Читать книгу "Закованные в броню"

– Прошу простить наше вторжение к вам в столь поздний час, – с порога учтиво начал Ульрих фон Юнгинген, глядя на Острожского и пока не замечая Эвелины в его постели.

Взгляд великого магистра Конрада фон Юнгингена, бегло скользнув по фигуре князя, одежда которого была в беспорядке, вполне извинительном для ночного времени, остановился на Эвелине, рывком севшей в постели при первых звуках его голоса.

Конрад фон Юнгинген кашлянул и выразительно посмотрел на своего младшего брата.

– О, черт! – совсем не по христиански вырвалось у Ульриха фон Юнгингена, когда он проследил за направлением взгляда великого магистра. – Бога ради извините нас, князь. Ваш слуга сказал, что вы еще даже не собирались спать.

– Кажется, вы просили меня об аудиенции, фроляйн? – спокойно заметил магистр, обращаясь к Эвелине, но деликатно не глядя в ее сторону. – Ваша просьба удовлетворена. Завтра утром вы вновь предстанете перед капитулом. И мы все ждем ваших извинений. Вы принесете их его светлости господину польскому послу, в том числе.

– Извинений? – Острожский непонимающе переводил взгляд с Эвелины на Конрада фон Юнгингена. – Что происходит?

– Фроляйн не сообщила вам об этом? – поднял брови магистр, едва удерживаясь от желания расхохотаться от комичности положения, в котором они все оказались. – Она дала свое согласие на ваше предложение. Думаю, у нее не было другого выхода – за последние сутки вас застают вдвоем в постели второй раз! Мы не зря послали за капелланом.

– Еще раз примите мои извинения за неожиданное вторжение, князь. Увидимся завтра на совете капитула. Прощайте, Эвелина.

Великий магистр и Ульрих фон Юнгинген вышли также стремительно, как и появились. Проводив их взглядом, князь подошел к столику у изголовья кровати, взял с него бокал польской водки, приготовленный Айвором для Эвелины, и залпом выпил его сам.

– Что это за цирк? – обернувшись, спросил он Эвелину после того, как осторожно словно, боясь разбить, поставил хрустальный бокал на его прежнее место. – Вы дали согласие на мое предложение? И за что это вы собрались извиняться на капитуле?

– За свое легкомыслие, – буркнула Эвелина, вставая и оборачивая себя покрывалом с постели князя. – Где моя одежда, князь?

– Вы согласились выйти за меня замуж? – все еще не веря своим ушам, переспросил Острожский, подходя к Эвелине.

– Вы же обесчестили меня, дорогой принц, – мило улыбнувшись, огрызнулась в ответ Эвелина. – Значит вы должны, как порядочный человек, жениться на мне, не правда ли? Вы сделали мне предложение. В состоянии аффекта, вызванного смертью любимого дядюшки, я отказала вам. Ведь вы, черт возьми, убили его на турнире! Но потом, когда я опомнилась и смогла трезво оценить положение, в котором оказалась (как ядовито, но точно выразился наш великий магистр, нас действительно дважды за сутки застают вдвоем неглиже), то решила, что лучше всего выйти за вас замуж. Не идти же мне в монастырь, в самом деле, с моей внешностью и в мои годы! Здесь уже я цитирую нашу дорогую леди Джейн, которая к вам неравнодушна. Она и устроила мне «прощение» магистра и капитула. Завтра в Большой трапезной Эвелина Валленрод будет извиняться перед магистром, капитулом и князем Острожским за свою горячность и неблагоразумие, и примет предложение о замужестве со стороны его светлости польского посла. Теперь вы удовлетворены моими объяснениями, принц? Магистр уже даже позаботился о капеллане. Так что завтра утром, судя по всему, князь Острожский будет обручен с фроляйн Эвелиной Валленрод. Разве это не то, что вы так хотели, князь?

– Нет, черт возьми! – вспылил Острожский. – Вы же не Эвелина Валленрод! Вы постараетесь избавиться от меня и аннулировать этот брак при первой возможности! Зачем весь этот фарс, Эвелина?

– Фарс? – теперь уже повысила голос Эвелина. – Разве вы не знали о том, что я не Эвелина Валленрод, когда просили моей руки у магистра?

– Тогда скажите мне свое настоящее имя, и я буду просить вашей руки у вашего отца!

Эвелина снова резко опустилась на кровать, предпочитая промолчать в ответ на отповедь молодого князя.

– В конце концов, вы обещали мне одежду, – спустя некоторое время заметила она, избегая смотреть на расстроенное лицо Острожского. – Где она?

Князь отвернулся и пошел к двери.

– Айвар, – устало сказал он, обращаясь к мальчику-оруженосцу. – Принеси одежду, которую я тебя просил, а затем возьми охрану из внутренних покоев и отведи фроляйн Эвелину в Нижний замок. Ей необходимо приготовиться к встрече с капитулом через несколько часов. Затем возвращайся обратно. Я буду ждать тебя через час. Мне нужно привести в порядок свои бумаги.

Утром следующего дня бледная Эвелина в белом, специально приготовленном для обручения, платье, присела в глубоком реверансе перед вновь собравшимся в леденящей атмосфере Большой трапезной Советом капитула Ордена. Чуть поодаль от круглого стола, за которым восседали восемь членов капитула, стоял высокий стройный мужчина в темном европейском камзоле, отделанном серебром – представитель польского короля при дворе великого магистра князь Острожский.

– Ваша светлость господин великий магистр, – ясным и чистым, словно хрустальным, одновременно таким же твердым и ломким голосом сказала она, не разгибая спины, но поднимая голову, – и вы, господа великие комтуры. Я бесконечно благодарна вам за то, что вы предоставили мне возможность вновь предстать перед капитулом Ордена и молить вас о снисхождении!

Скептически приподняв бровь, Острожский с щемящей сердце болью смотрел в ее чистое, ясное, с безупречными чертами лицо, прекрасное красотой и одухотворенностью ангела, такое же непроницаемое, холодное, как ее сердце, не умеющее любить, и с горечью думал о том, что эта девушка ускользает от него, как вода между пальцев, как бесплотная тень от касания света. Она нереальна, как тень, у нее нет имени, как у тени, она не любит его, и ей не нужна его любовь. Он словно пытается поймать ветер в поле.

– Я хотела бы принести свои извинения так же и вам, господин посол, – задумавшись, словно издалека услышал он голос Эвелины, и в следующий момент осознал, что она уже смотрит на него и обращается к нему. – Я неимоверно польщена той честью, которую вы мне оказали вашим предложением. Поскольку у меня не осталось не только отца и матери, но и других прямых родственников, то я прошу его светлость господина великого магистра принять ваше предложение, как если бы он был моим отцом, и вместе с тем передать вам мое бесконечное удовольствие от предстоящего союза.

Острожский поймал смеющийся взгляд Конрада фон Юнгингена, который тот послал ему поверх головы Эвелины.

– Ваши извинения приняты, фроляйн, – тут же совсем другим, сухим и официальным голосом сказал великий магистр. – Князь?

Острожский кивнул и на секунду прикрыл глаза.

– Ваше преподобие, – сказал в ту же минуту Конрад фон Юнгинген, обращаясь к умостившемуся в кресле в углу Большой трапезной и потому, видимо, сразу не замеченному Эвелиной капеллану. – Если господа комтуры не возражают, мы хотели бы провести обряд обручения немедленно. Князь без промедления должен вернуться ко двору своего короля.

Комтуры издали некую разновидность звуков, состоящую из покашливания, возгласов одобрения и невнятного бормотания одновременно. Конрад фон Юнгинген кивнул капеллану.

– Можете приступать к процедуре, святой отец.

В полуоткрытое окно величественного, с готическим потолком зала, било утреннее солнце, беспощадное и ослепительно непобедимое. При его свете суровые лица воинов-монахов – членов Капитула, проживших полную тревог и волнений, жестокости и беспутства жизнь, казались Эвелине словно вырубленными из камня, неотвратимыми как нависший над ней рок. Скосив глаза, она почти робко, из-под полуопущенных ресниц взглянула на стоявшего рядом с ней князя. Солнечный свет высвечивал его четкий профиль, словно камею. Он был серьезен и сосредоточен, и так красив, что ей захотелось плакать от собственной ничтожности. По знаку капеллана Острожский взял в свою руку тонкие холодные пальчики Эвелины, они опустились на колени на мраморные плиты пола, капеллан проговорил над их склоненными головами несколько невразумительных фраз по латыни, слегка побрызгал на них святой водой, а затем разрешил им подняться. Помогая Эвелине встать на ноги, Острожский заметил, что ее рука дрожит, а когда он заглянул ей в лицо, то у него упало сердце – в светлых, прозрачных, как речная вода, глазах Эвелины застыл ужас, словно в эти минуты произошло нечто страшное и непоправимое, испугавшее ее до полусмерти.

По немецкому обычаю, процедура обручения требовала обмена кольцами, но не настаивала на этом как на обязательном. Помедлив на мгновение, польский князь снял со своего мизинца узкое, небольшое, золотое с филигранью, кольцо и одел его на безымянный палец Эвелины.

– Вы будете моей женой, Эвелина, – тихо сказал он, поднося ее руку к губам. – И я клянусь вам, что сделаю все от меня зависящее, чтобы растопить лед недоверия и обиды в вашем сердце. Даже если мне придется сравнять с землей этот замок.

Его внимательный испытывающий взгляд, прикосновение его губ к коже тыльной стороны ее кисти вызвали у Эвелины мучительное желание вырвать у него свою руку и убежать, куда глаза глядят.

– Я вернусь, как только позволят обстоятельства, – между тем также негромко и любезно сказал ей поляк. – К счастью, его светлость великий магистр все это время будет присматривать за вами. Это – его условие. По крайней мере, в ближайшие месяцы мне не нужно будет опасаться, что вы удерете от меня. Вам придется оставить свои планы сбежать в Литву.

Опустив голову, Эвелина промолчала.

Часом позже с крепостной стены Форбурга она наблюдала, как покидал замок небольшой эскорт личного посланника польского короля, несколько темных силуэтов в кольчугах и латах, с развевающимися на ветру знаменами Великой Польши и значком Доленга, личного герба князя Острожского. Миновав мост через Ногату, один из всадников придержал коня, загарцевавшего на месте, обернулся в сторону замка и помахал рукой, словно зная, что Эвелина стоит на крепостной стене. В своем воображении Эвелина с промелькнувшим в душе теплым чувством на секунду увидела ослепительную улыбку польского князя, одновременно нежную и насмешливую, но немедленно с досадой напомнила себе, что она вовсе не сентиментальная провинциальная барышня, а Эвелина Валленрод, и этот брак заключен против ее воли.

«Я должна действовать, – хмуро напомнила она сама себе, – а не вспоминать о том, как красив и обаятелен этот человек. Еще не хватало распустить сопли и влюбиться в него. Вот будет потеха, когда он узнает, кто я такая и как позабавился со мной проклятый Валлленрод, который, благодарение Господу и князю, сейчас, наверное, горит в аду за все свои прегрешения! Он просто выкинет меня на улицу или, еще хуже, запрет в монастырь, и в его красивых темно-фиалковых глазах будет холодный лед отчуждения и презрения. Ну, уж нет! Лучший путь избежать неприятностей, это не ввязываться в них. Я должна действовать!»

Плоцк,

Королевство Верхняя Мазовия, осень 1405 г

По дороге из Мальборга в Краков князь Острожский на день остановился в Плоцке: великий магистр воспользовался случаем передать с ним дюжину ящиков крепкого выдержанного вина из монастырский подвалов Мальборга в дар князю и княгине Мазовецким, а кроме того – письмо для самой княгини Александры.

Князя Земовита в Плоцке не оказалось: вместе с младшим сыном, княжичем Земовитом, он отправился в гости к князю Янушу в Нижнюю Мазовию. С какой целью, княгиня Александра если и знала, то не торопилась сообщать Острожскому, от которого у нее обычно не было секретов. Но на этот раз они оба находились в щекотливом положении – князь Острожский был официальным лицом, представляющим интересы польского короля. Поэтому они, не сговариваясь, обсуждали за ужином погоду, красоты природы Пруссии, великолепие и неприступность Мальборга, двор великого магистра и разного род дворцовые сплетни. Как оказалось, княгиня Мазовецкая успела посетить замок в те несколько недель, на которые пришлась последняя отлучка Острожского в Краков по приказу короля.

– Я даже видела твою пассию, князь, – между прочим, сказала она, оживленно делясь впечатленияями о своем визите. – Эвелина Валленрод, если не ошибаюсь? Признаться, я была потрясена. Такой красивой девушки мне еще не приводилось видеть. Плюс ко всему прекрасные манеры и эта особая изысканность западных дам! Только увидев ее воочию, я поняла, Зигмунт, почему спрашивая у короля разрешения на брак, ты проявил столь редкостное упрямство. Эта девушка стоит того, чтобы за нее бороться!

Княжич Александр, старший сын и наследник мазовецкого князя и приятель князя Острожского с юных лет, комично поднял вверх брови и подмигнул ему, не переставая жевать.

– Хотите, я напишу Ягайло? – спросила княгиня, с сочувствием глядя на то, как омрачилось лицо Острожского при упоминании имени Эвелины Валленрод. – В конце концов, есть же у него сердце!

Молодой князь вздохнул и положил на стол нож и вилку, закончив с основным блюдом.

– Боюсь, это немного поздно, тетушка, – помедлив, сказал он. – Дело в том, что я уже формально обручен с Эвелиной Валленрод. С согласия великого магистра и без разрешения короля. Так что, если вы хотите мне помочь, я буду просить у вас места при вашем дворе, потому что король если и не убьет меня сгоряча в порыве гнева, то непременно выставит из Вавеля и Кракова, как он и предупреждал.

Княгиня Александра, в свою очередь, отложила в сторону вилку и нож, и с недоверием посмотрела на Острожского.

– Ты что же, шутишь, Зигмунт? – подозрительно спросила она. – В замке мне сказали, что этот монстр, гневский комтур, ее дядюшка, никогда не даст согласия на ваш брак.

– Он и его и не давал, – как-то отрешенно, как показалось княгине, сказал Острожский. – Я просил дважды, – молодой князь сделал паузу, посмотрел сначала на озадаченное лицо княгини, а затем – княжича Александра, который даже перестал жевать и оторвался на секунду от своего любимого блюда – гуся с яблоками.

Он немного помедлил, а затем будничным тоном добавил:

– Пришлось его убить.

Княгиня Александра закашлялась от неожиданности, глотнув слишком много воздуха в легкие, а молодой княжич захохотал, пихнув в бок своего соседа по столу, толстого придворного капеллана, закатившего в ужасе глаза.

– Как убить? Прямо насмерть? – отсмеявшись, спросил он.

– Еще бы! Он вызвал меня на дуэль, – сообщил Острожский, приступая ко второму блюду с серьезностью и сосредоточенностью истинного гурмана.

– Зачем? – пролепетал капеллан, посмотрев в сторону княгини Мазовецкой.

– Сказал, что я компрометирую его дорогую племянницу, – охотно пояснил поляк, сосредоточенно ковыряясь в своей тарелке.

– Зигмунт! Немедленно перестань паясничать и расскажи нам все по порядку! – не выдержала княгиня Александра, сделав рассерженное лицо.

– Да-да, – подхватил княжич Александр с пафосом. – Расскажи нам, как именно ты его убил. Бьюсь об заклад, это весьма гастрономическая беседа!

Княгиня наградила его таким взглядом, что молодой княжич, посмеиваясь, предпочел снова взяться за вилку и нож.

– Собственно говоря, здесь уже и рассказывать нечего, – спокойно сказал Острожский, обращаясь к княгине. – Я убил старого подонка на поединке, на рыцарском турнире, а затем, в присутствии капитула, с одобрения великого магистра, просил у него руки Эвелины. Конрад дал ей возможность ответить за саму себя. И она мне отказала.

– Отказала? – как эхо повторила вслед за ним завороженная таким поворотом дела мазовецкая княгиня.

– Она сумасшедшая! – подвел итог княжич Александр, не отрываясь от тарелки, – отказать князю Острожскому, принцу крови и просто хорошему человеку. Молодая еще!

– Но затем на нее нажали, – не обращая внимания на выпад кузена, с непроницаемым выражением лица досказал Острожский, – пригрозили ей монастырем, и она согласилась. Помолвка состоялась вчера утром в присутствии герцога Конрада и всего капитула Ордена. Теперь я еду сообщить эту новость королю.

– Останься в Плоцке, – сразу посоветовал ему княжич Александр, самозабвенно обгладывая костяшку гусиной ножки. – Пусть мама пошлет в Краков гонца с письмом. Ягайло, конечно, встанет на рога, а когда он успокоится, тогда и поедешь. Охота в этом году в Мазовии замечательная. Вместе на медведя сходим. Мы давно собирались.

– Боюсь, что нашу охоту придется снова отложить, – сказал Острожский, заканчивая с обедом и прикладывая салфетку к губам. – Я должен вернуться в Краков. Я находился в замке как официальное лицо, и пока Ягайло не освобождал меня от моих полномочий, я все еще посол его величества польского короля в Мальборге.

Глава 7
Письмо магистра

Краков, Польша, осень 1405 г

Шпион из Гневно прибыл в краковский дом воеводы Ставского спустя месяц после его отъезда, весь заляпанный дорожной грязью, измученный, но с горящими глазами на похудевшем лице. Ставский уже собирался идти в постель, но его нетерпение узнать о результатах поездки было так велико, что он сделал исключение и велел Гану войти в его опочивальню в то время, как он принимал ванну. Ворча и фыркая водой во все стороны, как сердитый морж, пока слуга торопливо смывал с его тела остатки мыльной пены, а потом бережно обворачивал его мягким полотенцем, воевода сразу же спросил:

– Что тебе удалось узнать, Ганек?

– И много, и мало, ваша милость, – бойко сказал гонец. – Комтур Валленрод покинул Гневно четыре с половиной года назад, вместе с девушкой, которую он называл своей племянницей. Девушка появилась в замке комтура неожиданно, где-то за два-три месяца до того, как они покинули Гневно.

Кивая головой в знак того, что он внимательно слушает, воевода начал натягивать одежду, но продолжение Ганеком рассказа заставило его застыть с поднятыми и растопыренными вверх руками.

– Мне удалось найти одного из людей, служивших в доме комтура в то время, и он рассказал мне весьма любопытную вещь. Он сказал, что девушка была вовсе не племянницей Валленрода, а он содержал ее в замке насильно, один раз даже в подземелье Гневно, когда она пыталась от него убежать. Он слышал также, по крайней мере, о ее двух неудачных попытках самоубийства, но он не знает точно, что именно там произошло.

Воеводе, наконец, с проклятьями удалось втолкнуть свое грузное тело в одежду. Громко отдуваясь и почти задыхаясь от учащенного сердцебиения, он сел на кровать и уставился на Ганека, который с нескрываемым интересом наблюдал за его неравной борьбой с трещавшей по всем швам нижней шелковой рубахой и камзолом с алмазными пуговицами, добрый десяток которых уже валялся на полу.

– Что-нибудь еще? – рявкнул воевода, стараясь скрыть свое замешательство и восстановить, наконец, дыхание, обретя контроль над разошедшимся, канонадой стучавшим сердцем.

– Самая малость, ваша милость, – сказал Ганек, с сочувствием глядя на хозяина. – Он сказал, что слышал от прислуги, как в бреду девушка плакала, звала отца и говорила по-польски.

Воевода, как подрубленный пень, рухнул на пол, держась за сердце. Не на шутку обеспокоенный, Ганек выскочил в коридор, громовым голосом созывая слуг. Грузное, обмякшее тело воеводы перенесли в кровать, и Ганек на цыпочках удалился на людское подворье.

За столом на кухне, наворачивая за обе щеки кашу, сидел другой посланник воеводы, серый от усталости литвин Гунар. Ганек шлепнулся на скамью рядом с ним, пододвинул к себе тотчас же поданную кухаркой огромную тарелку, по размерам скорее напоминавшую корытце для поросят, полную ароматной, политой жиром, сочащимся от положенного сверху куска поросенка, кашей, и также молча принялся за еду.

– Что узнал? – спросил он полчаса позже у Гунара, утирая рот рукавом.

– Ничего нового, кроме того, что девчонку через три месяца после побега видели возле познанского дома воеводы, а затем – на дороге в Гневно, в окружении людей Валленрода.

– Ты думаешь, что паненка убежала из дома с комтуром? – с любопытством спросил Ганек, во все глаза глядя на хмурого литвина.

Гунар хмыкнул, словно каркнул, как огромная черная ворона, которую он Ганеку всегда напоминал.

– Сомневаюсь. Она его терпеть не могла, кроме того, он минимум на 30 лет старше ее. Это, должно быть, был один из его людей.

Тут уже Ганек с сомнением покачал головой. На лице его отразилось явное несогласие со словами литвина.

– Ты помнишь, какой она была, Гун? Красивая и гордая, как маленькая принцесса, к тому же, если мне не изменяет память, по уши влюблена в своего жениха, этого польского князя, племянника Ягайлы, молодого и богатого. На кой шут ей дался этот паршивый немецкий рыцарь, просто ума не приложу! Да она с ними и не больно-то любила общаться. Разве что, когда отец велел.

Гунар хмуро кивнул, соглашаясь.

– Вот сестрица ее, боярышня Марина, – задумчиво продолжал Ганек, – та, напротив, пользовалась любым предлогом, чтобы поговорить с рыцарями, получала от них записочки, цветочки, вино, совсем как наша мазовецкая княгиня!

– Но сбежала из дому с рыцарем все-таки не она, а наша гордая и красивая Эва! – с непонятной злостью сказал Гунар, перебивая его на полуслове.

Ганек снова с недоверием покачал головой.

– Знаешь, Гун, воевода отправил меня с поручением в Гневно, и там, в замке, я случайно узнал прелюбопытнейшие вещи.

– Меня не интересуют сплетни, – хмуро проворчал Гунар, в свою очередь, отодвигая тарелку с едой.

– Молодую паненку похитили! – вскричал раздосадованный его пренебрежением Ганек прямо ему в лицо. – В замке комтура открыто говорят об этом!

– Расскажи это своей бабушке, – посоветовал ему литвин. – А меня оставь в покое, я должен пойти к воеводе и доложить ему о том, что узнал в Ольштыне. А потом буду проситься назад в Литву, к князю Витовту.

Не вняв просьбам Гунара, воевода Ставский не только не отпустил его в Литву, а взял его с собой, отправляясь утром следующего дня в замок Мальборг.

Завернув по дороге в Плоцк, ко двору мазовецкого князя Земовита и княгини Александры, Ставский с огорчением узнал, что разминулся с князем Острожским всего на каких-то полдня – неуловимый атташе Владислава-Ягелло, остановившись в Плоцке на несколько часов, поспешно уехал в Краков, едва дождавшись смены коней.

– Думаю, он не вернется в Мальборг, – сказал в порыве неожиданной откровенности княжич Александр старший сын князя Земовита, приятель Острожского, за столом во время обеда в плоцком замке, на который пригласила расстроенного воеводу княгиня Александра. – У него там вышли большие неприятности.

– Ты имеешь в виду Эвелину Валленрод? – с замиранием сердца спросил воевода, знавший молодого княжича с пеленок.

Княжич Александр прищурил свои светло-серые, как у мазовецкого князя, глаза и некоторое время задумчиво рассматривал оторванную у ворота одну из алмазных пуговиц на камзоле воеводы.

– Не знал, что слухи распространяются из Мальборга до Кракова скорее, чем они приходят в Плоцк, – наконец сказал он.

– Это только предположение, – успокоил его воевода, горя желанием узнать, что же в самом деле случилось.

– Наш друг Острожский, – все также меланхолично сказал княжич Александр, перекладывая пищу в своей тарелке, – избрал весьма оригинальный способ ухаживания за своей зазнобой из Мальборга. Для начала он убил на турнирном поединке ее дражайшего дядюшку, комтура Валленрода.

Воевода непроизвольно ахнул.

– А затем, – насладившись произведенным эффектом, сказал княжич Александр все с тем же монашески-отрешенным видом, – он просил у капитула руки фроляйн Эвелины Валленрод. Капитул и весьма благосклонный к нему магистр предоставили решение дела девушке. И она ему отказала.

Воевода сглотнул ставший в горле ком.

– В конце концов, она согласилась, – добавил княжич, сделав внушительную паузу и, с откровенной усмешкой посмотрев на прислушивавшуюся к их разговору мать, с сарказмом добавил: – Не родилась еще женщина, которая смогла бы отказать князю Острожскому!

Пан Ставский непонимающе смотрел на него, боясь поверить в такую неожиданную удачу. Княжич Александр истолковал его растерянность по-другому.

– Большого скандала, я думаю, не будет, – заметил он уже с каким-то воодушевлением, вернувшим краски на его бледное лицо. – Ягайло, конечно, придет в ярость, как обычно, будет стучать ногами и бросать табуретками, но потом отойдет и успокоится. На расторжение обручения он не пойдет, скорее всего, ограничится лишь высылкой Острожского в Литву. На год-полтора, не больше.

– Поскольку небольшая война всегда хорошо помогает при сердечных ранах! – подражая манере говорить и голосу короля Ягайло, назидательным тоном добавил он, вызвав тень улыбки на лице воеводы, и снова посмотрел на мать.

Княгиня Александра по-девчоночьи фыркнула и закашлялась, подавившись вином.

Ставский сосредоточенно размышлял. Итак, комтур Карл Валленрод убит, Эва приняла предложение польского князя, состоялось нечто вроде обручения. Острожский поспешил в Краков сообщить эту новость королю. Реакцию Владислава-Ягелло нетрудно предугадать, судя по тому, как он был расстроен, сообщая ему, что Острожский нашел себе невесту в замке. Все дело в том, как далеко зайдет в своем гневе король. Что в таком случае делать ему? Благодарение богу, все устраивается само собой, Острожский женится на Эве и таким образом покроет всю историю покрывалом легальности. Он, Ставский, немедленно заявит, что нашел свою дочь, и князь, как верный подданный своего короля, примерный сын и почитатель воли покойной королевы, поспешил скрепить договор почти пятнадцатилетней давности узами брака. Но как скрыть, что Эвелина Валленрод и его дочь – одно лицо? И вдруг Ягайло, в самом деле, пошлет Острожского в Литву и пойдет на расторжение обручения? Тогда Эва должна будет остаться в замке! И последний вопрос. Может ли быть, что все это лишь чудовищное совпадение, и девушка из Мальборга вовсе не его дочь?

Ставский вздохнул. Слишком много вопросов и слишком много «если». Он должен как можно скорее добраться до Мальборга и еще раз увидеть эту девушку. Воевода был убежден, что если его подозрения оправдаются, и Эвелина Валленрод на самом деле является его обожаемой малышкой Эвой, все остальное решится само собой. Он знал, что не найдет покоя, пока не увидится с этой девушкой и не выяснит все от начала и до конца.

Слуга за его спиной, подававший закуски и занимавшийся сменой блюд, неожиданно перегнулся через его плечо и положил на пустую, чистую тарелку воеводы, приготовленную для следующего блюда, сложенную в четверть листа записку. Поколебавшись, воевода вскрыл ее на глазах скептически приподнявшего брови княжича Александра, и неодобрительно поглядывавшего на него соседа напротив, одного из вельмож мазовецкого князя. Записка была написана знакомым размашистым почерком князя Острожского и была, против обыкновения, довольно длинной.

«Дорогой пан Ставский, – писал князь, – можете ли вы назвать мне имя девушки из родовитой польской семьи, похищенной крестоносцами четыре-пять лет назад, зная те обстоятельства, что: она прекрасно говорит по-немецки, знает литовский, разбирается в политике, весьма превосходно для особы с ее сложением и физической силой владеет мечом. Она была лично знакома с королем и покойной королевой и верно описывает княгиню Дануту, супругу Януша Мазовецкого, знает вашу семью, и Эльжбету Радзивилл. К моему величайшему удивлению я обнаружил у нее беглое знание итальянского языка, что сбило меня с толку окончательно. Ей примерно 18 лет, она светлая блондинка с серо-голубыми глазами. На ее правом предплечье небольшой звездообразный беловатый по цвету шрам, словно нанесенный острым четырехгранным европейским боевым кинжалом».

Воевода положил записку себе в карман и на секунду прикрыл глаза от нестерпимой печали и одновременно с ней хлынувшего в его душу облегчения. «Да, дорогой князь, – с горечью подумал он, – я могу назвать тебе имя этой девушки, говорящей по-итальянски, владеющей мечом и обладающей характерным в роду Контарини родимым пятном в форме беловатого звездообразного шрама на правом предплечье. Это моя дочь, Эва Ставская, мать которой происходила из венецианской ветви семьи Контарини и передала своей маленькой дочери вместе со шрамом и знанием итальянского языка, свою красоту и свою несчастливую звезду. Где ты видел эту девушку, князь?» – кричал в глубине его мозга отчаянный голос отца. Это, случайно, не твоя роковая любовь из мрачного рыцарского замка, прекрасная фроляйн Эвелина Валленрод? Если это она, – внезапно подумал воевода, – тогда я, пожалуй, могу объяснить, почему она отклонила твое предложение о замужестве. Хотя могла бы сразу его принять и вернуться на родину, к отцу. Что же случилось с моей дорогой девочкой, что такое страшное случилось с ней в Мальборге, что она не захотела признаться мне там, поздно ночью на дворе Форбурга в том, кто она такая?!» – все так же отчаянно продолжал кричать голос в глубине его мозга.

Он вытащил из кармана записку, попросил у прислуги перо и большими четкими буквами написал поверху, перечеркивая ровную вязь почерка князя: «Это моя дочь, Эвелина Ставская, по матери из рода венецианских Контарини». Затем свернул записку и положил ее возле своей тарелки. Слуга в очередной раз переменил ему тарелку и записка исчезла.

Рано утром следующего дня воевода Ставский со своими людьми, в числе которых были Ганек и мрачный литвин Гунар, покинул гостеприимный двор мазовецких князей в Плоцке и продолжил свое путешествие в Мальборг.

Неделю спустя, на постоялом дворе под стенами замка они узнали, что магистр и его светский двор покинули замок и отправились на запад страны. По мнению единственного оставшегося в замке из членов капитула, великого комтура Куно фон Лихтенштейна, с которым пан Ставский несколько раз встречался при польском дворе, они собирались вернуться в Мальборг несколько месяцев спустя, в начале следующего, 1406-го года.

Донельзя огорченный таким поворотом дел воевода остался на несколько дней в замке, после чего, обсудив ситуацию со своими доверенными людьми, почел за лучшее вернуться в Краков. Оттуда, получив охранные грамоты короля и подробные инструкции Ставского, отправились на поиски Острожского несколько его слуг, проворный Ганек – в польское поместье князя, Остроленку, а мрачный литвин Гунар – в Литву.

Королевский дворец в Вавеле, Краков,

Польша, июнь 1405 г

Через день после отъезда воеводы Ставского из Плоцка в Мальборг, в Краков неожиданно вернулся князь Острожский.

Согласно договоренности, существовавшей при дворе короля, его доставили на аудиенцию в покои Владислава Ягелло немедленно. По мере того, как король сначала читал конфиденциальное послание великого магистра, а затем слушал сдержанный рапорт Острожского, его лицо наливалось краской, а к концу его стало угрожающе красно-лиловым. Несколько минут после того, как молодой человек закончил говорить, он молчал, борясь с приступом гнева, а когда нашел в себе силы заговорить, в его голосе прозвучала мрачная угроза: