Читать книгу "Закованные в броню"

– О чем вы хотели просить меня на этот раз, моя дорогая? – повернув в ее сторону голову, спросил он, не меняя позы.

Эвелина машинально отметила, что с отросшими волосами, пышными волнами обрамлявшими его лицо, он выглядел моложе и показался ей просто невероятно привлекательным.

– Почему вы решили, что я хочу вас о чем-то просить? – рассеянно спросила она, занятая своими мыслями.

– По горькому опыту.

Острожский снова опустился на траву, забросив руки за голову.

– Всякий раз, когда вам что-то нужно, вы стараетесь меня соблазнить, – хладнокровно пояснил он.

– Для этого не надо сильно стараться! – выпалила Эвелина, разозленная его циничным тоном.

– Вам – да, – все также спокойно согласился он. – Остается лишь тешить себя мыслью, что я не разочаровал вас как любовник. К несчастью, я слишком влиятельный человек, чтобы поверить в это. Вам, скорее всего, нужна от меня еще одна услуга. Говорите же, Эвелина, я всегда помогу вам, если это в моих силах.

Эвелина нагнулась над ним, чтобы заглянуть ему в глаза. Ее длинные волосы упали ему на грудь, он поднял руку и лениво намотал на свое запястье лежавшую на его груди светлую прядь, словно поймав Эвелину в западню.

– Вы говорите со мной как со шлюхой, – тихо сказала она, глядя ему в глаза.

– Вы ведете себя со мной как шлюха.

Его красивое лицо осталось совершенно невозмутимо, только в темных глазах зажегся предостерегающий огонек.

– Отпустите меня! – Эвелина дернула головой.

Князь разжал пальцы, и светлая прядь выскользнула из его рук.

– Впрочем, простите, возможно, я поторопился.

Из-под полуопущенных век он внимательно смотрел на Эвелину, ей казалось, что его взгляд буквально жег ее огнем.

– Возможно, вы решили принять мое предложение, – медленно досказал он, – и ведете себя как жена.

– Нет! – прежде чем успела подумать, выплюнула Эвелина.

Острожский скептически поднял бровь.

– Ну что ж, значит, ничего не изменилось.

– Так о чем вы хотели меня просить? – помедлив, спокойно спросил он.

Эвелина гибким движением поднялась на ноги и, прикрытая лишь копной густых светлых волос, отливавших в лунном свете белым золотом, пошла по берегу в поисках своей одежды. Она обнаружила ее почти сразу, не пройдя и нескольких шагов.

– Мне от вас ничего не нужно, – заметила она, посмотрев в сторону Острожского перед тем, как набросить на голову нижнюю рубаху. – Ни ваших титулов, ни вашего состояния. Вы действительно замечательный любовник.

К ее удивлению, Острожский промолчал. Также поднявшись, он быстро одевался, причем вместо европейского костюма натягивал, видимо, захваченные им с собой узкие кожаные литовские штаны и куртку. Только помогая ей наматывать портянки перед тем, как всунуть ноги в ненавистные сапоги, он, как бы между прочим, заметил:

– Я не верю ни одному вашему слову, дорогая! Вы снова кусали губы и дрожали, как осиновый лист, от моих прикосновений. Вам не нужна ни моя любовь, ни мое тело. Я уже давно смирился с этим фактом. Что касается нашего брака, то могу заверить вас, что он состоится, согласны ли вы на это или нет. Так велел король, так хочет ваш отец, так завещали люди, которые мне дороги и которых уже нет в живых. Я дал клятву королеве и не собираюсь ее нарушать.

– Какое мне дело до ваших клятв! – вспылила Эвелина, выдергивая у него из рук портянку. – Вы что же, надеетесь силой поволочь меня к алтарю?

– Почему бы и нет?

Князь неожиданно улыбнулся, белые зубы сверкнули в темноте, улыбка смягчила его лицо, и у Эвелины снова что-то болезненно сжалось внутри.

– Хотя хотелось бы обойтись без этого.

– Вы просто беспринципный монстр! – стряхивая с себя наваждение, сердито сказала она. – Вам, что же, наплевать на то, что я вас не люблю? На то, что я любыми путями пыталась от вас избавиться?

Подняв на него глаза, она увидела на его лице откровенную насмешку.

– Перестаньте усмехаться, немедленно! Я не сказала ничего смешного!

– Вам просто хотелось мне нагрубить, – успокаивающе сказал Острожский, снова забирая из ее рук портянку и осторожно наматывая ее на тонкую лодыжку Эвелины. – Я прекрасно вас понимаю, – и, помолчав, неожиданно спросил: – Единственно, чего я не понимаю, если уж вам действительно так хотелось от меня избавиться, зачем вы повели своих людей в бой, чтобы спасти меня?

– Временное помешательство! – расстроено сказала Эвелина, стараясь не смотреть на его красивое лицо, освещенное улыбкой. – Я туго соображаю. Кроме того, вы нужны нам, чтобы довести нас к князю Витовту. Так что не воображайте себе ничего лишнего. Я спала с вами в замке потому, что хотела вас использовать!

– А как насчет сегодняшней ночи? – услужливо подсказал он.

– Сегодня?

Эвелина замялась.

– Сегодня я просто… просто увидела вас и… сделала то, что мне хотелось!

– Снова использовала вас! – с вызовом добавила она, вскакивая на ноги.

– Вы можете гораздо лучше меня использовать, если выйдете за меня замуж, – скрывая усмешку, сказал Острожский, также поднимаясь.

– Вы мне больше не нужны!

– Правда? А я думал, вы сказали, что вы намеренно сохранили мне жизнь, чтобы проводить вас в Литву.

Эвелина досадливо покачала головой.

– Вы все время ловите меня на слове! Хотя прекрасно понимаете, что я имела в виду.

– Вот этого я как раз и не понимаю, – вздохнул князь. – Вы говорите одно, а делаете другое.

– Вы женитесь на мне только по приказу короля! – вскинув глаза, в запальчивости сказала Эвелина.

Острожский стоял так близко к ней, что она слышала его дыхание.

– Это правда, – не моргнув глазом, согласился он. – И чем скорее вы привыкнете к этому обстоятельству, тем лучше для вас. Обещаю вам сильно не докучать.

– Будь прокляты все мужчины на свете! – с сердцем сказала Эвелина, ощущая себя совершенно беспомощной от его жестокой определенности.

– Я бы на вашем месте не торопился так щедро раздавать проклятья, – вежливо возразил Острожский. – Ведь существует ваш отец и, скорее всего, будут существовать ваши сыновья. Как быть с ними?

– Если вы немедленно не замолчите, князь, я действительно буду царапаться и кусаться от злости, когда вы поволочете меня к алтарю.

– Если я замолчу, вы пойдете добровольно? – удивился Острожский.

Эвелина сердито уставилась на огни дозорных костров.

– По крайней мере, постараюсь сделать приятное выражение лица, – буркнула она под тихий смешок князя. – Если уж этот брак так важен для вашего короля, моего отца и вас лично, что вы готовы закрыть глаза на мою испорченную репутацию.

– Ваша репутация чиста, как никогда, – наклонив голову, заметил князь. – Пан Ставский все это время раздувал слухи, что вы гостите на Руси, у родни вашей матери.

– А вы нашли меня в компании Бартоломео Контарини в Литве!

– От Руси до Литвы рукой подать, – уклончиво сказал Острожский.

– А как быть с Бартоломео?

– Он ведь ваш родственник по матери, не правда ли? Кстати, мне любопытно, родство достаточно близкое или вы могли бы себе позволить сделать его своим любовником?

– Бартоломео еще ребенок! – возмутилась Эвелина, вскидывая голову.

– Довольно взрослый ребенок. В его возрасте в Италии уже женятся, имея пару-другую незаконных отпрысков.

– Вы невозможный человек, князь!

– Увы! Вы мне не ответили.

– Нет! Бартоломео никогда не был больше, чем другом. Вы удовлетворены?

– Вполне.

– Есть что-нибудь еще, что вас интересует? – ехидно осведомилась Эвелина.

– Целый список, – уверил ее князь.

– Ну, например?

– Например? – Острожский пожал плечами. – Например, я лично вам чем-то неприятен? Почему вы с таким маниакальным упорством от меня убегаете?

– Потому что я вам неровня, – выпалила Эвелина, прежде чем успела подумать.

– Неровня? – князь казался озадаченным. – Какая чушь! Этот брак был приемлемым для короля и королевы, а также для моего отца. Ничего не изменилось.

– Тогда я была порядочной девушкой, – прошептала Эвелина.

– Прекратите немедленно! – с гневным движением перебил ее Острожский. – Все это в прошлом. Вы начнете жизнь с новым именем княгини Острожской. Тогда все будет зависеть только от вас.

Эвелина почувствовала, как краска медленно заливает ее лицо. В его глазах сквозила какая-то странная затаенная грусть, и ей вдруг стало невыносимо тяжело и стыдно за все, что она ему когда-либо наговорила. Так стыдно, что она вновь, как в детстве, почувствовала растущую из глубины души злость на саму себя, и где-то внутри ее существа словно отмерли и зашевелились, уползая в небытие, нехотя и неповоротливо, черные тени недоверия и глубокого отчаянья, которые жесткими обручами сдавливали ей сердце. Слезы навернулись на ее глаза, она смахнула их ресницами и упрямо повторила:

– Если вся эта история выплывет на свет Божий, вам не поздоровится, князь. Вы станете парией, как и я!

– Позвольте мне самому позаботиться об этом, – спокойно сказал Острожский, все это время внимательно наблюдая за выражением ее лица. – Вы католичка?

– Да.

– Прекрасно. С венчанием не будет никаких проблем.

Эвелина глубоко вздохнула и сделала последнюю попытку отговорить его от этого мероприятия.

– А вы не боитесь, что я возненавижу вас за все то, что вы для меня делаете? Вы хорошо понимаете, на что вы обрекаете себя, князь?

– Вполне. Постойте и послушайте меня.

Острожский взял в свои руки тонкие, холодные пальчики Эвелины. Она не отняла своей руки, стояла рядом с ним, опустив голову, холодная и неподвижная, полная тревожных предчувствий.

– Я не потребую от вас ни любви, ни прочих нежных или дружеских чувств. Сейчас, когда я уверился в вашем неистребимом стремлении избежать привязанности к мужчине любой ценой, я предлагаю вам только свое покровительство. К сожалению, его необходимо закрепить узами церкви, иначе мой дом превратится для вас в тот же самый монастырь. Мне очень жаль, но в настоящее время я нахожусь под сильным давлением со стороны короля. Я должен на вас жениться, я, черт возьми, вынужден сделать это, и сделать как можно скорее! Пока не началась война.

– Но я обещаю вам, я клянусь, – медленно и намеренно спокойно добавил он, – что я не коснусь вас и пальцем… против вашей воли.

Эвелина тихо ахнула про себя. Тогда, в замке, ей так и не удалось получить от польского князя это обещание, которое стало единственным и самым непреодолимым препятствием на пути их сделки. Сейчас он дал ей его добровольно.

– Соглашайтесь, Эвелина, – повторил он. – Эта сделка даже выгоднее той, что вы собирались заключить со мной в замке.

– Брак – это не сделка, – тихо заметила Эвелина. – Это уже серьезно. То, что вы мне сейчас предлагаете, это идеальный вариант для Эвелины Ставской, которую в пятнадцатилетнем возрасте утащили из дома крестоносцы и которую затем в течение трех лет насиловал комтур Валленрод. Той Эвелины, которой не приходится говорить о чести. Вашим предложением вы даете мне возможность вернуться на родину не униженной и оплеванной, а под защитой вашего имени и положения. Вы даете мне все и не просите ничего взамен. Или здесь какой-то подвох, или эта сделка просто неприемлема для вас, вы ничего не выигрываете от нее, вы только теряете. Зачем вам это, Острожский?

Лицо князя стало непроницаемым. «Вы неправы, Эвелина! – в то же время быстро подумал он. – Я выигрываю от этой сделки даже больше, чем вы. Я люблю вас. Став моей женой, пусть даже на таких условиях, я получу возможность видеть вас возле себя, помогать вам, заботиться о вас. Но, кроме того, я получу пусть даже призрачную надежду на то, что, возможно, через какое-то время ваше сердце смягчится, моя любовь растопит лед недоверия в нем, и тогда мы с вами сможем стать по-настоящему счастливы вдвоем, потому что любовь – это единственное утешение в жизни, которое даровал нам Господь. Вам еще предстоит это постичь, моя дорогая бедная девочка. Как жаль, что я не могу сказать вам все это сейчас! Я не хочу вас пугать».

Он помолчал, стараясь овладеть своими чувствами и своим голосом, а потом негромко сказал:

– Я уже объяснил вам все мои обстоятельства.

– Какие обстоятельства? – Эвелина внимательно смотрела ему в лицо. – Вы женитесь по приказу короля?

– Именно так.

Эвелина опустила голову, скрывая слезы. «Почему мне так обидно и больно? – с удивлением прислушиваясь к себе, подумала она. – Я ведь не люблю его, какое мне дело до того, по какой причине он хочет на мне жениться?»

Помолчали. Слышно было, как потрескивали невдалеке костры дозорных, лениво перекидывались замечаниями молодые литвины, стоявшие на посту.

– Итак?

Эвелина подняла голову и снова взглянула ему в лицо. Его глаза были серьезны, он ждал.

– Да или нет? Эвелина! – настойчиво повторил он.

Она прикусила губу, все еще раздумывая о подвохе, скрывающемся за его предложением. Но он ждал, и так ничего не придумав, она все-таки произнесла слова согласия:

– Да! У меня ведь нет выбора, не правда ли? И я не хочу, чтобы вы тащили меня к алтарю волоком!

Острожский удовлетворенно кивнул.

Две недели спустя, одетая к венчанию, Эвелина стояла перед высоким, в полный рост, зеркалом, занимавшим половину стены. В комнате было почти темно. Два подсвечника с дюжиной свечей не могли, как следует, осветить обширную залу старинного замка одного из друзей князя на литовско-польской границе. Конца уходящих ввысь темных потолков не было, да и не могло быть видно. Свет свечей выхватывал из окружающей тьмы часть ковров на стенах, тускло поблескивал на развешанном поверх них старинном оружии предков. Двадцать высоких ярких язычков пламени, неподвижно застывших в воздухе, отражались в бесконечной глубине зеркала.

Эвелина стояла перед зеркалом и боялась посмотреть в него. Укоряя себя за глупые страхи, она немного помедлила, со вздохом отодвинула подсвечники друг от друга и вгляделась в свое отражение, оказавшееся между огнями. Девушка-прислуга на коленях стояла подле нее, торопливо подшивая подол свадебного платья, законченного ей лишь несколько часов назад. Эвелина не видела ее. Широко раскрытыми глазами она смотрела вдаль, в непроглядную мглу темного стекла. Не единой мысли не шевелилось у нее в голове. Застывшая и оцепенелая, она бездумно смотрела в никуда и думала ни о чем.

Когда князь вошел в залу, Эвелина увидела его отражение в зеркале за своей спиной. В темной, походного покроя европейской одежде, отделанной серебром, с выпущенной поверх ворота камзола белопенной волной кружев воротника и манжет, он был все тот же элегантный и потянутый посланник короля из замка Мальборг. Бледное лицо его оставалось строго, глаза холодны, пурпурные, твердо очерченные губы сжаты, словно он собирался на войну, а не присутствовал на своей собственной свадьбе. Даже при столь плохом освещении было видно, как необыкновенно он красив.

Предупреждая его вопрос, Эвелина безмолвно указала глазами на склонившуюся над ее подолом девушку. Князь кивнул, показывая, что у них еще есть время. Побряцывая шпорами, он нетерпеливо прохаживался по зале, теребя в руках белые перчатки жениха.

Странное чувство овладело Эвелиной. Он был ее рок, принц, сказка, судьба…

Наконец, девушка-прислуга, сделав последний стежок, разогнула усталую спину. В ту же минуту Острожский накинул на плечи Эвелины темный плащ, не дав ей опомниться, укутал в него, подхватил на руки и, распахнув ногой дверь, вынес во влажную прохладу ночи. На дворе при свете факелов она успела заметить несколько оседланных лошадей. В мгновение ока Острожский оказался в седле, Эвелина рядом с ним, так близко, что слышала его дыхание и торопливые, тяжелые удары его сердца. Через несколько минут головокружительной скачки кони остановились перед приютившимся на окраине небольшого предместья каменным костелом. Люди князя поспешно попрыгали с коней и, раскрывая за собой все двери, вошли внутрь.

Острожский также спешился. Снял Эвелину с седла и на руках внес в костел, где уже суетился поднятый с постели старик-каноник со своей немногочисленной братией.

– Все готово, князь, – отрывисто сказал один из спешившихся всадников.

Князь кивнул и осторожно поставил Эвелину прямо на ступеньки возле алтаря. Снял с нее плащ. Не оборачиваясь, бросил назад, уверенный, что его поймают и сохранят. Эвелина мельком заметила восхищенные взгляды людей Острожского, торопливое перешептывание служек, любопытные взгляды за спиной.

Но ксендз уже стоял у алтаря.

Церемония венчания началась.

– Я, Зигмунт Корибут, князь Острожский…

У каноника, присутствующего на обряде венчания по настоянию отца-настоятеля, снова на минуту захватило дух, как тогда, когда отец настоятель призвал его к себе и сообщил о предполагаемом венчании. Пока князь перечислял свои титулы, он, в который уже раз, судорожно пытался понять, что делает блестящий польский вельможа в его захудалой деревенской церквушке.

За спиной Эвелины теперь стояла гробовая тишина.

– Я, Эвелина Ставская, дочь воеводы Адама герба Сулимы, королевского рыцаря…

«Еще лучше! – с усиливающимся смятением констатировал про себя каноник. – Да что ж такое творится на этом свете?! Князь Острожский, племянник короля и великого князя, любимец покойной королевы Ядвиги, один из богатейших и известных молодых вельмож страны, и дочь воеводы Ставского из рода Сулимы венчаются тайком в каком-то полуразрушенном костеле, где и аналоя то порядочного нет, когда им должно быть в самом Вавеле».

Мысли его внезапно приняли совсем иное направление. Что же ему теперь делать? Обвенчать? Всей Польше известно, что эти двое обручены с самого рождения и король давно уже благословил этот брак. Но почему они выбрали его костел? Что за спешка? Что за таинственность? Однако, князь Острожский не тот человек, которому можно задавать вопросы и с которым можно спорить. Сам отец-настоятель дал отцу Якову приказ обвенчать их. Это было странно, очень странно, но ему нет никакого дела до их интриг.

Высокий, стройный красавец князь Острожский и хрупкая золотоволосая девочка, какой казалась ему Эвелина Ставская, по контрасту со стоявшим подле нее князем, не обращали на него никакого внимания. Их взгляды были устремлены к отцу Игнатию. Каноник незаметно кивнул ему и тот, подчиняясь его разрешению, с видимым удовольствием начал обряд венчания.

Покачивая головой, каноник задумчиво смотрел на иконостас.

В этом венчании было что-то странное.

Никто, кроме отца-настоятеля и князя Острожского не знал, что именно.

Часть V. Дорога на Грюнвальд

Глава 1
Кошмары ее светлости

Остроленка,

Королевство Верхняя Мазовия, Польша, весна 1410 г

Несколько месяцев Эвелина прожила в отдаленном имении князя, одна, по его настоянию не принимая никого, даже прежних близких родственников и соседей. Отговаривалась болезнью и еще бог знает чем, что приходило в голову.

Между тем война в Жемайтии завершилась. Обе стороны заключили мир, но всем было ясно, что очень скоро война немедленно возобновиться с еще большей силой. Прежние союзники – Польша и Литва – уже вели переговоры о совместных военных действиях и планировали летнюю кампанию 1410 г. Князь Острожский принимал в них активное участие, разделяя свое время между Краковом и Вильной. Он ни разу не приезжал в Остроленку и не звал Эвелину к себе. Она, впрочем, и не жалела об этом. Она была рада своему вынужденному одиночеству.

Бледная, как тень, бродила она по гулким залам пустого дома, напоминавшего по постройке венецианский дворец. Яркий солнечный свет заливал по утрам ее постель, будил Эвелину. Она вскакивала с кровати, наспех умывалась, натягивала теплую одежду и, по-мужски усевшись в седло, объезжала свои владения вдоль и поперек. Возвращалась к завтраку, с горящими щеками, сухим блеском глаз и давно забытым ощущением легкости во всем теле. Но днем ее энергия, казалось, угасала. Часами сидела она у окна, не двигась с места, молчала, думала и бледнела на глазах. День за днем вспоминала все перипетии своей недолгой жизни, снова и снова вздрагивая при мысли о замке. И не находила, ради чего ей жить. Замужество дало ей респектабельность и богатство, но лишило ее того единственного на свете, что она хотела и в чем она нуждалась – возможности отомстить за себя и, таким образом, умереть в бою или попытаться начать жизнь сначала. После долгих раздумий она решила, что лучшим выходом для нее самой и для князя будет ее уход в монастырь. Немного поколебавшись, она написала об этом князю, не надеясь, впрочем, получить ответ.

В ответ на ее письмо князь Острожский приехал сам.

Звенела капель, таял снег. Эвелине было грустно и тягостно. Весь день, не находя себе места, она бродила по прекрасному парку княжеского замка. В проталинах уже виднелась нежная бархатная зелень свежей травы, с громкими криками кружились над крышей затейливых островерхих башенок горластые вороны и грачи, хотя у стен, в тени, еще лежал опавший, покрытый ноздреватой коркой грязно-белый снег. Небо было высокое, голубое, чистое, воздух казался напоенным свежей влагой весны. В парке наливались весенними соками старые вековые дубы. Листвы еще не было, только почки чуть проклюнулись на толстых коричневых ветках раскидистых великанов.

Прижавшись щекой к шершавому стволу, Эвелина плакала о своей погубленной молодости и о несбывшихся надеждах на счастье, укоряла себя за то, что поддалась на уговоры князя и венчалась с ним. Но лишком велик казался соблазн – вернуться домой не оплеванной девкой, а женой князя Острожского, молодого, красивого, могущественного польского вельможи. Женой человека, который когда-то ее любил и рисковал ради нее своей жизнью и карьерой, а она предала и растоптала его любовь. Случай помог ему найти ее, и он женился на ней, но женился только по приказу своего короля. Он больше ее не любил. Он женился на ней, а потом запер ее в своем поместье, и уехал, лишив ее возможности отомстить за себя. Она всегда полагала, что он был ее другом, тем единственным человеком, который захотел и сумел ей помочь, еще раз перевернув ее жизнь в другое русло и изменив ее судьбу. Но он, как и все, предал ее.

Мысли об этом были самым худшим испытанием для Эвелины. Она не понимала и боялась тревожившего ее чувства досады и обиды от того, что он бросил ее и уехал, и одновременно хотела и боялась новой встречи с ним – ей казалось, она могла снести презрение от кого угодно, только не от него. Она неожиданно для самой себя, наконец, поняла, как сильно ей нравился в замке молодой и дерзкий польский посол. Она привыкла гнать его от себя, но в тоже время, даже тогда, несколько лет назад, когда она рассматривала его своим врагом, она не могла противиться исходящему от него обаянию.

На бобровой шубке, наброшенной на плечи, сверкали капли воды – кристаллики растаявшего снега. Слезы катились по лицу и мягко шлепались в лужицу талой воды у ног Эвелины. Заметив это, она сквозь слезы рассмеялась и утерла глаза тыльной стороной ладони. Сдерживая подступавшие к горлу рыдания, хмуря лоб и кусая губы, обернулась на раздавшийся позади нее шум.

По длинной аллее навстречу ей торопливо шли два человека. На одном из них, высоком и стройном, был темный короткий плащ, отделанный серебром и темный камзол с выпущенными поверх него у горла кружевами. Его голова была не покрыта и густые каштановые волосы, снова подстриженные так, что лишь касались ворота камзола, отливали на солнце золотом. В ту же минуту Эвелина узнала в нем Острожского.

Когда они подошли чуть ближе, она вскрикнула от изумления. Второй, запыхавшийся и растерянный, в распахнутой собольей шубе и шапке, с растрепавшимися волосами, был ее отец, королевский рыцарь воевода Ставский.

Эвелина словно окаменела. Сердце лихорадочно стучало в груди, но руки и ноги, казалось, отказывались служить ей. И лишь когда взволнованый воевода не выдержал и побежал ей навстречу, задыхаясь и проваливаясь в подтаявшие под сугробами лужи, она вскрикнула и сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее пошла ему навстречу.

– Эвелина! Девочка моя!

Плача и смеясь одновременно, воевода захватил ее в свои медвежьи объятья, облапил крепкими руками и никак не мог насмотреться и отпустить. Положив голову ему на плечо, Эвелина закрыла глаза и шептала, шептала непослушными губами:

– Прости меня, папочка, прости…

– Сокровище мое! – жарко дышал в ответ воевода.

Старое, больное сердце его, имевшее вредное обыкновение временами и вовсе останавливаться на секунду или две, колотилось сейчас как двадцать лет назад, при первой встрече с боярышней Анастасией Верех.

Князь безмолвно стоял в стороне. Воевода, казалось, забыл о его существовании, но когда первые восторги встречи немного поутихли, внезапно увидел его понимающую улыбку, вспомнил, что привез его сюда именно он, посерьезнел и, отстранив Эвелину, посмотрел прямо ему в лицо.

– А теперь объясните мне, Острожский, что все это значит! – сурово сказал он.

Эвелина взглянула на князя широко раскрытыми тревожными глазами, словно спрашивая, что же ей делать, а потом тихонько сняла с плеча руку отца и подошла к нему.

– Князь!

– Эвелина.

Он поднес к губам ее кисть и, мельком взглянув на Эвелину, мягко привлек ее к себе. Чувствуя на губах вкус его вежливого поцелуя, Эвелина обхватила руками его широкие плечи, на миг прижалась к его груди и, с неожиданно вспыхнувшим в ее душе мстительным чувством намеренно вложила в ответный поцелуй столько страсти, что прохладные губы Острожского дрогнули, а она не спешила отрываться от них. На какой-то момент он пылко сжал ее в объятьях, тесно прижав к себе, но в следующую минуту словно опомнился и, отстраняя Эвелину от себя, посмотрел на воеводу и негромко произнес:

– Это значит, дорогой воевода, что Эвелина – моя жена. Мне очень жаль, что мы не могли сказать вам об этом раньше.

Воевода стоял как пень, хлопая глазами, и не мог поверить в то, что происходило перед его глазами. Это было слишком нереально и так… желанно! Он просто не мог в это поверить. Значит, этот странный литовский князь, племянник короля, все-таки нашел ее, и она теперь здесь, с ним! Эвелина, его маленькая Эвелина, единственное сокровище и утешение в старости, нашлась, и нашлась здесь, в доме Острожского, более того, в глазах красивого, неприступного польского князя сквозит непривычное для него хмельное влюбленное выражение. Это могло означать только одно – что все сказанное было правдой, и, следовательно, Эвелина действительно стала женой князя. Но это было слишком хорошо, чтобы быть правдой! Как, каким образом этому человеку удалось второй раз буквально вытащить ее из могилы! Но что бы там ни было, он готов целовать его сапоги за то, что он вернул ему его единственную любимую дочь!

Проглотив язык от изумления, воевода Ставский без возражений принял предложение князя пройти в дом. В таком же приподнятом, как во сне, состоянии он пребывал и за столом, придя в себя только тогда, когда в большой светлой столовой Остроленки внезапно появился нарочный от короля, срочно потребовавшего Острожского в Краков.

– Сейчас? – от воеводы не укрылось, что князь был неприятно изумлен.

Вместо ответа поляк протянул ему пакет. Острожский вскрыл его и бегло пробежал глазами, причем и воевода и Эвелина отметили, как омрачилось его лицо.

– Хорошо.

Он сложил пакет и засунул его за обшлаг рукава камзола.

– Я еду.

Кивком головы отпустив посыльного, который немедленно вышел из залы, Острожский поднялся со своего места и, обойдя стол, подошел к Эвелине. Почувствовав его повелительный взгляд, она встала ему навстречу и заставила себя спокойно посмотреть ему в лицо, изобразив при этом не столько мнимую, рассчитанную на то, чтобы продемонстрировать перед отцом прекрасные взаимоотношения любящих супругов, сколько подлинную тревогу. По выражению его глаз она поняла, что сделала то, что он от нее ожидал.

Взгляд воеводы стал напряженным. Тогда спокойный и невозмутимый, как обычно, Острожский поднес к губам руку жены и со вздохом сказал:

– Прости меня, дорогая. Я должен снова уехать, Эвелина.

И, прежде чем она успела как-то отреагировать на его слова, князь уже обернулся к воеводе:

– Простите и вы меня, Ставский. Дело действительно срочное. Думаю, вы извините меня, если я оставлю вас на несколько дней в обществе моей жены. Надеюсь, – он едва приметно усмехнулся, – ее общество вознаградит вас за мое отсутствие.

До этого времени события разворачивались с головокружительной для Ставского быстротой, потому только теперь, когда смолкли за дверью быстрые шаги молодого князя, он обрел способность соображать и увидел слезы на глазах Эвелины. И только тогда он наконец-то поверил, что все это не сон, и умилился счастью дочери, ее непритворному огорчению отъезду мужа.

Ослепительно яркий день постепенно блек для Эвелины. Острожский больше не любил ее. Он оставил ее на несколько месяцев одну в Остроленке, он даже не поцеловал ее как следует на прощание и при новой встрече! Прежние настроения возродились в ней с еще большей силой. Как то сразу дала о себе знать усталость от последних бессонных ночей, заболела голова, стучало в висках, слипались глаза. Воевода Ставский заметил ее состояние и, не слушая возражений, уложил Эвелину в постель и не отходил от нее, прежде чем она не уснула.

Вечером Эвелина встала, совершенно измученная, чувствуя себя после короткого тревожного сна еще более усталой и измученной, чем прежде. Бесшумно ступая по скрывавшему все звуки толстому ковру в гостиной, ходила взад вперед по зале, не находя себе места, гадая о том, когда вернется князь и что она скажет ему. Перспектива того, что никто из них двоих больше не любит и не хочет друг друга, и она должна будет снова и снова видеть его играющим гнусную комедию любящего мужа перед ее отцом, ужасала ее. «Монастырь, только монастырь», – твердила она про себя как заклинание. Перед ее мысленным взором вставали давние воспоминания из замка, которые она без устали гнала от себя – его ослепительная улыбка, легкий излом бровей, выражение его темных глубоких глаз, когда он занимался с ней любовью в замке. «Какое мне дело, любит он меня или нет?!» – в который уже раз спрашивала она саму себя. Она никогда не обманывала его и не обещала ему свою любовь. Он был также предельно честен с ней несколько месяцев назад, когда женился на ней. Это был брак по приказанию короля. В отчаянье от того, что не понимает, что с ней происходит, Эвелина сделала то, чего не позволяла себе доныне никогда. Она стала вспоминать замок, с удивительной ясностью заново переживая все происходившее с ней только ради того, чтобы еще раз полной чашей испить свое унижение и обрести спокойствие, спокойствие безразличия, которое уже один раз помогло ей выжить в замке.

Но покоя не было.

Тайком наблюдавший за ней воевода Ставский хмурился и кусал усы. Возбуждение Эвелины все более передавалось ему. И хотя он твердо знал, что князь у короля в Кракове и вряд ли сможет освободиться раньше чем через неделю, он волновался как мальчишка, без конца подгоняя время и надеясь на чудо – отрывающуюся в следующую минуту дверь, на пороге которой покажется улыбающийся великолепный князь Острожский. Но дверь оставалась закрытой, вокруг замка царила тишина и покой, и воеводу брала досада на всех на свете королей – устраивать советы по каждому поводу казалось ему глупой, бессмысленной затеей и, в данном случае, чуть ли не личным оскорблением ему самому. «О чем можно советоваться неделями, да еще привлекая к подобным делам столь молодого человека, как Острожский князь, – в очередной раз раздражался он, глядя на Эвелину. – Курам на смех! А здесь томится в одиночестве моя милая девочка, бедный, нежный и хрупкий цветочек, единственное, что осталось у меня на земле после смерти ее матери»