Читать книгу "Закованные в броню"

– Ты прав, мальчик, это действительно большой срок. Теперь мы можем отправляться?

Глава 9
Последний шанс

Краков,

Польское королевство, июнь 1410 г

Эвелина прождала Острожского до утра. Какое-то странное неутолимое возбуждение словно жгло ее изнутри. Несмотря на уговоры отца, она отправилась спать только на рассвете, когда из королевского дворца прибыл посыльный, все тот же молоденький мальчик, личный секретарь Владислава-Ягелло, Збышек, который передал ей, что по приказу короля князь Острожский был вынужден срочно выехать к венгерскому двору.

– Черт бы побрал эту придворную службу! – в расстройстве чувств жаловалась Эвелина Эльжбете Радзивилл. – Он вечно в разъездах. Я совсем не вижу его!

– Это война! – сказала Эльжбета. – Завтра утром покидает Краков великий князь. Я возвращаюсь в Вильну с княгиней Анной. Карл остается в Кракове, он приписан к Иностранному легиону. Дай бог, встретимся после войны, Эва.

Эвелина молча обняла подругу.

С отъездом великого литовского князя и обоих мазовецких князей военные приготовления в Кракове словно активизировались. И отец, и Карл фон Ротенбург говорили только о войне. В воздухе уже ощутимо начинали греметь зарницы будущего сражения. В начале июля польское войско вышло на широкую равнину, раскинувшуюся по обеим сторонам Вислы. Но Острожского все не было.

Эвелина чуть не плакала от досады и нетерпения. Упомянутая секретарем короля неделя прошла, но князь не возвращался. Исправно посещавший дворец по долгу своей службы королевского рыцаря пан Ставский, качая головой, говорил, что король пребывает в чрезвычайно нервном настроении духа и тоже ожидает новостей от Острожского.

Все это время мысли Эвелины были полностью заняты князем. Мысль о войне и об его отъезде и раньше часто приходила ей в голову. Сама не сознаваясь себе в том, она ждала этого часа, чуть ли не мечтала о нем, воображая себе, что с отъездом Острожского все проблемы разрешаться сами собой, она перестанет страдать от своего двусмысленного положения полужены-полувдовы, будучи такой близкой и такой далекой ему. Но теперь она с неожиданным ужасом сообразила, что его ведь могут и убить! Что тогда? Монастырь? Этот призрак вновь и вновь мучил ее, ибо с потерей князя она, по сути, теряла все – и защиту, и любовь, и надежду на счастье. От второго такого удара ей уже не оправиться никогда. Это Эвелина знала точно. Кроме того, сейчас, в последнюю неделю перед неминуемым началом компании, разбираясь в своих чувствах, она внезапно ясно осознала, как сильно она привыкла к князю. Острожский по праву считался одним из самых красивых мужчин Польского королевства, он был также хорошо воспитан и образован. Иногда он напоминал ей крестоносцев. Ее сердце сжималось от страха, когда она начинала думать о том, что по возвращении она планировала разделить с ним постель, чтобы уговорить его разрешить ей принять участие в грядущей компании. Она хотела воевать! Она должна была выйти на поле и разделить с мужчинами победу или поражение в этой войне. Это была и ее война, и ее победа или ее поражение! Она даст ему все, что он пожелает, сыграет любовь, желание, страсть, все что угодно! Но она должна получить его разрешение и его поддержку пойти на войну! Но, в то же время, не ценой потери их брака. К концу недели, Эвелина устала ломать голову над тем, как ей умудриться сделать это, но, упрямо надеясь на лучшее, терпеливо ждала. Рано или поздно он должен будет вернуться в Краков. Тогда она с ним поговорит.

Утром 30 июня воевода Ставский не выдержал и отправился во дворец собственной персоной. Через полчаса после его отъезда в гостиную вбежала взволнованная, запыхавшаяся Марженка:

– Ваша светлость! Вернулся Гунар!

Эвелина бросила на стол охапку цветов, которые она до прихода Марженки составляла в букеты и, подобрав подол платья, выскочила на крыльцо. Гунар был один из доверенных людей князя, который всегда сопровождал Острожского во все его поездки.

Со смертельно усталым лицом, но тем не менее улыбаясь, запорошенный дорожной пылью почти до пояса, верный литвин соскочил с коня и пошел навстречу Эвелине.

– Где же князь? – прошептала она одними губами, чуть не плача от разочарования.

– Острожский у короля, в Вавеле, – хрипло сказал Гунар. – Насколько я понял, мы привезли очень важное известие. Сигизмунд Венгерский стал на сторону Ордена. Король колеблется.

– О, боже мой! – Эвелина топнула ногой. – Не может быть! Бог не допустит этого! Все готово к выходу поляков на соединение с силами великого литовского князя! Он же не остановится в самый решающий момент, как это было на Куликовом поле?!

Велев Марженке позаботиться о Гунаре, Эвелина вернулась в гостиную, но в тот день уже ничего не могла делать, работа валилась у нее из рук. Она выскакивала на крыльцо при каждом шорохе у ворот, и, в конце концов, так взвинтила себя, что стала самой себе противна. Опасаясь пропустить возвращение Острожского, она прошла в его опочивальню, легла на его кровать и, незаметно для себя, заснула.

Очнулась она оттого, что кто-то тряс ее за плечо.

– Эва! – услышала она прямо над собой хриплый голос Гунара. – Просыпайся, Эва!

Эвелина открыла глаза и тут же вскочила на ноги. За окном угасал ясный июньский вечер.

– Боже мой! – ахнула она. – Сколько время, Гунар? Князь вернулся?

– Его светлость просил меня привезти тебя в его дом на Вавельском холме, – сказал Гунар, подавая ей темный плащ. – Поторопись, Эва. Я и так уже потратил много времени, разыскивая тебя!

– Что случилось? – не поняла Эвелина, в изумлении глядя на серьезного Гунара.

– Завтра на рассвете польская армия выступает в поход. Мы идем на Червинск, на соединение с силами Витовта.

– На рассвете?

Эвелина мигом завернулась в темный плащ, даже не стараясь скрыть от Гунара, как она поражена. Возле крыльца, к ее удивлению, стояла вовсе не карета, а пара оседланных лошадей.

– Так скорее, – хмуро пояснил Гунар.

Он был прав. Дороги Кракова были забиты повозками с провиантом для выступающего войска. Вспомнив время, проведенное в отряде Бартоломео Контарини, Эвелина чуть не сломала себе шею, пытаясь сократить путь, несколько раз, не долго думая, перепрыгнув через преграждающие путь повозки.

Особняк Острожского на Вавельском холме был огромен и темен. Гунар провел Эвелину по слабо освещенному коридору, стукнул в дверь одной из комнат и, кивнув Эвелине, ушел.

Она открыла дверь и сразу же увидела князя. Он сидел за столом с пером в руках и что-то быстро писал. Перед ним на столе стоял открытый ларец с бумагами. Эвелина смотрела на Острожского с удивлением и некоторым испугом. Сейчас, когда он еще не видел ее, и его черты не были прикрыты любезной улыбкой, выражение его лица было серьезно и сурово. Он был в одной рубашке и расстегнутом камзоле европейского образца, отросшие волосы стянуты сзади на шее темной лентой, как делали это европейские рыцари в замке. Во всем его облике не было ничего от поляка. Эвелине на какую-то долю секунды вдруг показалось, что она снова перенеслась в Мальборг, и ее сердце испуганно заколотилось. С досадой стряхнув с себя накатившую волну страха, она вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

– Эвелина!

Острожский поднял на шум голову, бросил перо на стол и поспешил ей навстречу.

– Что происходит, князь?

Эвелина вдохнула такой знакомый ей запах чистого белья и европейской туалетной воды, запах мокрой кожи и дождя, который всегда ассоциировался у нее с Острожским, и на секунду прижалась к его груди.

– Мы выступаем на рассвете. У нас совсем мало времени, Эвелина. Слушайте меня внимательно и не перебивайте.

Острожский отстранил Эвелину от себя.

Только теперь она с жалостью заметила, что лицо его было бледным и осунувшимся, под глазами залегли темные круги.

– Вот здесь, – он поставил на стол перед Эвелиной массивный дубовый ларец с затейливой резьбой и инкрустированным гербом на крышке. – Здесь все бумаги рода Острожских князей. Поверху – мое завещание. Война есть война, а у меня нет наследников, кроме вас.

Эвелина вздрогнула и, умоляюще сложив руки на груди, смотрела на него с навернувшимися на глаза слезами.

– Не говорите так, князь…

– Увы, Эвелина, – он печально улыбнулся, – это мой долг. Если со мной, не дай бог, что-нибудь случится, в завещание вложено письмо королю. Он всегда поможет вам. Я оставляю все свои бумаги здесь, а не в Остроленке. В тайнике. Смотрите внимательней, вы должны суметь его открыть, если произойдет несчастье.

Он подошел к картине, висевшей в рамке на стене, и снял ее. На чистой панели стены не было ничего. Но князь безошибочно приложил руку к тайному, известному одному ему месту, и массивная панель каменной кладки неслышно отъехала, обнажив небольшую выемку, в которой лежало несколько мешочков с деньгами и целая груда пожелтевших от времени документов в свитках, перевязанных ленточками, со свисающими печатями.

– Я кладу это ларец в тайник. Подойдите сюда, Эвелина.

Эвелина безмолвно повиновалась. Он взял ее пальцы в свою руку и приложил ладонью к шероховатой поверхности стены. Когда ее пальцы нащупали едва заметный бугорок на шершавой кладке, панель так же бесшумно, как открылась, стала на место.

Она кивнула.

– Я поняла, князь. Только не говорите так, словно вы собрались умирать!

– Я очень прошу вас, сохраните эти бумаги, – словно не слыша ее, продолжал Острожский. – В случае же моей смерти, верните их королю, а сами постарайтесь устроить свою судьбу.

– Я не намерен выслушивать сейчас ваши возражения! – сурово заметил он, чувствуя, что Эвелина собирается его перебить.

– Хорошо, – прошептала Эвелина.

Помолчали.

За окном монотонно шумели раскачиваемые ветром кроны деревьев.

– Князь, – наконец, со вздохом, но спокойно, отважилась сказать Эвелина. – У меня к вам просьба.

– Говорите.

– Я хочу принять участие в сражении.

К ее удивлению, он даже бровью не повел, словно не расслышал, что она сказала. Эвелина уже открыла рот, чтобы повторить сказанное, когда ответ князя, прозвучавший в таком же спокойном, будничном тоне, поразил ее.

– Хорошо. Как муж, я возражаю, но, зная то, чем продиктовано ваше намерение, просто не имею морального права вам этого запретить. Вы примете участие в сражении.

– Вы поможете мне? – не веря ушам своим, спросила Эвелина.

– Да. Я ведь расстроил ваши планы воевать в Литве, не правда ли? Вы пошли навстречу мне и сделали то, о чем просил вас я. Теперь моя очередь.

Он гибким движением поднялся, прошел к большому дубовому шкафу, стоявшему в дальнем углу комнаты, открыл его дверцы и начал методично выкладывать на широкую двуспальную кровать перед Эвелиной полный набор воинского облачения европейского рыцаря, судя по размеру, вполне подходящий Эвелине.

– Когда ваш кузен Бартоломео Контарини покидал нас, – с легкой насмешкой пояснил он в ответ на удивленный взгляд Эвелины, – я выкупил у него его запасные доспехи. Он ведь совсем еще мальчишка, примерно вашего роста и телосложения, не правда ли? Честно говоря, вы не застали меня врасплох. Как только прояснились цели и детали этой компании, я ожидал от вас нечто подобного. Это ваше право.

– Я думаю, вам легче будет переодеться прямо здесь, а не тащить все это в дом Ставского. К тому же, мы ограничены во времени, – добавил он, еще раз мельком взглянув на Эвелину.

– Я поеду с вами? – с замиранием сердца спросила она.

– До Червинска, – коротко отвечал князь. – Потом я сдам вас в свиту нашего милейшего пана польского короля. Начнете свою службу его адъютантом, как в свое время я.

– Но так я не увижу сражения! – запротестовала Эвелина. – Возьмите меня с собой!

– Поверьте мне, – серьезно сказал Острожский, – это сражение будет таким ужасным, что мало не покажется никому. Кроме того, вы не знаете Ягайло. Он будет гонять вас взад вперед по всему полю, требуя постоянных отчетов о положении войск.

– А где будете вы?

– Я пойду с литовской конницей моего дяди, князя Сигизмунда.

– Но почему? – изумилась Эвелина. – Поляки лучше вооружены и организованы!

– Потому что я так хочу! – отрезал князь.

– В соседней комнате, – добавил он после короткой паузы, – которая изначально была предназначена для вас, вы сможете отдохнуть. Мы выходим через несколько часов, на рассвете. Идите же, Эвелина.

Острожский отвернулся от нее, стараясь скрыть, как прилила к его щекам кровь и бешено застучало в его груди сердце при мысли о том, как могли бы они провести эти несколько часов, если бы Эвелина любила его.

Эвелина дошла было до порога, но затем остановилась в дверях и, немного поколебавшись, обернулась к князю.

– Я не могу уйти, – тихо сказала она, вновь перешагивая порог в его комнату. – Я не имею права уйти, и, честно говоря, не хочу уходить.

– Что вы имеете в виду? – насторожился Острожский.

– Я… я хочу провести эту ночь с вами, князь, – она нервно облизнула пересохшие губы. – Я знаю, вы думаете, что это очередная блажь, как тогда, после приема. Но я действительно не могу с уверенностью сказать, люблю я вас или нет. Сегодня, сейчас, я хочу остаться с вами, провести эти несколько часов в вашей постели, чувствуя тепло вашего тела и дать вам тепло моего. Я не знаю, как вам это объяснить, но это словно то, что я должна дать вам взамен за ваше понимание и вашу любовь.

– Эвелина, – негромко перебил ее он.

Она остановилась и отважилась посмотреть на него. Его лицо было грустно, глаза мягко светились из-под полуопущенных ресниц.

– Вы знаете, что я люблю вас и никогда от вас этого не скрывал, – сказал он, и, помолчав, глухо добавил: – Но такие жертвы мне не нужны. Запомните раз и навсегда, вы мне ничем не обязаны.

Он не договорил, оборвав себя на полуслове.

– Мы уже были любовниками, Эвелина. И вы, как и я, помните, что это такое, и как вы себя при этом чувствовали. Ничего не изменилось, я вижу это по вашим глазам. Я признаю, что после того, как я вынудил вас выйти за меня замуж, вы, согласно условиям нашего договора, действительно старались угодить мне, как могли. Возможно, будь у нас в запасе еще немного времени, мы могли бы попробовать еще раз. Но не в последнюю перед отступлением в поход ночь. Сейчас, несмотря на то, что я по-прежнему люблю и хочу вас, мое сердце может принять только искреннюю любовь и неподдельное желание. В вашем сердце их нет. Все остальное меня не интересует. Давайте договоримся, я уважаю ваши чувства и прошу в ответ уважать мои.

Накручивая на палец пушистую прядь своих белокурых волос, Эвелина внимательно посмотрела ему в лицо, о чем-то мучительно раздумывая.

– Вы ошибаетесь, князь, – наконец, тихо сказала она, – вы не понимаете, что происходит.

– Возможно, – согласился Острожский, садясь на кровать и сбрасывая сапоги. – Я провел три страшно напряженных дня в Венгрии, а потом еще неделю не слезал с коня, добирась в Краков. Возможно, я действительно чего-то не понимаю, но я четко знаю то, что завтра утром мы должны выступить в поход, и у вас, наконец, будет прекрасная возможность, по вашему образному выражению, отомстить за себя и, раз и навсегда, свести свои счеты с жизнью. Это же так понятно, смыть пятно с фамильной чести, залив его кровью! Самое главное, потрясающе просто. Никаких чувств с вашей стороны и никакого уважения к чувствам других. Желаю успехов, княгиня!

Он упал на постель, прямо поверх одеяла, и устало прикрыл глаза.

– Вы не понимаете, – снова повторила Эвелина, не двигаясь с места. – Я отомщу за себя, но я не собираюсь умирать!

– Правда? – спросил князь, не открывая глаз.

– Я буду жить долго и счастливо, – уже громче сказала Эвелина, глядя на его усталое лицо с темными тенями под глазами, как ни странно, делавшими его еще более привлекательным. – Я хочу получить вас, Острожский. Мы будем жить с вами долго и счастливо, и у меня будут как минимум трое детей, ваших детей, князь. Потому что, в конце концов, вы перестанете упрямиться и примете то, что сами себе выбрали, со смирением истинного христианина.

– Что это все значит? – спросил князь, открывая глаза. – Вы что же, мне угрожаете?

– Чем я могу вам угрожать, – со вздохом сказала Эвелина и уже более нетерпеливо добавила: – Князь, мы теряет время!

– Вы правы, – сказал Острожский, поднимаясь с кровати с ленивой грацией хищника, мягко и бесшумно, одним гибким движением.

Он прошел мимо Эвелины к столу, налил себе в стакан кваса, выпил, снова наполнил стакан, но передумал и оставил его стоять на столе. Эвелина, помимо воли, не могла отвести глаз от его широких плеч и узких бедер, стянутых кожаными, плотно прилегающими литовскими штанами.

– Вы правы, – снова повторил он уже будничным тоном, словно приглашая Эвелину к разговору. – Я действительно не понимаю, что происходит. Вас что же, не устраивает уже ваша постель? Что это за упрямое стремление непременно попасть в мою, хотел бы я знать?

Видя, что при этих словах тонкую, белую кожу Эвелины густо залила краска румянца, Острожский добавил:

– Идите спать. Если вы действительно собрались выступить в поход с польской армией, вам надо отдохнуть.

Эвелина снова облизала пересохшие губы.

– А вы? – негромко спросила она. – Где собираетесь спать вы?

Князь обернулся к ней с насмешливой улыбкой на губах.

– Какая вам разница?

– Никакой, – прошептала Эвелина.

– В таком случае, идите спать, – снова повторил он. – В вашем распоряжении четыре часа. Советую вам как можно лучше выспаться, ибо, если вы решили примкнуть к польской армии, завтра утром вам предстоит тяжелый день.

Эвелина неуверенно посмотрела на него.

– Вы хотите, чтобы я ушла?

– Да, я так хочу, – с нетерпеливым движением сказал Острожский, чувствуя как горячая волна желания начинает заливать его тело, так, что тугая кровь толчками застучала в висках и внизу живота. «Что, черт возьми, происходит? – почти с яростью подумал он, – последнее время она словно нарочно провоцирует меня! Сначала этот прием в Вавеле, на котором она выглядела такой красивой и беззащитной, что у него чуть не выскакивало из груди ей навстречу сердце. После приема, в полутьме кареты, еще более желанная и соблазнительная, она внезапно чуть не объяснялась ему в любви. Она слишком много выпила, – тут же с горьким смешком поправил себя он, – потому что в глазах ее, обращенных к нему, все также скользит недоверие и, время от времени, панический ужас, которые он так хорошо помнил со времен их пребывания в Мальборке. Ничего не изменилось, напомнил он самому себе. Просто девочке хочется хоть немного тепла и участия, а его неутолимое физическое влечение к ее прекрасному телу все время заставляет его быть с ней не более чем вежливым».

За Эвелиной с тихим стуком закрылась дверь.

Очутившись в соседней комнате, где в самом деле, ей уже была приготовлена постель, Эвелина медленно, раздумывая, что же ей делать, переоделась в тонкую ночную рубашку и, распустив волосы, присела на кровать. За стеной было тихо. Осторожно, на цыпочках, она вышла в коридор. Из-под дверей комнаты Острожского не было видно света, видимо он уже спал. Эвелина шагнула к двери и легонько надавила на ручку. Дверь отворилась, тихо и бесшумно, без малейшего шороха. Глаза Эвелины, уже привыкшие к темноте, скользнули к белеющему пологу кровати и безошибочно выхватили на ней очертание тела князя и его голову на подушке. Она подхватила подол своей длинной ночной рубашки и на цыпочках приблизилась к кровати. Острожский спал. Больше не колеблясь, Эвелина юркнула рядом с ним под одеяло и чуть не задохнулась от пронзившего ее ощущения прикосновения к его телу, даже на расстоянии идущее от него сухое тепло. Она поерзала, устраиваясь поудобнее и стараясь случайно не коснуться князя, как вдруг обнаружила, что Острожский подгреб ее своей сильной рукой к себе, так, что она оказалась прижата спиной к его груди, и сонным хрипловатым голосом прошептал ей в затылок, шевеля свои дыханием ее волосы:

– Лежите спокойно, Эвелина.

Она на ощупь нашла его руку, положила теплую тяжелую ладонь с гибкими пальцами себе на грудь, ближе к сердцу и, счастливо вздохнув, закрыла глаза. Проваливаясь в сон, Острожский с мгновенной усмешкой подумал, что, к счастью или к несчастью, он так устал за последние несколько недель постоянных переездов по приказу короля, что присутствие рядом с ним теплого, мягкого, пахнувшего чистотой и лавандой тела Эвелины, доставляет ему чисто физическое удовольствие и только.

Он проснулся за два часа до рассвета, когда за окном, несмотря на середину лета, все еще было темно. Длинные волнистые волосы Эвелины, рассыпавшиеся по его груди, щекотали ему кожу. Положив голову ему на плечо, она тихо спала, ее темные ресницы чуть подрагивали во сне, под бледной, алебастровой кожей просвечивал легкий румянец. Ее рука лежала на его бедре, и князь почувствовал, что его кожа под ее длинными тонкими пальцами горела, словно обожженная солнцем. Он пошевелился. Эвелина вздохнула во сне и еще крепче прильнула к нему, ее припухшие ото сна алые губы коснулись его шеи у основания груди, и он вздрогнул от желания, пронзившего его в ту же секунду. Она сама пришла к нему вчера ночью, она вернула ему слово не касаться ее, она не выказывала никаких признаков того неимоверного отвращения к его прикосновениям, которые он замечал в ней раньше. Может ли быть?! Он сам тут же с досадой оборвал себя. Прошло слишком мало времени.

Он осторожно поднялся, чтобы напиться.

Затаив дыхание, Эвелина наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц, гадая, что он сделает дальше. Она безмолвно молила господа, чтобы князь вернулся в постель, и бог словно услышал ее молитвы. Она снова всей кожей ощутила тепло его присутствия в постели. Помедлив, Эвелина вздохнула и тихонько открыла глаза. И сейчас же встретилась взглядом с темными, внимательными глазами князя. Развернувшись в ее сторону, опершись согнутой в локте рукой о подушку, Острожский рассматривал ее с непонятным любопытством. Его лицо было на расстоянии нескольких сантиметров от нее. Она даже слышала его дыхание.

Его губы медленно и дразняще коснулись ее рта. О, эта прекрасная и восхитительная игра с его прикосновениями, поцелуями, ласками, которая так привлекала и всегда так обманывала Эвелину в тот момент, когда наступала минута, и он делал то, что в свое время Валленрод, и уже не мог остановиться. Другие находили это опьяняющим и приятным. Эвелина вспомнила томные глаза Эльжбеты Радзивилл, которая в порыве отчаянья созналась ей, что после отказа брата Карлу фон Ротенбургу, она просто отдалась барону, которого успела полюбить; и рассказывала о своей первой ночи любви с таким благоговением и восторгом, словно между ними с Карлом не было этих грубых минут утоления физической страсти, а они, склонившись голова к голове, сидя под розовым кустом, вместе читали Библию. Да, сначала это удивительное, просто божественное наслаждение, прижиматься губами к его губам, касаться пальцами его волос, видеть совсем рядом его красивое лицо с темными глазами, в которых горел огонь желания, его улыбку, чувствовать его горячее сильное тело, прижимающееся к ее собственному. Когда он прикасается губами к ее груди, ей хочется кричать от удовольствия, но она не может, просто не может терпеть всего остального, того, что происходит дальше. Но ей хочется умереть, когда весь этот восторг предыдущих чувств сменяется грубым вторжением в ее тело, после которого не остается ничего, кроме боли и унижения. Так было, было всегда, но тем не менее была и та волшебная, напоенная любовным томлением ночь во время ее болезни в Остроленке. Или она просто приснилась ей?

Князь отстранился от ее губ.

– Доброе утро, Эва.

– Еще темно, – прошептала она, прижимаясь к нему все телом и приникая к его устам поцелуем. – У нас есть время. Я хочу, чтобы вы шли на битву с сознанием того, что у вас есть я, чтобы у вас было то, ради чего жить, а не только то, ради чего умирать.

Не отрываясь от его губ, она обняла его за плечи, провела руками вниз вдоль по его спине, и все так же соблазнительно прижимаясь к нему, слегка прижала его бедра к своим. Сильное теплое тело князя вздрогнуло, едва слышный вздох вырвался через его стиснутые зубы.

– Эвелина, прекратите немедленно, – пытаясь удержаться от искушения, хрипловатым голосом сказал он, но его тело уже предало его. – Слишком поздно. Вы не понимаете…

– Я ничего не хочу понимать.

– Я должен сказать вам, – начал говорить он, но его дыхание было неровным.

– Вы скажете мне после.

– Эвелина, для нас не будет «после»! – почти простонал он, едва удерживаясь от искушения прижать ее к себе и заняться с ней любовью.

– Что вы имеете в виду?

Тяжело дыша, князь отстранился от Эвелины, некоторое время смотрел на нее. Глаза его были серьезны. Глядя ей в глаза, он быстро, сквозь зубы, проговорил, впервые обращаясь к ней на «ты», и это обращение показалось ей необычайно волнующим и интимным:

– Сейчас у тебя есть последний шанс доказать, что все, что ты говорила мне о любви, правда. Любовь не может жить в сердце, пораженном ненавистью и обидой. Откажись от мысли участвовать в сражении, доверься мне не как другу и покровителю, а как мужу, которому отныне принадлежит твоя любовь и твоя жизнь, и я отомщу за все твои унижения и обиды. Отомщу сполна, как может и должен делать это мужчина! Только тогда я смогу доверять тебе, как мужчина, как ты доверяешь мне, как женщина. И я буду знать, что если в результате этой ночи мы сотворим новую жизнь, я буду знать, что о ней будет кому позаботиться. Даже если мне суждено умереть на поле боя. Ты слышишь меня, Эвелина?

От требовательных ноток, прозвучавших в его голосе, Эвелина вздрогнула.

– Я не могу! – наконец, с трудом выдавила она из себя, не поднимая головы.

Князь приподнял ее подбородок своими пальцами, чтобы увидеть выражение ее глаз, которые она тут же прикрыла ресницами.

– Посмотри на меня, Эвелина! – попросил он.

Она распахнула глаза и увидела боль и сожаление, промелькнувшие в его глазах, подобно теням ее души.

– Тогда никогда больше не говори мне о любви! – тихо и жестко сказал он.

Тихий стук в дверь и голос Гунара, что-то проговоривший о том, что им пора собираться, привел их в себя.

Острожский гибко поднялся на ноги и, не говоря ни слова, принялся одеваться. Сдерживая слезы горечи и обиды от несправедливости его ультиматума, Эвелина, тем не менее, последовала его примеру. Она не собиралась отказываться от своего плана. Она должна сражаться! И она будет сражаться, хотя, возможно, для ее личной жизни цена этого желания будет высока. Она с досадой дернула непослушные завязки доспехов.

Князь обернулся к ней, уже полностью одетый, и не говоря ни слова, помог Эвелине со шнуровкой ее европейских доспехов. Ловкими, резкими движениями человека, привыкшего иметь дело с доспехами, он закрепил концы всех ремней, предварительно убедившись, что Эвелина может свободно двигать руками, и проверил все заклепки и места соединения тонкой работы миланской брони Бартоломео Контарини.

– Все в порядке. Вы готовы, Эвелина. Спускайтесь во двор, Гунар уже приготовил лошадей. Я буду там через несколько минут.

Глотая слезы от непонятного чувства потери и жгучего сожаления от того, что она наделала, Эвелина, звякая шпорами, выскочила из его опочивальни и с грохотом сбежала по ступенькам крыльца.