огромных конях, закованную в броню, облаченную в белые плащи с черными крестами, с пиками наперевес, они снова, еще раз, воспользовались неожиданным для немцев оружием – арканами. Снова первый ряд тяжеловооруженных рыцарей рухнул под копыта огромных тяжелых орденских коней, подобранных специально для того, чтобы выдержать вес закованного в броню рыцаря. Но это была последняя победа кавалерии Витовта.

Перед лицом рукопашного боя, в который храбро и хладнокровно вступили ко всему привычные русские и суровые литвины, татары испугались и побежали назад, оставив на произвол судьбы литвинов и русских. С громким улюлюканьем и боевыми возгласами часть рыцарской конницы погналась за ними, в то время, как основные силы хоругви под командованием маршала Валленроде продолжили упорный и ожесточенный ближний бой с войском Витовта.

Даже с такого дальнего расстояния свита короля, как и заломившая руки в тревоге за жизнь князя Эвелина, слышали стоявший в воздухе неимоверный гул от боевых кличей, криков и воплей сражающихся, ржания испуганных коней, встававших на дыбы и опускавшихся, сбрасывая своих седоков под копыта других лошадей, испуганных ужасными рукопашными схватками, треском ломающихся копий и грохотом от ударов секир и мечей о щиты, окованные или отлитые из целых кусков железа. На фоне всей этой ужасной какофонии звуков Эвелина могла отчетливо различить вполне устойчивый кошмарный писк гудения стрел. То там, то здесь ветер неожиданно взметал полотнища полковых знамен, изредка до ушей в молчании наблюдавшей за схваткой королевской свиты доносилось пение обрывков гимнов крестоносцев, с которым они обычно выходили в бой против язычников – «Да вознесется Христос!». Звон мечей грохотал по полю подобно раскатам грома.

Резервные полки поляков, так и не вступивших пока в бой, и крестоносцев, с застывшим в глазах ужасом наблюдали поднимающуюся к небу пыль, не умолкающие голоса людей, возносивших к небу проклятия и молитвы, сознавая, какой жестокой и ужасной была эта схватка, продолжавшаяся примерно с полчаса.

Наблюдая за развитием событий из своей ставки возле Грюнвальда, герцог Ульрих фон Юнгинген приказал, не глядя, одному из рыцарей своей свиты:

– Отзовите маршала! Он нам еще понадобится.

Через десять минут еще не остывший от ярости сражения великий маршал Ордена Фридрих фон Валленроде вернулся с поля боя и присоединился к свите магистра.

– Татары побеждены, – рапортовал он, – но эти проклятые литвины научились сражаться! Это будет жестокое сражение, мой магистр, до последней капли крови!

– Мы победим! – уверенно и несколько высокомерно сказал Ульрих фон Юнгинген, снова обращая глаза к полю боя, ожидая, наконец, увидеть беспорядочное отступление литвинов.

Но там ничего не изменилось.

– А что, поляки Ягелло все еще чего-то ждут? – снова обернулся он, отыскивая глазами великого комтура Куно фон Лихтенштейна.

– Да, Сир.

– Хорошо. Подождем еще немного. А потом, – по четко очерченным устам герцога фон Юнгингена промелькнула презрительная усмешка, – потом, видимо, все-таки придется на них напасть!

– Берите подкрепления с вашего фланга, господин великий комтур, и разделайтесь с литвинами! – немного погодя приказал он. – Как только они начнут отступать, немедленно ударьте по полякам.

Шел второй час сражения на правом фланге, а поляки все еще не вступали в бой. Великий князь слал гонца за гонцом, король внимательно выслушивал каждого, заверяя, что союзники вступят в бой так скоро, как он сочтет это необходимым, но приказа к атаке не давал.

Эвелина смотрела на хмурое, становившееся все темнее и темнее от гнева и беспокойства лицо воеводы Зындрама из Машковиц, главнокомандующего польской армии, и чувствовала, как холодные щупальца страха заползают все глубже и глубже в ее сердце, вызывая паническое желание закричать, бросить все и убежать куда глаза глядят, лишь бы не стоять здесь рядом с королем в ожидании увидеть, как на ее глазах начнется бойня.

Наконец, король Владислав Ягелло повернулся к своему окружению, все на минуту затаили дыхание, ожидая услышать долгожданные заветные слова, но он будничным тоном сказал:

– Пан епископ, я хочу еще раз отслужить мессу. Просить у Господа нашего прощения за ту кровь, которую проливают сейчас два христианских народа, сражаясь между собой.

Эвелина явственно услышала, как ругается за ее спиной, поминая всех христианских и нехристианских святых, нетерпеливый княжич Земовит.

– Государь! – неожиданно выступил веред обычно сдержанный и молчаливый, никогда не обсуждавший приказы короля пан Зындрам из Машковиц. – Вы не считаете, что пришло время двинуть в бой польские силы? Литовцы изнемогают под натиском крыжаков, и если мы ударим сейчас, мы не только спасем от смерти многие христианские души, но можем также переломить ход сражения в нашу пользу. Ибо, если литовцы отступят или побегут, они оголят правый фланг нашего войска, и тогда магистр ударит одновременно спереди и с правого фланга, а потом, пользуясь случаем, обойдет нас с тыла и затянет петлю.

Он не успел закончить. Из рядов польского войска внезапно донеслись яростные крики: «Измена! Измена!» и, взглянув в том направлении, Эвелина увидела, как отделившись от левого фланга польского войска, быстро убегал в сторону крестоносцев небольшой отряд, численностью примерно в 300 человек.

– Наемники! – сказал пан Бжезинский, внимательно рассматривая их отрядный флажок. – Судя по всему, чехи.

– Дождались! – тяжело уронил пан Зындрам из Машковиц. – Государь, разрешите начать наступление!

– Как же вы будете наступать, – с сарказмом сказал князь Федушко, – если у вас войско разбегается в разные стороны, как зайцы?

– Бегут наемники, – неторопливо объяснил краковский воевода, оборачиваясь к нервному, злому на язык венгерскому магнату. – Чехи. Потому что войско деморализовано долгим ожиданием, и у людей стали сдавать нервы.

– Так это ваша работа! – раздраженно сказал король, недовольный тем, что он вынужден слушать подобные, пусть и завуалированные замечания в свой адрес, вместо того, чтобы обратиться к мессе. – Езжайте к войскам, пан Зындрам, и сделайте так, чтобы их моральный дух укреплялся, поднимаясь все выше и выше, готовя их к грядущим подвигам. А я помолюсь за всех нас и попрошу Господа даровать нам победу!

Пан Зындрам низко наклонил голову, чтобы скрыть свое возмущение словами короля, и отъехал в сторону. Эвелина никогда не видела старого, закаленного в боях известного польского военачальника таким расстроенным. Король, между тем, вошел в палатку, где была расположена его походная часовня и вскоре оттуда донеслись звуки богослужения на латинском языке.

– Если король не даст приказа о наступлении через полчаса, – наклонившись к уху пана Зындрама, сказал подканцлер королевства Польского пан Бжезинский, – то, я думаю, нам надо брать всю ответственность командования на себя.

– Да вразумит его Господь! – с чувством отозвался польский военачальник.

Ждать еще полчаса не пришлось.

Не успел смолкнуть дробный цокот копыт поскакавшего к передовым полкам Большой Краковской хоругви пана Зындрама из Машковиц, как, вздымая на своем пути тучи пыли и извергая во все стороны проклятья на польском и немецком языках, к наблюдательному пункту короля возле Ульново подлетел на запаренном жеребце выскочивший прямо из пекла битвы великий литовский князь.

В первую минуту Эвелине показалось, что во все стороны от него летели ощутимые почти физически электрические искры переполнявшего его негодования.

Витовт был без шлема, который, по-видимому, он сорвал и бросил сразу же после того, как покинул сражение, не заботясь о том, куда, зная, что его все равно потом найдет оруженосец; его длинные густые рыжеватые волосы были взъерошены, янтарные глаза налиты кровью, словно у быка, а подвижное лицо все еще перекошено ожесточением боя, в котором он все еще, по-видимому, мысленно пребывал. В спешке, а может быть, и умышленно, он не вложил в ножны свой меч, и с лезвия клинка, густо обагренного кровью, стекали и капали на траву алые капли крови, рассыпаясь веером во все стороны, когда, потрясая мечом, князь Витовт, подлетев к походной часовне короля, то ли рыкнул, то ли выплюнул короткое и свирепое:

– Где Ягайло?

Онемевшая королевская свита во все глаза смотрела на него, словно проглотив языки. Один вечно недовольный князь Федушко, брезгливо стряхивая со своей начищенной, как пятак, брони крохотные пятнышки попавшей на нее крови, брызнувшей с меча Витовта, ворчливо сказал:

– В своей часовне, ваша светлость.

Великий князь одним юношески гибким движением спрыгнул с седла на землю, издав при этом клацнувший металлический звук и, бросив поводья лошади Эвелине, оказавшейся по случайности, рядом, не опуская из рук обагренного кровью меча, распахнул полотнище входа в палатку и скрылся внутри.

– Эх, вот бы посмотреть! – мечтательно и в то же время кровожадно сказал молодой княжич Земовит Мазовецкий, вожделенно созерцая захлопнувшуюся с шумом парусину палатки.

– Услышишь! – успокоил его пан Бжезинский, с надеждой ожидая дальнейшего развития событий.

Ему не пришлось долго ждать. Эвелине, как и всей свите короля, не понадобилось даже напрягать слух, чтобы услышать разговор, происходивший в палатке.

После целого каскада ругательств на всех доступных великому литовскому князю языках, которые он извергнул из себя в качестве вступления к беседе с кузеном и королем Польши, из которых стало очевидно, что он застал его коленопреклоненным, за чтением молитв, и Витовт явно не одобрял этого занятия, великий князь перешел на личности:

– У тебя что, задница вместо головы?! Или ты, как на Куликовом поле, думаешь отсидеться в кустах и потом безнаказанно удрать? Не выйдет, дорогой братец! Как только магистр разделается с Литвой, он возьмется за тебя! Это не великодушный русский дурак князь Дмитрий Иванович, который дал тебе уйти! Ульрих фон Юнгинген разделает тебя так, что тебе уже никто не поможет! Да и помогать будет некому!! Венгры и чехи Польшу уже давно продали и разделили, мазовецкие и мазурские князьки сразу же перебегут на сторону победителя! А от твоих идиотских молитв пользы еще меньше, чем от ночного горшка!

Эвелина мельком заметила восхищенное выражение, появившееся на подвижном лице пана Збышека Олесницкого. Все с нетерпением ожидали продолжения.

– Хочешь заняться молитвами, поручи командование войском любому из твоих полководцев! А потом хоть лоб себе расшиби! Опомнись, Ягайло!

Из палатки послышались странные звуки, глухие и булькающие, словно великий князь, тряс короля, а потом швырнул его на пол.

– У него ноги затекли, – шепнул Эвелине пан Олесницкий. – Король всегда жалуется на ноги, когда поднимается с колен после молитвы.

Голос великого князя за полотнищем шатра внезапно стал тихим и угрожающим:

– Ели ты не придешь в себя и не начнешь вести себя как король, а не как старая дева, готовящаяся к постригу, литовцы и русские умрут, сражаясь, защищая твою задницу; а потом, когда крестоносцы окружат тебя с правого фланга, зайдут в тыл полякам и разобьют твою армию ко всем чертям, польское панство, то, которое уцелеет, конечно, даст тебе такого пинка под зад с польского трона, что ты будешь лететь по всей Европе, как мяч для лапты, пока не приземлишься в том самом вонючем литовском болоте, откуда ты вылез! А все эти рыцари и их вшивые короли будут хохотать и улюлюкать тебе вслед!

Он передохнул и добавил:

– Все, я закончил! Возвращаюсь в войска! Я не намерен, черт побери, терять всех своих людей только потому, что у тебя хрен трясется! Помни о том, что я сказал! Если Литве придется отступить, твоя армия поляжет под копытами рыцарской конницы вся, без остатка! Я знаю поляков! Они храбрецы, хотя, на мой взгляд, слишком болтливы и обидчивы. Они умрут, но не сдадутся крестовникам! Тогда ты у своего Господа свою вину за их кровь до конца жизни не отмолишь!

Поляки из королевской свиты быстро переглянулись между собой, ожидая стремительного появления великого князя, но Витовт какое-то время медлил, прежде чем покинуть шатер короля, и княжич Земовит, воспользовавшись этим моментом, чтобы взглянуть на поле сражения, вдруг радостно воскликнул:

– Панове! Поляки вступили в бой! Я слышу «Богородицу»!

– Без приказа короля, – пробормотал князь Федушко.

– Слава Иисусу Христу! – вскричал обрадованный пан Бжезинский, и вся свита короля, столпившись на месте, стала с упоением наблюдать за развевавшемся на ветру знаменем Большой Краковской хоругви, в первых рядах которой уже сражались с крестоносцами Куно фон Лихтенштейна виднейшие вельможи и рыцари Польши, а также все заслуженные и опытнейшие воины, превосходившие прочих мощью и числом.

Подхваченное ветром знамя с изображенным на красном фоне белым, с распростертыми крыльями орлом, увенчанным короной, было хорошо видно всем – и крестоносцам, и союзникам, и резервным полкам.

В этой обстановке выход князя Витовта из королевского шатра успела заметить только Эвелина, которая специально дожидалась этого. Зная о стремительности передвижения великого литовского князя, о которой в Литве ходили легенды, она, не теряя ни секунды, пришпорила своего коня, но чуть было не опоздала, потому что Витовт, одним прыжком взлетев в седло, собирался уже, по своему обыкновению, по-татарски неожиданно и резко сорваться в галоп.

– Ваша светлость! – крикнула Эвелина, боясь опоздать.

Великий князь железной рукой сдержал вставшего на дыбы коня.