Читать книгу "Закованные в броню"

– Я позову вам Марженку, – сказал он, разогнувшись от кровати, глядя на бледное лицо Эвелины с прикрытыми глазами, в то же время тщетно ломая себе голову над тем, что же случилось со сдержанной и холодной красавицей из рыцарского замка, заставившее ее вести себя подобным образом.

Так ничего и не придумав, он спустился в гостиную и распорядился послать прислугу помочь хозяйке, которой нездоровится.

Было уже за полночь, когда в нижнюю гостиную, где в кресле у пылающего камина расположился с бутылкой вина из погребов Мальборга Острожский, заглянул встревоженный пан Ставский. В зале было темно, ни свечей, никакого другого освещения, кроме пламени камина, потому польский воевода несколько раз покрутил головой, оглядывая залу, прежде чем увидел неподвижно сидевшего в кресле в глубине комнаты Острожского. Вытянув к огню длинные ноги, князь задумчиво смотрел на полыхающий огонь. Его литовского покроя темный камзол небрежно лежал на лавке у стены, князь был в своих излюбленных узких литовских штанах из лосиной кожи и европейской рубашке с кружевами, ворот которой бы расстегнут почти до середины груди.

– Садитесь, Ставский, – предложил он воеводе, таким образом, обнаруживая свое местонахождение. – Выпьете, раз вам все равно не спится?

Пан Ставский замялся.

– Что-то случилось? – все таким же расслабленным тоном спросил Острожский.

– Возможно, это глупо, князь, – извиняюще улыбнулся воевода, скрывая тревогу. – Но вы знаете, мне что-то неспокойно.

– Неспокойно? – переспросил князь, думая о постороннем.

– Марженка позвала меня потому, что не могла найти вас, – продолжал воевода с беспокойством. – Она говорит, что из спальни княгини слышны стоны, крики о помощи, но дверь заперта, и мы не можем туда попасть.

– Эвелина!

В мгновение ока молодой князь оказался на ногах, еще больше встревожив воеводу выражением глубокой обеспокоенности, промелькнувшим на его лице. Не успел он и глазом моргнуть, как Острожский уже бежал по коридору.

Дверь в спальню Эвелины была действительно заперта. Острожский знал, что закрывать за собой дверь стало привычкой, которую она приобрела в замке, где никогда не чувствовала себя в безопасности. Знал и то, что двери и запоры в Остроленке, отстроенной несколько лет назад им самим, были на редкость крепкими. Но в этот момент он думал только о тех стонах, которые раздавались из-за двери. Не сознавая, что делает, князь налег на дверь плечом, но она не поддалась. Воевода беспомощно смотрел на него встревоженными глазами. Крики и стоны Эвелины возобновились.

Больше не колеблясь, Острожский сильно толкнул дверь плечом, вложив в удар всю мощь своего тела, но крепкие запоры выдержали. С неприятным скрипом дверь вылетела с петель с другой стороны. Не обращая внимания на изумленное оханье дворни, князь вошел в спальню Эвелины и знаком остановил всех желающих последовать за ним.

В тот миг слабый стон вновь слетел с уст Эвелины. Острожский прошел к стоявшей в глубине комнаты кровати с пологом и остановился возле нее, не зная, что предпринять. Эвелина металась между скомканных простынь и одеял, полунагая, со спутавшимися волосами, прикрывавшими ей лицо. Глаза ее были закрыты.

Острожский присел на кровать и, приподняв за плечи ее тело, легонько встряхнул Эвелину, чтобы разбудить ее и остановить поток стонов и криков, которые она издавала во время ночного кошмара.

– Холодно, как холодно! – пробормотала Эвелина, не открывая глаз.

Ее голова беспомощно мотнулась из стороны в сторону, когда князь тормошил ее, но она не проснулась.

– Проснитесь, Эвелина, – негромко, но властно сказал Острожский. – Это всего лишь плохой сон!

Эвелина открыла глаза и в ужасе уставилась ему в лицо бессмысленным взором.

– Не делай этого, Марина! – отчетливо сказала она, и в тот же миг ее голос упал до шепота. – Я ведь твоя сестра… не делай этого со мной… это так больно и несправедливо… Они будут меня бить! – она схватилась за руку Острожского и прижалась к нему, шепча лихорадочно, словно в бреду: – Они будут меня мучить… так больно, Марина… не делай этого со мной…

Обескураженный поначалу Острожский, пришел в себя, поняв, что Эвелине приснился кошмар из ее жизни в замке. С трудом оторвав пальцы Эвелины от своего предплечья, он уложил ее в постель, прикрыл одеялом, плотно закутав в него, обхватив ее за плечи.

– Марженка! – громко произнес он в сторону двери, где столпилась обеспокоенная прислуга и застыл бледный, неподвижный, в ужасе слушавший бред дочери воевода Ставский. – Несите воды, лед и чистые тряпки! У княгини сильный жар.

Воевода Ставский услышал, как вздох облегчения прошел по рядам людей. Забегала, торопясь выполнять понятные распоряжения князя, дворня. Немного подумав, воевода, на которого никто уже не обращал внимания, вошел в спальню Эвелины и остановился невдалеке от кровати, за спиной князя.

После нескольких минут покоя, Эвелина снова заметалась в бреду. Ее лоб вспотел, бледное лицо стало красным, бисеринки пота усеивали его. Длинные светлые волосы, взъерошенные, мокрые, прилипли к щекам и полуобнаженной груди. Князь осторожно убрал их со лба и щек, вытер лицо Эвелины чистой тканью, поданной Марженкой.

– Он здесь! – Эвелина рывком села на постели, заставив воеводу вздрогнуть от неожиданности. – Что мне делать? – она пошарила руками вокруг себя, словно ища чего-то. – Где мой кувшин? Я спрятала его здесь… Как холодно! … О, вот и черепок… теперь вены, где же они, эти вены? … больно, так больно, но лучше умереть… Как холодно! Вода такая холодная…

С неиссякаемым терпением князь снова уложил ее в постель, завернул в одеяло, положил на лоб чистые тряпки, смоченные в воде с уксусом, поверх которых Марженка приладила кусок льда. Эвелина на минуту замерла, с закрытыми глазами, а потом вздрогнула и закричала, открыв мутные от высокой температуры глаза:

– Не-ет!

Князь силой уложил ее в постель. Молчаливая Марженка сменила повязку. Укутав Эвелину в одеяло, Острожский прилег вместе с ней на кровать, сжимая ее в своих объятьях. Эвелина положила голову ему на плечо и, наконец, уснула. Безмолвно сидевший в кресле в глубине комнаты воевода решил задержаться подольше. Марженка тихонько расположилась на лавке у стены. Воевода уже начал клевать носом, как ясный голос Эвелины заставил его очнуться. Теперь она говорила по-немецки.

– Это больше не сойдет вам с рук, Валленрод! Хотя бы еще один синяк на моем теле и я пожалуюсь леди Рейвон… я пойду к герцогу Конраду и расскажу ему все… А если вы снова запрете меня, леди Джейн не успокоиться до тех пор, пока не увидит, что со мной все в порядке… Она будет говорить с герцогом обо мне… и вам не поздоровится! Конрад – хороший человек, он не так жесток к женщинам и детям, как вы… Скоро в замке будет польский посол!

– Джейн! – внезапным сильным движением Эвелина вырвалась из рук не ожидавшего от нее подобного движения князя и порывисто села в постели, сбросив со лба повязку. – Джейн, польский посол в замке! Я вижу его… Боже мой, это… мой польский жених?! Это конец, я погибла, никто и никогда не сможет помочь мне, я сгнию в этом проклятом замке! Только не он! Я чувствовала, что знаю его, когда он предлагал мне эту чертову вишню… сочную, темную польскую вишню… Я никогда не смогу выйти за него замуж!.. Никогда! Проклятые крыжаки!..

Острожский мельком взглянул на несчастное лицо вскочившего на ноги воеводы, потом снова терпеливо закутал сопротивлявшуюся Эвелину в одеяло, посадил к себе на колени, плотно прижав к своей груди, уложил ее голову на свое плечо. На какую-то минуту Эвелина успокоилась, открыла глаза, посмотрела на него и ясным голосом сказала:

– А, господин посол?.. Вы спасли Бартоломео! Да благословит вас Господь…

Она на секунду прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, они снова стали тусклыми и невидящими:

– Джейн, он убил его! – взволнованно заговорила она. – Он убил Валленрода!.. Господи, благослови его, все жертвы были не зря!.. Мне плохо… позовите священника…

При этих словах, произнесенных полушепотом, воевода Ставский вздрогнул и перекрестился. Марженка укоризненно посмотрела на него и молча сменила повязку на лбу Эвелины. Немного полежав с закрытыми глазами, Эвелина начала плакать и вырываться из рук Острожского:

– Пусти меня, Бартоломео!.. Я хочу вернуться в Литву!.. Я хочу драться!.. Я буду драться!.. Кровь, кругом кровь… Это не моя кровь?!.. Так холодно в подземелье… вода такая холодная… а кровь горячая… течет и течет… я и не знала, что у меня так много крови!..

Закончив на полувздохе, Эвелина обмякла в руках Острожского. Глаза ее закатились, голова бессильно упала на плечо князя, и она, наконец, расслабилась, бледная, неподвижная, внезапно так похолодевшая, что князь забеспокоился.

– Марженка! – отрывисто бросил он, не отводя взора от бледного лица жены. – Сходи за Айваром, он в Остроленке!

– Воля ваша, князь, – сказала Марженка, доброжелательно улыбаясь и переводя взгляд с бездыханного тела Эвелины на обеспокоенное лицо Острожского. – Только ненадобен он теперь. Кризис у княгини уже прошел. Посмотрите, и дышит ровно, и жар спал совсем. Напою ее отваром и пусть спит. И вы спать идите, – добавила она, увидев, что князь, не веря ее словам, склонился над Эвелиной, прислушиваясь к ее тихому дыханию, а затем бегло коснулся губами ее лба, проверяя, действительно ли спал жар.

– Она права, – через минуту сказал Острожский, обернувшись к воеводе Ставскому. – Похоже, самое худшее позади.

Воевода кивнул и перекрестился.

Он уже собрался уходить, когда Эвелина вновь пошевелилась и открыла глаза, которые уже не были подернуты пленой жара и беспамятства, и взгляд ее упал на склонившегося над ее постелью Острожского. Вид взъерошенного и немного помятого в схватке с ней полураздетого князя, опирающегося коленом о постель, пальцы которого отводили с ее лица влажные, спутанные волосы, навел ее на определенные мысли:

– Вы? – удивленно спросила она, садясь на постели и чуть не сшибая с места Острожского. – Какого черта вы делаете в моей спальне?

– Успокойтесь, дорогая, – подчеркнуто вежливо сказал князь. – Вам приснился кошмар, и вы перебудили криками весь замок. В добавление ко всему, вы заперли дверь, и мне пришлось ее вышибить. Завтра утром ее поставят на место.

– О Господи! – Эвелина провела рукой по влажному лбу, огляделась по сторонам, увидела встревоженное лицо отца, улыбающуюся ей Марженку и снова перевела взор на лицо мужа. – Простите, ради бога, князь!

Потом еще раз посмотрела на сорванную с петель дверь и упавшим голосом спросила, обращаясь к Марженке:

– Я, что же, так сильно кричала, что князю пришлось вышибать дверь?!

– Его светлость сильно беспокоится о вас, – скрывая улыбку, отвечала девушка.

– Слава богу, все утряслось! – заметил воевода Ставский.

Он подошел к постели дочери, поцеловал ее в лоб, перекрестил и, пожелав ей доброй ночи, вышел из спальни. Следуя его примеру, Острожский с отстраненной любезностью также сказал несколько вежливых, ничего не значащих фраз и пошел к двери.

– Постойте, князь! – окликнула его Эвелина.

Нахмурившись при виде уходящего Острожского, Марженка посветлела лицом.

– Буду ли я еще нужна вам, ваша светлость? – скороговоркой проговорила она, выразительно посмотрев на Эвелину.

Хорошо уловив многозначительность ее тона, Острожский коротко усмехнулся и снова прошел в глубину спальни, давая Эвелине возможность отпустить прислугу. Когда Марженка ушла, он приблизился к кровати, на которой по-прежнему сидела Эвелина, и, глядя на нее с непроницаемым выражением темных глаз, скупо спросил:

– Чем могу быть полезен, Эвелина? Приличия в глазах прислуги мы уже соблюли. Отрадно видеть, как трогательно вы заботитесь о поддержании моего имиджа в глазах моих людей.

Эвелина, с озабоченным выражением на ее бледном, оттого казавшемся Острожскому еще более красивом и изысканном лице, мягко сказала:

– Я знаю, что вы беспокоились обо мне, князь, когда ломали дверь. Но я боюсь спать с открытой дверью, вы знаете это. Почему бы вам не провести ночь здесь, со мной? Я уверена, что в вашем присутствии я смогу, наконец, уснуть без кошмаров.

– Вы хотите, чтобы мне постелили на полу? – помолчав, спросил удивленный ее словами Острожский.

По лицу Эвелины скользнула тень улыбки.

– Ну что вы, князь! Зачем же так радикально, – склонив голову набок, сказала она без всяких эмоций. – Просто ложитесь рядом со мной. Я чувствую себя с вами в полной безопасности, и я знаю, что вы никогда не нарушите своего слова.

Острожский на секунду, словно от яркого света, прикрыл глаза. Ее намек был настолько откровенным, что ему захотелось кричать от невыносимой душевной боли, которую причиняла и продолжает причинять ему эта любовь. Держать в своих руках, чувствовать тепло ее совершенного, гибкого, столь пленительно желанного тела, и не иметь возможности получить ее! Поддержка и участие, это все, что она когда-либо от него хотела. Впрочем, он сам согласился и признал это. По крайней мере, она была с ним.

– Хорошо, – коротко сказал он.

Укладываясь рядом с ней в постель, он заметил, что Марженка успела перестелить ее. Эвелина доверчиво придвинулась к нему, положила светловолосую голову ему на плечо, закрыла глаза, пробормотала пожелание спокойной ночи и мгновенно уснула. Уже в полусне, устраиваясь поудобнее, она положила ладонь ему на грудь и глубоко вздохнула. Князь также прикрыл глаза и с циничной усмешкой подумал, как кстати оказались те несколько бутылок бургундского, которые он успел выпить в гостиной перед приходом Ставского. Но судя по тому, как среагировало его тело на близость Эвелины, он явно выпил недостаточно. Осознав, что не сможет уснуть, он приготовился к бессонной ночи, но, неожиданно для себя, задремал.

Воевода Ставский дожидался Марженку в коридоре.

– И часто у ее светлости такие кошмары? – спросил он девушку, наморщив лоб.

– Почти каждую ночь, пан воевода, – просто ответила Марженка, честно глядя ему в глаза. – По правде сказать, мы очень рады, что его светлость вернулись, а то мы уже не знали, что делать. Бедняжка спать не может ночами, до слез ее жалко. Я уже и травами ее поила, все равно пользы от них мало, да и вредно это, все время дурманить ее травой. Теперь, слава богу, его светлость за ней присмотрит, и ей, и нам спокойнее будет…

Воевода только молча покачал седеющей головой.

Острожского разбудил легкий стон Эвелины. Ее ладонь, лежавшая унего на груди, снова стала горячей. Приподнявшись на локте, князь склонился к ее лицу с закрытыми глазами и коснулся губами лба, чтобы проверить, есть ли у нее жар. Лоб был сухой и горячий. Она снова застонала и открыла глаза.

– Все в порядке, – прошептала она, увидев его обеспокоенный взгляд. – Просто мне снова холодно. Простите, ради бога, князь. Идите к себе и попытайтесь заснуть. Я вела себя как ребенок, когда просила вас остаться со мной. Вам надо отдохнуть.

– У вас снова жар, – заметил Острожский, теперь уже в открытую касаясь губами ее лба. – Хотите, чтобы я позвал Марженку с полотенцами и льдом?

– Мне холодно, – повторила Эвелина.

Князь с удивлением и беспокойством заметил, как за считанные минуты ее тело внезапно похолодело, в то время как голова продолжала гореть от жара. Он осторожно, чтобы не напугать, привлек Эвелину к себе, обхватил ее руками и прижал к своей груди, стремясь согреть стройное, гибкое и такое холодное тело.

– Господи, как хорошо! – пробормотала Эвелина, в свою очередь, обхватывая его за торс и стараясь прижаться к нему как можно плотнее.

Он сильного горячего мужского тела шел устойчивый жар, который обволакивал ее словно ватное одеяло. Только сейчас она обнаружила, что он лег в постель одетым. Его рубашка, с каскадом валансьенских кружев на груди и у ворота, мешала ей, отнимала у нее тепло. Острожский вздрогнул от неожиданности, когда она тихо попросила, в то время как зубы ее стукнули друг дружку от заставлявшего ее содрогаться холода, шедшего изнутри:

– Снимите рубашку, князь. Пожалуйста! Она крадет ваше тепло.

– Я закутаю вас в одеяла, – сказал он, отстраняясь, боясь потерять над собой контроль от ее прикосновений к его обнаженному телу.

Эвелина покорно закрыла глаза.

– Хорошо. Только сделайте что-нибудь. Мне холодно.

В течение следующего получаса, воспользовавшись помощью Марженки, сильно обеспокоенный состоянием Эвелины, Острожский навалил на нее целую кучу пуховых и ватных одеял. Задыхаясь от недостатка воздуха, бледная Эвелина, не открывая глаз, повторяла, что все в порядке, но тело ее продолжало оставаться холодным, как лед. Острожскому даже стало казаться, что она еще больше похолодела, а судорожная дрожь, время от времени сотрясавшая ее тело, заставляла его сердце сжиматься от беспокойства.

Марженка тоже хмурилась и кусала губы.

– Я схожу в Остроленку за Айваром, – наконец, пробормотала она.

– Ночь на дворе, – возразил князь, не отрывая глаз от Эвелины.

– Если мы не сможем согреть ее, она умрет, – прошептала девушка с несчастным видом, избегая смотреть на Острожского. – Я должна была послать за Айваром, когда вы велели мне..

– Разбуди Гунара! – перебил ее Острожский. – Пусть скачет в Остроленку за Айваром. И позови свою мать.

– Мать тоже в Остроленке, – едва слышным голосом созналась Марженка, чуть не плача.

– Делай, что я сказал.

Князь снова обернулся к Эвелине, сразу же словно забыв о ее присутствии. В камине ярко пылали дрова, в комнате было тепло и сухо. После ухода Марженки Острожский в волнении заходил по ковру у потрескивающего от жара пылавших в нем дров камина, раздумывая, хватит ли у него выдержки сделать то, что он считал единственным шансом спасти Эвелину, а затем решительно шагнул к постели. Откинув с нее одеяла, Острожский случайно коснулся ее руки и поразился, какой холодной она была. Больше не колеблясь, он освободил ее от длинной льняной ночной рубашки, обнажив прекрасное, совершенное в своей наготе тело, о котором он так долго мечтал. Затем быстро и бесшумно разделся сам, лег в постель, накинул на себя одеяла и прижал к себе холодное безвольное податливое тело Эвелины, обхватив его руками и ногами, стремясь отдать ему все свое тепло. Голова Эвелины, с рассыпавшимися по подушке золотистыми волосами, лежала у него на плече.

Прошло полчаса, час. Легкое дыхание Эвелины стало более ощутимым. Острожский боялся пошевелиться, остро чувствуя прикосновение ее груди к своей груди, длинных стройных ног, переплетенных с его ногами, и опасную близость того мягкого шелковистого холмика, куда безошибочно стремилось его естество. «Господи всемогущий! – безмолвно молился сквозь стиснутые зубы он, – дай мне сил сдержаться. Дай мне сил!»

Тело Эвелины постепенно становилось все более живым и теплым, мягким и податливым. Ее приоткрытые во сне губы касались его шеи, и ощущение ее дыхания на своей щеке заставляло его буквально содрогаться от усилий удержать просыпающееся желание. «Я не могу с ней так поступить, – твердил про себя он. – Я не могу, как последний влюбленный идиот, взять ее сейчас, против ее воли, больную и сонную!». Он повернулся, чтобы сменить положение, и в тот же миг гибкое мягкое тело Эвелины бессознательно прижалось к нему, не желая расставаться с его теплом. Тонкие руки обхватили его шею, шелковистые бедра прильнули к его чреслам. Длинные ноги оплелись вокруг его бедер, стремясь получить его тепло, и в тот самый момент инстинктивно и стремительно, помимо своей воли, его возбужденное естество беспрепятственно вошло в жаркие глубины ее тела. Короткая судорога прошла по телу Эвелины, ее тело выгнулось ему навстречу, ее грудь при прикосновении с его грудью затвердела, она непроизвольно слегка потерлась сосками о его грудь, а ее бедра сделали несколько сокращающихся движений.

Последнее, что сознательно почувствовал князь, было ощущение того, что в нем словно взорвался огненный шар. Больше не помышляя о сдержанности, он приник в поцелуе к ее губам, в то время как тело его начало, вне зависимости от его воли, содрогаться в вечном, как жизнь, танце всесокрушающего желания. Безмолвная, с закрытыми глазами, словно погруженная в некое подобие глубокого сна, Эвелина отвечала на его поцелуи, ее тело стало горячим, но, вопреки опасениям Острожского, осталось податливым и мягким, страсть, словно отданное им ей тепло, охватила и ее, она дрожала и извивалась в его объятиях, с готовностью отдаваясь ему, что окончательно лишило его рассудка. Он уже не мог сдерживать себя и с ее именем на устах выплеснул в ее лоно свое семя, которое продолжало изливаться горячим потоком все время, пока он парил в небесах удовлетворенного желания, оттого, что ответный взрыв жарким эхом разлился в глубинах мягкого, податливого, прильнувшего к нему в пароксизме страсти тела молодой женщины.

Рано утром, уже одетый, он стоял у камина в комнате Эвелины, в то время как она спала тихим и глубоким сном, смотрел на ее бледное, спокойное, прекрасное лицо и с легкой опаской ждал ее пробуждения. Вспомнит ли она то, что произошло прошлой ночью? Он обещал ей, он дал ей слово, что не коснется ее против ее воли. Значило ли все происшедшее прошлой ночью, что он нарушил свое слово? Он мог поклясться спасением своей души, что тогда она хотела его так же сильно, как и он хотел ее. Его смутное подозрение, что причины холодности Эвелины в постели таились в тайных глубинах ее души, а не тела, полностью подтвердились. Он знал, что перед ним лежал долгий тернистый путь завоевания ее доверия, прежде чем он сможет получить ее любовь, но, сейчас, после прошедшей ночи, он был полон уверенности, что сможет пройти его, не торопясь, от начала до конца, чтобы победить мрачных демонов ночи в душе Эвелины, поселившихся там по вине комтура Валленрода.

Он стоял и ждал ее пробуждения, желая увидеть выражение ее глаз, когда она только проснется и будет не в силах сразу накинуть на себя маску холодного безразличия, скрывающую ее истинные чувства, которую она с таким искусством научилась носить в Мальборге.

Однако, ему было не суждено дождаться пробуждения Эвелины. В дверь коротко стукнули. Князь, понизив голос, ответил, приглашая Марженку войти. Ее взгляд быстро скользнул по измятой постели и лицу Эвелины, спавшей крепким сном.

– Ее светлость чувствует себя лучше? – тактично спросила она, опуская глаза.

– Бьюсь об заклад, что твоя мать просто умирает от любопытства, стоя за дверью, – со вздохом сказал Острожский. – Почему она не появилась здесь прошлой ночью? И где Айвар?

– Когда они прибыли в замок, вы уже спали, – проговорила Марженка, старательно отворачивая в сторону лицо. – Мама не разрешила Айвару вас будить.

Она снова с любопытством посмотрела на безмятежно спавшую Эвелину.

– Да, ее светлость чувствует себя лучше, – проследив за направлением ее взгляда, сказал Острожский.

– Мы все ужасно рады, что вы, наконец, женились, ваша светлость! – поднимая на князя веселые, лукавые глаза, живо сказала бойкая девушка. – К тому же наша новая хозяйка такая красавица! Почему она так плохо спит, ваша светлость?

– Ты немедленно закроешь рот и перестанешь задавать свои несносные вопросы! – прежде чем Острожский успел ответить, сказала, входя в комнату, полная, румяная немолодая женщина с круглым, лучащимся добродушием лицом.

– Рад тебя видеть, Адель! – усмехнувшись, сказал князь, когда бессменная экономка замка, возглавлявшая хозяйство Остроленки еще со времен его матери, подойдя к нему, по-свойски обняла его большими мягкими руками.

– Что-то вы похудели, мой дорогой князь, – заметила Адель, разжимая объятья. – По молодой жене скучали, надо полагать? И когда же вы осядете в замке, как сделали это все остальные ваши ровесники?

– Ты должна бога благодарить, что я женился, – серьезно сказал Острожский.

Аделина всплеснула руками.

– Так разве я не заказала благодарственную воскресную обедню на полгода вперед! – вскричала она. – А ты чего ухмыляешься? – повысила голос она, взглянув на Марженку.

Подчиняясь строгому взору матери, Марженка выбежала из комнаты.

– Совсем забыла, князь, – сказала Аделина, со снисходительным ободрением матери оглядывая небрежность в одежде молодого человека, – Там, внизу, вас дожидается очередной курьер из Вильны. Еще один, из Кракова, прибыл четверть часа тому назад и сейчас на кухне. Думаю, что перед тем, как спуститься к ним, вы зайдете наверх и приведете себя в порядок. Вся Польша в курсе, что вы недавно женились, но это не дает вам права нарушать приличия, принимая королевских послов полуодетым.

Острожский только покачал головой, расслышав сдержанную ласку в ее ворчливом тоне.

– Я позабочусь об ее светлости, – добавила она, предупреждая возражение князя. – Человек от Витовта сказал, что дело срочное.

– У Витовта все дела срочные! – пробормотал Острожский, тем не менее, делая шаг по направлению к двери. – Когда Эвелина проснется, помоги ей собраться. Завтра утром она поедет со мной в Вильну. Пусть возьмет с собой ту прислугу, которую она сама выберет.

– Ну и слава богу! – выдохнула Аделина с облегчением. – А то на девочку смотреть больно было, как она бродила по замку без тебя как тень.

– Ты хочешь сказать, она по мне скучала? – удивился Острожкий.

– А ты как думал, бессердечное ты созданье! – возопила Адель, покраснев от возмущения. – Я только понять не могу, кого ты хотел обмануть, когда заявил нам всем, что панна Ставская прожила эти годы на Руси!

– Ты что же, сомневаешься в моей честности? – изогнув бровь, спросил Острожский, останавливаясь на пороге и резко обернувшись к женщине.

– В кошмарах ее светлости всегда присутствует замок Мальборг! – обвиняющим тоном сказала Адель. – И, я уверена, она хорошо знает пана крестоносца, которого вы привезли с собой. После того, как он пришел в сознание, она его больше не навещала. Особенно после того, как он назвал ее фройлян Валленрод!

– Гунар! – сказал Острожский, гневно нахмурившись, складывая руки на груди. – Это его работа! Что, ради всего святого, он тебе наплел?

– Правду! – подбоченилась Аделина, с вызовом глядя в лицо молодого хозяина. – Твоя мать может гордиться тобой, мой мальчик! Ты сдержал слово, данное покойному отцу и королеве Ядвиге, и не бросил девочку в беде.

– У тебя несколько странное понимание порядочности, – обескуражено сказал Острожский.

– Ты что же, князь, так озабочен тем, что не был у нее первым? – округлив глаза, с издевкой спросила Адель. – Из-за этого весь сыр-бор и такая таинственность?

– А что, в таких случаях бьют в колокола? – язвительно откликнулся князь.

– Так ты в нее влюбился?! – с каким-то радостным удивлением спросила Аделина, всплеснув руками. – Ты, в самом деле, так в нее влюбился, что провел полночи, качая ее на руках, прежде чем взять то, что принадлежит тебе по праву?!

Острожский сперва было нахмурился, а потом махнул рукой и, не вдаваясь в дальнейшие пререкания с улыбающейся во весь щербатый рот экономкой, взялся за ручку двери.

– Лучше бы тебе, Адель, заняться своими прямыми обязанностями, – прежде чем покинуть комнату, с усмешкой сказал он, отвечая на ее ехидный взгляд. – Потому что я голоден, как волк, и если после того, как я закончу с курьером великого князь, я не получу завтрак, ты даже представить себе не можешь, что я с тобой сделаю!

Аделина запрокинула голову и от души расхохоталась.