Читать книгу "Закованные в броню"

– Твоей ноги больше в этом замке не будет, Зигмунт! Так и заруби себя это на носу. Ты поедешь в Литву, к Витовту. Немедленно, завтра же утром! Если ты скажешь хоть слово возражения мне сейчас, я посажу тебя под замок в башню Вавеля! О расторжении помолвки я сообщу Конраду лично. Пусть ищет девчонке другого жениха.

– Это невозможно, мой король, – негромко возразил Острожский. – Дело в том, что я ее скомпрометировал. Более того, я убил на дуэли ее дядю и лишил ее, таким образом, средств к существованию. Я просто обязан на ней жениться!

– В таком случае, ты внесешь за нее вступительный взнос в монастырь и оплатишь полный пансион до конца жизни! – взорвался король. – И таким образом загладишь свою вину. Но не более! Ты слышал меня?

– Я не могу так с ней поступить. Я порядочный человек!

– А я нет! – закричал Ягайло. – Я научился этому у своего брата Витовта, и сейчас даже нахожу это полезным! Пан каштелян, распорядитесь позвать королевскую стражу! Князь Острожский отправляется в королевскую тюрьму. Там у него будет время подумать о христианском долге подданного подчиняться воле короля!

Озадаченный пан Повала из Тачева, возглавлявший в этот день дворцовую стражу, отдал необходимые распоряжения своим людям. Когда князь Острожский, окруженный кольцом вооруженной охраны, вышел из покоев короля и прошел по длинному гулкому коридору, отделявшему королевские покои от официальной части Вавеля, в подвалах которого находилась дворцовая тюрьма, он поравнялся с ним и удивленно спросил:

– Хотел бы я знать, что, черт возьми, здесь происходит?

– Его величество Владислав Ягелло награждает меня за верную службу, – сказал Острожский, по лицу которого, по обыкновению, нельзя было прочитатать никаких эмоций.

– Ты что же, натворил что-то в Мальборге? – догадался пан Повала.

– Не в бровь, а в глаз.

– Но что именно?! – недоумевал поляк. – Просто ума не приложу, что именно мог сделать ты, такой выдержанный и спокойный, такой, черт побери, идеальный, что Ягайло топал на тебя ногами и брызгал слюной!

– Убил на поединке чести гневского комтура Валленрода и скомпрометировал его племянницу, а потом, чтобы поддержать реноме рыцарственного поляка, должен был с ней обручиться.

– Ты шутишь? – не поверил пан Повала.

– Какие уж тут шутки! – с непроницаемым лицом отвечал Острожский. – Дело пахнет подземельями Вавеля. Прощай, Повала, может быть, еще встретимся.

– Да ты что?! – поразился поляк, не уловив саркастической нотки в тоне молодого князя. – Не может быть, чтобы все было так серьезно! Ягайло тебя любит. Он отойдет. Часок-другой, и я поведу тебя обратно во дворец. С большим удовольствием!

Когда за ним захлопнулась дверь подземелья, лязгнули засовы, и в небольшой мрачной комнате с крохотным окошком на самом верху, возле потолка, стало темно, князь сел на убогий топчан, который отныне должен был стать его ложем на период, пока Ягайло не сменит гнев на милость, и задумался. Пойдет ли король на расторжение обручения, как обещал, или это была простая угроза? Если да, то эта новость несказанно обрадует Эвелину Валленрод, и он потеряет ее, потеряет навсегда, поскольку такой шанс представляется всего лишь раз в жизни. Острожский вскочил на ноги и в беспокойстве заходил взад-вперед по узкому пространству подвала. Черт возьми, он должен выбраться отсюда как можно скорее! Через два часа беспорядочного движения и томительного ожидания того, что дверь подвала внезапно распахнется и на пороге покажется улыбающийся пан Повала, который подмигнет ему и скажет: «Ну, что я говорил?», обессиленный от навязчивых мыслей о потере Эвелины и собственной беспомощности в данной ситуации, мрачный Острожский вновь уселся на топчан, вытянул свои длинный ноги и постарался успокоиться.

Король Владислав, наверняка, не захочет выставить себя посмешищем в глазах крестоносцев, расторгая своей волей это обручение. Значит, скорее всего, самое большее, что ему грозит за ослушание – неделя, может быть больше, в дворцовой тюрьме, пока король не придет в себя и не выпустит его на волю. В конце концов, философски попытался утешить себя он, это мизерная плата за то, чтобы получить в жены Эвелину.

Однако расчеты князя не оправдались.

Взбешенный неповиновением Острожского, которого старый король в глубине души считал почти что своим сыном, Владислав-Ягелло, под горячую руку, не послушав осторожного совета пана каштеляна, написал и отправил в замок письмо великому магистру, в котором в самых нелестных выражениях отзывался о методах братьев Ордена вести свои дела, в общем, и о том, что он своей королевской волей намерен расторгнуть спровоцированное крестоносцами обручение своего ближайшего родственника с племянницей безродного гневского комтура, в частности. Возможно, король даже добавил фразу о том, что сам князь в настоящее время содержится под стражей для того, чтобы пребывание взаперти немного прочистило его мозги.

Письмо короля, о котором Ягайло пожалел сразу же после того, как оно было отправлено, было положено на стол великого магистра, чей двор в это время остановился в Ольштыне. Конрад фон Юнгинген внимательно прочитал его и собственноручно написал два письма в Краков, одно из них было адресовано королю Владиславу—Ягелло, другое – князю Острожскому.

Результатом этой переписки стало то, что два месяца спустя с того дня, как его отвели в подземелье Вавеля, князь Острожский, наконец, наяву увидел, как, неимоверно скрипя, медленно поворачиваясь на петлях, открылась тяжелая дубовая дверь его застенка. На пороге появился пан Повала из Тачева, который вовсе не улыбался, а был серьезен и хмур.

– Выходи, князь, – коротко сказал он. – Король ждет тебя в своей приемной.

Острожский без возражений последовал за ним. Проведя его через анфиладу комнат и коридоров сразу в кабинет короля, сопровождаемые любопытными взглядами и приглушенным шушуканьем расфранченных вельмож и иностранных рыцарей и послов, сразу же узнавших хорошо известного при многих европейских дворах Острожского, пан Повала и его люди поклонились и бесшумно исчезли, как привидения.

Едва взглянув на короля, Острожский понял, что тот неимоверно взволнован. Его сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

– Ты свободен, – хмуро сказал король Владислав Ягелло. – Благодари бога и мою сестру Александру за то, что я так отходчив!

Острожский в молчании поклонился.

– Я получил письмо от Конрада фон Юнгингена, – дернув головой и не глядя на него, сообщил, помедлив, король Владисслав Ягелло. – Он пишет о недавней вспышке холеры в замке, от которой в одночасье скончалась почти четверть его придворных, среди которых была и фроляйн Эвелина Валленрод, твоя невеста. Вот письмо, которое магистр просил передать тебе лично.

Острожский машинально принял из рук короля письмо, в то время, как смысл сказанного им еще медленно и постепенно доходил до его сознания. Письмо Конрада фон Юнгингена, немного суховатое, в его обычной манере, но, тем не менее, написанное с искренним сочувствием к его горю, заставило его с беспощадной ясностью осознать, что спешить в Мальборг ему больше не зачем.

«Дорогой принц, – писал великий магистр, – я был искренне удивлен, когда в замок прибыл новый посол короля Владислава, который, увы, не показался мне не столь понимающим, не столь умным, и не столь образованным и галантным, как Вы. Однако, пути Господни неисповедимы, и мы должны с покорностью принимать все даруемое нам судьбой. Послание короля Польши тоже не обрадовало, но и не удивило меня. Признаться, с самого начала зарождения вашего романа я втайне опасался нечто подобного. В настоящий момент, видимо, и король, и Бог препятствуют вашему с Эвелиной союзу, посему я приступаю сейчас к наиболее болезненной части своего повествования. Дело в том, мой дорогой князь, что с я прискорбием должен сообщить Вам страшную весть: эпидемия холеры в этом году, столь обычная для весенне-летнего периода в этих землях, оказалась гибельной для прекрасной фроляйн Валленрод. После недели в лихорадке она скончалась на руках нашей дорогой леди Джейн, которая все это время самозабвенно ухаживала за нею, не отходя от ее постели. Похороны состоялись 3 марта сего года, и отныне она покоится на кладбище Мальборга, рядом со своим дядей, комтуром Карлом фон Валленрод. С прилагаемой к этому письму охранной грамотой магистра Вы можете вернуться в замок в любой момент, чтобы оплакать и отдать последнюю дань уважения даме своего сердца и вознести молитвы за ее душу перед Господом нашим в дворцовой часовне или в храме Святой Богородицы. Искренне Ваш, герцог Конрад фон Юнгинген. Написано в день 7 марта 1406 года от рождества Христова».

Острожский еще раз быстро пробежал глазами по строчкам письма, носившего, несомненно, приватный характер. Он не мог и не хотел поверить, что Эвелина мертва. В глубине души при воспоминании о ней сидела какая-то ноющая заноза, не желающая так просто исчезать из его сердца. Подобно влюбленным, описанным в древних легендах, он испытывал странное ощущение присутствия Эвелины в этом мире, словно изначальное знание души о том, что она жива. Возможно потому, что он просто не хотел верить в то, что ее больше нет, с мрачной иронией подумал он. Хотя странность была в том, что в смерть королевы Ядвиги, которую он так любил и уважал, в свое время он уверовал сразу, решительно и безоговорочно.

– Ты не поедешь в Мальборг, – выждав некоторое время, кашлянув, сказал король.

Острожский оторвался от своих мыслей и поднял голову.

– Почему? – удивленно спросил он.

– Потому что ты едешь к Витовту в Литву, в качестве моего эмиссара и координатора. Ты ведь сам хотел принять участие в его кампании после завершения своей миссии в Мальборге? Так вот, твоя миссия в Мальборге официально завершена. Я могу теперь оставить в замке обычного посла или не затрудняться вообще. Больше нет и личных причин, которые могут удерживать тебя в замке. Более того, – король порылся в своих бумагах на столе и протянул Острожскому на сей раз другое письмо. – Воевода Ставский уведомляет меня, что он нашел свою дочь и она в Литве. Я хочу, чтобы ты встретился с ней, а затем уже принимал какое-либо решение.

– Выслушай меня! – рявкнул Ягайло, увидев, что Острожский поднял вверх ладонь, словно защищаясь от его слов. – Хотя бы посмотри на нее, а потом уже пошли к черту волю своего отца, покойной королевы и мою собственную! Если ты не захочешь на ней жениться, я не буду тебя принуждать. Я думаю, что это справедливо.

– Благодарю вас, ваше величество! – Острожский сглотнул ставший в горле ком и как-то отрешенно подумал, что, может быть, Ягайло и прав, настаивая на том, чтобы он не ездил в Мальборг. Если он не увидит могилы Эвелины, он никогда не поверит, что она умерла. Он сохранит ее образ в своем сердце, поставит его рядом с образом покойной королевы, с которой они были так похожи, и будет возносить ей молитвы в глубине своей души, а не под холодными пустыми сводами церкви.

– Отправляйся в Остроленку, – ворчливо сказал король, пристально следивший за различными оттенками чувств, сменявших друг друга на лице Острожского. – Отдохни там недельку, и как только будешь готов, возвращайся ко мне за бумагами к Витовту. Я хотел бы встретиться с тобой непосредственно перед твоим отъездом и обсудить несколько щекотливых вопросов, касающихся Витовта и твоей миссии к нему.

Владислав-Ягелло отвернулся, давая таким образом понять, что аудиенция закончилась. Князь Острожский поклонился королю, развернулся и, бесшумный в своих мягких литовских сапогах, вышел в приемную.

Глава 8
Прозрение

Остроленка, королевство Верхняя Мазовия,

Польша, начало весны 1406 г

Четыре дня спустя, загнав нескольких коней, Острожский приехал в свое поместье в Верхней Мазовии, и, не обращая внимания на удивленные восклицания слуг, пробежав наверх по ступеням лестницы, заперся в своей опочивальне. До самого вечера оттуда не донеслось ни единого звука. Обеспокоенная дворня ходила на цыпочках, прислушиваясь к каждому шороху.

За ужином княгиня Раздивилл, старинная подруга матери Острожского, жившая в имении князя последние несколько лет со своей дочерью, кузиной князя, Эльжбетой Радзивилл, удивленно спросила, ни к кому не обращаясь, глядя на пустое кресло хозяина дома во главе стола:

– Что же, молодой князь сегодня не ужинает с нами, надо полагать?

– Его светлость нездоровы, – скупо сказал дворецкий, сделав знак слугам переменить блюда.

Представительная, все еще не потерявшая своей царственной осанки и былой красоты, княгиня Радзивилл скептически приподняла бровь:

– В его возрасте? Что же это могло с ним случиться? Упал с коня? Перепил?

– Его светлость пробыл два месяца в королевской тюрьме, – возразил дворецкий, защищая своего хозяина.

Княгиня Радзивилл фыркнула и положила на стол вилку:

– В Вавеле, а не в застенках крестоносцев. Его там не били и не мучили, ведь правда? Придумай что-нибудь другое, более убедительное, иначе после ужина я лично пойду навестить нашего невежливого хозяина, и тогда он ответит на все мои вопросы в полной мере.

– Его светлость получили неприятное известие, – неохотно приоткрыл завесу тайны дворецкий, не глядя на княгиню.

– Известие? – недоверчиво переспросила старая княгиня. – Откуда, хотела бы я знать? Что-то я не видела в замке королевских курьеров!

– Письмо, – коротко сказал дворецкий. – Его светлость держал в руках письмо.

– И что же это за письмо? – не сдавалась княгиня.

– Я не знаю, – пожал плечами дворецкий. – Оно было написано по-немецки.

– Мама, перестаньте его мучить! – возмутилась Эльжбета Радзивилл. – Он и по-польски-то читать не умеет, что вы от него хотите?

– Деточка, я живу на свете гораздо дольше, чем ты, – живо перебила ее княгиня со снисходительной улыбкой, – и знаю, что даже если прислуга не умеет читать, она прекрасно осведомлена обо всех делах своих господ, причем, порой лучше, чем они сами. Так что, Войтех, уберите со своей физиономии то глупое выражение, которое вы напустили для того, чтобы меня обмануть, и скажите мне немедленно, в чем дело. Я уверена, вы все знаете. Не вынуждайте меня на крайние меры.

– Какие меры вы считаете крайними, мама? – спросила Эльжбета Радзивилл, едва удерживаясь от смеха, глядя на обеспокоенное лицо Войтеха, с опаской присматривающегося к княгине.

Княгиня Радзивилл в свою очередь задумчиво посмотрела на Войтеха.

– Можно поджарить ему пятки, – с сомнением сказала она, – как это делают наши друзья европейские рыцари, но Войтех, судя по всему, крепкий орешек, он может и не сказать.

Старый дворецкий Остроленки, служивший еще покойной княгине Острожской, побледнел и попятился.

– Бог с вами, ваша милость! – скороговоркой сказал он. – Что это вы такое говорите? Конечно же, я скажу вам, что случилось, и не потому что вы так шутите, а потому что я сам обеспокоен.

– Ну, тогда поспеши, – благодушно сказала княгиня, сменяя гнев на милость. – А то мне уже и спать пора.

– Его светлость господин князь получили письмо из Мальборга, в котором написано, что та девушка из замка, на которой он собирался жениться, умерла во время эпидемии холеры. По мне-то, оно все к лучшему, – добавил он, – но молодой князь уж больно убивается по этой паненке.

– О господи! – вскричала, побледнев, Эльжбета Раздивилл, вскакивая на ноги. – Эвелина Валленрод, первая красавица Мальборга, умерла от холеры? Поверить не могу! Зигмунт был так в нее влюблен!

– Он даже пошел за нее в дворцовую тюрьму, рискнул расположением короля и своей карьерой, – заметила княгиня, качая головой. – Похоже, дело серьезное. Ты уверен, Войтех, что не ошибаешься?

– Как можно, ваша милость! – поспешно сказал дворецкий. – Все так, как я вам сказал.

– Я пойду к нему!

Эльжбета оттолкнула стул, упавший на пол и, подобрав полы своей длинной юбки, выбежала из столовой, столкнувшись в дверях с входившим в зал князем. Машинально пробормотав извинение, она помчалась по коридору, но осознав, кого именно она встретила, резко остановилась, словно натолкнувшись на невидимую преграду, развернулась и бросилась обратно. Вбежав в столовую, она с изумлением увидела княгиню Радзивилл и Острожского, спокойно, как ни в чем не бывало, сидевших за столом и беседующих о погоде.

– Зигмунт! – с укором вскричала он, плюхаясь на свое место несколько более развязно, чем полагалось приличной девушке, – почему ты нам ничего не сказал!

– Твои манеры с возрастом только ухудшаются, дорогая! – заметила княгиня Радзивилл, качая головой. – Князь может подумать, что ты дурно воспитана.

– Ничего подобного, – невозмутимо уверил ее Острожский. – У меня довольно богатый опыт общения с Эльжбетой, и я стараюсь не обращать внимания на ее манеры. В конце концов, на приеме у мазовецких князей она вела себя безукоризненно, и даже покорила сердце одного знатного немецкого барона. Кстати, я пригласил его в гости, княгиня. Надеюсь, вы не будете возражать?

– С какой стати? – удивилась княгиня. – Я с удовольствием посмотрю на человека, который воспринял мою невыносимую Эльжбету так серьезно.

– Вы просто пара идиотов, играющих пошлое представление «ничего не случилось»!

Эльжбета с возмущением посмотрела на свою мать и своего любимого кузена и отбросила с лица упавшую прядь темных волос.

– Ты знаешь, Зигмунт, – обращаясь к Острожскому, сказала она. – Я вывела в твоем саду новую породу роз. С большими прекрасными белыми цветами, самыми большими по размеру цветами, которые я когда-либо видела. Я назвала их в честь твоей невесты, этой девушки из замка, которую ты любил.

– Эльжбета! – резко одернула дочь княгиня Радзивилл, заметив, как при этих простых словах исказилось от боли красивое лицо молодого князя. – Будь милосердна! Дай ему хоть на минуту ее забыть!

– Забыть?! – закричала Эльжбета матери в лицо. – А ты уверена, что ему нужно именно это?

– Ну, вот что! – уже не на шутку рассердилась княгиня. – Немедленно выйди вон! Я не собираюсь с тобой препираться!

Высоко подняв голову, Эльжбета выскочила из столовой, громко захлопнув за собой дверь в знак возмущения.

Поздно ночью, не в силах заснуть, она вышла на просторную террасу господского дома, спустилась по ступеням в сад и прошла между рядами цветущих кустов и деревьев на небольшую балюстраду, устроенную князем, когда он перестраивал старый дом матери на европейский манер. Эта балюстрада представляла собой своеобразную открытую террасу, нависавшую над обрывом с видневшимися далеко внизу деревьями и лентой мерцающей серебром реки. Подойдя к перилам балюстрады, она перегнулась через них и глубоко вдохнула чистый холодный ночной воздух.

– Смотри не свались! – раздался за ее спиной негромкий голос Острожского.

Эльжбета вздрогнула и быстро обернулась.

– Ты не спишь!

Молодой князь сидел на садовой скамье в тени, отбрасываемой большим кустом сирени. Он был в белой сатиновой рубашке с открытым воротом, отделанным кружевами, и в светлых, сшитых из выделанной лосиной кожи литовских штанах, с непокрытой головой. Даже при взгляде на него Эльжбете стало холодно. Сама она перед тем, как выйти в сад, накинула поверх своей одежды украшенный мехом горностая темно-вишневый плащ.

– Ты простудишься! – немного погодя заметила Эльжбета, садясь рядом с ним на скамью. – Поедешь к Витовту с лихорадкой, а по дороге, чего доброго, вообще сляжешь. Так и загнешься в какой-нибудь захудалой корчме!

Помолчала, ожидая ответа, но так как князь не отзывался, снова начала говорить сама.

– Она была очень красивая, Зигмунт?

Острожский повернул в ее сторону свой чеканный профиль, и Эльжбета поразилась выражению отрешенности на его лице.

– Да, – скупо сказал он. – Как та роза, которую ты вырастила в саду. Я видел ее сегодня днем.

– Она любила цветы? – спросила Эльжбета, желая отвлечь его от грустных мыслей, которые вызывали странную задумчивость на его обычно непроницаемом лице.

– Цветы? – рассеянно переспросил Острожский. – Да, конечно.

И тут же вспомнил, с каким брезгливым безразличием Эвелина выбрасывала огромные букеты цветов, подносимых ей поклонниками ее красоты на турнирах. Розовые розы, которые обычно дарил ей комтур Валленрод, она просто относила в свою любимую маленькую часовню св. Николая на Нижнем дворе замка. Такая же участь постигла корзины великолепных красных роз, которые Острожский специально для нее привез из Остроленки в последний раз. Зато букет простых полевых цветов, наспех собранный им во время одной из загородных прогулок, доставил ей искреннее удовольствие, и он до сих пор с замиранием сердца вспоминает ее улыбку, подаренную ему, когда она прижала букет к груди и почти зарылась в него лицом, вдыхая ароматы луга и поля.

Он чуть не застонал от бессилия вслух. Она не могла умереть! Он бы почувствовал это. Боль не разрывала с такой силой его сердце на куски, когда он узнал о смерти обожаемой им со всем пылом пятнадцатилетнего юнца королевы.

Эльжбета с жалостью смотрела на тени, скользившие по его лицу.

– Можно мне поехать с тобой в Литву? – наконец спросила она.

– Что ты там будешь делать? – очнулся от своих мыслей князь. – Пойдешь навестить Марину Верех? А впрочем, король что-то говорил мне о том, что в Литве сейчас дочь воеводы Ставского, твоя подруга, кажется?

– Дядя нашел Эву? – ахнула Эльжбета, в порыве чувств вскакивая с лавки и начиная тормошить Острожского, одновременно засыпая его беспорядочными вопросами: – Где? Когда? Откуда ты знаешь?

Лицо ее разрумянилось от возбуждения, темные глаза блестели, как звезды. Молодой князь не разделял ее энтузиазма.

– Мне сообщил об этом король, – сухо ответил ей он. – Владислав Ягелло хочет, что бы во время моей поездки в Литву я встретился с ней, и, если я уважаю волю моего покойного отца, королевы и его собственную, на ней женился.

Эльжбета вздохнула, но ничего не сказала.

Некоторое время они молчали, Эльжбета смотрела в небо, разглядывая яркие звезды, и думала о том, что больше всего на свете она хотела бы уметь поворачивать время вспять.

– Могу ли я чем-нибудь тебе помочь? – помедлив, осторожно спросила она, нарушая затянувшееся молчание. – Тебя ведь беспокоит что-то другое, правда, Зигмунт? Не спорь со мной, я же вижу, я колдунья.

Острожский повернулся к ней и посмотрел на нее внимательнее, в его темных глазах появилось странное выражение раздумья и нерешительности. Эльжбета видела, что он колеблется, но, тем не менее, он спросил:

– Ты помнишь дочь воеводы Ставского?

– Эву? – переспросила Эльжбета с удивлением. – Конечно, помню! Она была моей лучшей подругой, и я сразу скажу, что, как и воевода Ставский, я ни капли не верю в тот идиотский слух, который распространяет о ней эта вредная красотка Марина Верех! Мы были с Эвой как сестры. И я уверена, что случись ей влюбиться, пусть даже в крестоносца, она бы не сказала об этом никому, но сказала бы мне! Зигмунт, у нее не было никакого романа, поверь мне! С ней случилось несчастье.

– Ты знаешь, – с внезапным вдохновением добавила она, искоса взглянув на ставшее непроницаемым при тех похвалах, которые она расточала подруге, лицо Острожского. – Я уверена, что если бы Эва была жива и ты встретился с ней сейчас, ты бы влюбился в нее без памяти и даже смотреть не захотел на какую-то там красавицу из рыцарского замка! Эва была не только красивая, она была, – Эльжбета запнулась, пытаясь подобрать правильное слово. – Она была необыкновенная. И она была твоей невестой, не так ли?

– Уже вторая невеста, – вздохнул Острожский, – которая исчезает после обручения. В следующий раз я не буду размениваться на формальности.

– Почему ты спросил меня об Эве? – со смутным подозрением проговорила Эльжбета, не спуская пристального взгляда с его лица. – Ты ведь и знать ее не хотел с тех пор, как влюбился в свою зазнобу из Мальборкг. Или ты передумал и решил последовать воле короля?

– У меня есть подозрение, – задумчиво сказал Острожский, – но я не уверен. Могла бы ты описать мне панну Ставскую?

– Описать? – протянула вслед за ним Эльжбета без особого энтузиазма. – Когда она изчезла, ей было лет 14—15. Не думаю, что за прошедшие с тех пор три-четыре года она сильно изменилась, может быть, стала еще красивее, как всегда утверждала моя мать. Ну, она блондинка с таким редким цветом волос – серебристо-золотым, очень светлая кожа, белая, как мрамор, темные брови и светлые, серо-голубые глаза, тоже странные, радужка голубая, как холодная речная вода, и на ней словно мелкие серые камешки. Примерно моего роста, примерно моей комплекции, но не поручусь за это, в детстве она была тоненькой, как веточка. И красивая, Зигунт, очень красивая. В пятнадцать лет я была все еще большеротой длинноногой лягушкой, а она уже была красивой. Спроси мою мать. Она говорила по-немецки безукоризненно, словно родилась и выросла не в Польше, а в Прусии.

– Так же хорошо, как ты? – спросил князь, все это время внимательно слушавший ее.

– Даже лучше! Мы учили язык вместе. По каким-то причинам, воевода Ставский придавал этому большое значение. И еще, он учил ее драться.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Острожский.

Эльжбета замялась.

– Его человек, литовец или русский, я не уверена, учил Эву драться на мечах, она хорошо стреляла из лука, великолепно ездила верхом. Ума не приложу, зачем ей это надо было?

– Существовало ли что-то, что могло связывать ее с Литвой? – тщательно подбирая слова, спросил князь.

– С Литвой? – Эльжбета пожала плечами. – Не знаю. Может быть, наша семья? Мама, помнится, ее любила, и когда мы были поменьше, Эва часто жила у нас в Раздивиллово. Ты же знаешь, наверное, что у нее не было матери?

– А что с ней случилось? – несколько рассеянно спросил Острожский, после последних слов Эльжбеты казалось, теряя интерес к разговору.

– Не помню точно. Знаю только, что она умерла, когда Эва была совсем малышкой. По матери она была кузиной этой расфуфыренной новгородке, Марине Верех. Они и гостили у сестры воеводы в Ольштыне вместе, Марина и Эва, когда случилось несчастье.

Острожский снова заинтересовался, упоминание Новгорода вызвало у него в памяти какую-то непонятную тревогу. Он нахмурил брови, и некоторое время о чем-то напряженно раздумывал. Затаив дыхание, Эльжбета смотрела на него, с нетерпением ожидая следующего вопроса.

– Значит, жена Ставского была русской? – наконец скупо спросил князь. – Сестрой матери Марины Верех?

– Нет, – теперь уже Эльжбета наморщила лоб. – Насколько я помню, она была сестрой ее отца. Они тогда жили в Новгороде Великом и оттуда же воевода ее и привез. Эва рассказывала мне, что она пару раз гостила у бабки с дедом в Новгороде, они ее очень любили, потому что Эва была очень похожа на мать, ну просто вылитый портрет. О! Я вспомнила!

Эльжбета с триумфом посмотрела на Острожского.

– Я вспомнила! Это все время вертелось у меня в голове, но я никак не могла понять, что именно. Бабка у Эвы была итальянкой! Она научила ее говорить на своем языке.

К вящему удивлению Эльжбеты, это сообщение произвело неожиданно сильный эффект на ее невозмутимого кузена. Он вскочил на ноги, схватился за голову и в буквальном смысле слова простонал:

– Боже мой, какой же я глупец! Господи, что за слепым ослом я был все это время! Она же сама мне сказала! Эва Ставская! Ну, конечно же, Эвелина! Эвелина – это полный вариант ее имени, не так ли?

– Что такое? – закричала Эльжбета. – Ты что, видел Эву?

Острожский оставил в покое свою шевелюру и лихорадочно, взад-вперед, прошелся по балюстраде, задевая на ходу ветки сиреневого куста, росшего на краю террасы.

– Да скажи ты мне все толком, черт побери! – не выдержала Эльжбета, хватая его за руку и насильно усаживая на прежнее место, рядом с собой на скамью. – Что происходит?

– Ты знаешь комтура Валленрода? – снова вскочил на ноги Острожский, возобновляя свои бесконечные хождения по террасе.

Эльжбета задумалась.

– Он, случайно, не из Гневно? – наконец, неуверенно спросила она. – Это не сосед воеводы по его силезскому поместью в Ставицах? Такой здоровый мужик, лет, может, под пятьдесят, или больше.

– Это он!

Острожский остановился.

– Что ты знаешь о нем?

Эльжбета привычным движением пожала плечами.

– А что я должна о нем знать? Мерзкий тип, на мой взгляд. Помню, он часто гостил у воеводы в Ставицах, и пан Адам заставлял нас с Эвой быть любезными с ним. Он еще все время смотрел на Эву как кот на сметану и привозил ей подарочки, то бусы какие-то, то зеркальце с лентой, то ларчик резной, такой, знаешь, как у немцев принято. О! Послушай, – Эльжбета тоже вскочила на ноги. – Эта твоя пассия из замка, Эвелина Валленрод, случайно, ему не родственница?

– Он называл ее своей племянницей, но она ею не была, – медленно и очень спокойно ответил Острожский и опустился на лавку. Его подвижное лицо вдруг окаменело так, что показалось Эльжбете маской.

– Вот и все, фроляйн Валленрод, я и разгадал вашу тайну, – с горечью добавил он, помолчав. – К сожалению, слишком поздно, Эвелина. Слишком поздно!

Эльжбета сбегала в дом и принесла бутылку вина и бокалы. Плеснув в один из них вина, подала его кузену.

– На, выпей!

Налила в другой бокал вина для себя, залпом выпила его и, почувствовав прилив храбрости, сказала:

– Я давно уже об этом думала. Если бы хоть кто-то захотел меня слушать, я сказала бы, что комтур Валленрод был самой подозрительной фигурой для меня с самого начала. Это ведь он украл Эву, правда? Поэтому то и никто не просил за нее выкуп, она как в воду канула. Но что эта твоя роковая любовь из замка и Эва могут быть как-то связаны между собой, мне и в голову не могло придти! Значит, ты влюбился в свою собственную невесту? Вот здорово!

– Охолонь!

Выпив свой бокал, Острожский налил себе еще, а также налил вина в бокал, протянутый ему к Эльжбетой.

– Теперь послушай, дорогая моя кузиночка, – хмуро сказал он. – Комтур Валленрод украл Эвелину совсем не для того, чтобы заменить ей отца. Судя по тому, что я слышал, он ее бил и насиловал, добиваясь повиновения и, в конце концов, в этом преуспел.

Эльжбета сдавленно вскрикнула и тут же зажала рукой рот, глядя, не отрываясь, на Острожского огромными, широко открытыми от ужаса темными глазами.

– О том, что Эвелина Валленрод – дочь воеводы Ставского, знают, на сегодняшний момент двое, ты и я. Я не хочу, чтобы об этом узнал кто-то еще. Если бы не эта эпидемия холеры, я бы вернулся в замок, женился на ней и покрыл бы всю эту историю завесой добропорядочности и законности.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнесла Эльжбета, – что ты женился бы на ней даже после того, что сделал с ней комтур Валленрод?

– Только не закатывай глаза, Эли! – сердито сказал князь. – Что же тут можно поделать, если я такой же сумасшедший, как мой отец!