Читать книгу "Закованные в броню"

В желтых рысьих глазах великого князя светился неподдельный интерес, когда он в той же насмешливой манере спросил:

– И сколько же сражений выиграла прекрасная княгиня?

– Всего лишь одно, – с улыбкой сказала Эвелина.

– Которое спасло жизнь ее литовскому мужу! – тут же, подмигнув княгине Анне, добавил Острожский, и они с князем Наримантом засмеялись, переглянувшись между собой, над тем растерянным выражением, которое на секунду появилось на лице великого князя.

Между тем, княгиня Анна-Данута взяла Эвелину за руку и увела к своему столу, где к ним тут же присоединилась княгиня Александра Плоцкая. Оказавшись в окружении столь высокопоставленных особ, к тому же под прицелом светло-голубых глаз короля Владислава-Ягайло, Эвелина почувствовала себя не совсем уютно. Ее глаза невольно обратились в сторону князя, он словно услышал ее немую просьбу о помощи, повернул в ее сторону свой красивый профиль и едва заметно, ободряюще кивнул ей.

– Похоже, это действительно брак по любви, – обращаясь к мазовецкой княгине, заметила княгиня Александра, не сводившая с четы Острожских своего пристального взгляда с той самой минуты, как они появились в зале. – Я рада за Зигмунта. Девушка словно создана для него.

– Для полячки она, пожалуй, весьма, – княгиня Анна-Данута замялась, подыскивая подходящее слово, – весьма европеизирована, что ли. Как покойница Ядвига. Она, впрочем, и похожа на нее, так что выбор Зигмунта меня не удивляет.

Эвелина с облегчением увидела, что князь Острожский покинул общество великого литовского князя и его людей, и вновь направляется в ее сторону.

– Я хорошо знаю вашего отца, дорогая, – сказала между тем княгиня Анна-Данута. – Что это за история о вашем исчезновении три года назад? Никто тогда не знал, что и думать. Говорили, даже, что вы, возможно, разделили судьбу бедной девочки из моих придворных, дочки Юранда из Спыхова, которую похитили крестоносцы.

– Я слышала, дочь Ставского была где-то на Руси, на родине ее матери, – заметила княгиня Александра, внимательно приглядываясь к каждому жесту, слову и малейшим нюансам поведения Эвелины.

– Мы встретились в Литве, дорогая тетушка, – приложившись к руке супруги Земовита Четвертого, сказал с улыбкой подоспевший на помощь Эвелине Острожский.

– Но позвольте, что вы делали в Литве? – с изумлением спросила у Эвелины княгиня Александра. – Не принимали же участие в военных действиях, как мне только что сказала Анна-Данута?

– Я возвращалась домой из Новгорода, – отвечала Эвелина прежде, чем князь успел открыть рот. – Отец потребовал, чтобы я немедленно вернулась в Польшу.

Княгиня Александра посмотрела на Острожского, усмехнулась, хотела было что-то сказать, но потом передумала и промолчала.

В тот момент раздался звук фанфар, возвестивший о начале королевского обеда. Все князья и придворные поспешили занять свои места, и долгая, утомительная, на взгляд Эвелины, процедура принятия пищи в присутствии тысячи людей за столом с церковными особами, началась. К величайшему облегчению Эвелины, Острожский был весьма воздержан в пище, что всегда, в свою очередь изумляло ее потому, что князь был молод, высок и в нем чувствовалась недюжинная физическая сила. Глядя на его скудные ужины и обеды в доме отца, да и сейчас, за королевским столом, она в очередной раз вспомнила старых, закаленных рыцарей-монахов из Ордена, предпочитавших простую, незатейливую, строго ограниченную пищу шумным возлияниям более молодой и светской братии. Один из них, приятель Валленрода, на самом деле считавший ее его племянницей, как-то раз сказал ей, что древний обычай христианских воинов – умеренность в пище и постоянные физические упражнения, поддерживают тело настоящего воина в идеальном состоянии сбалансированной гармонии духа и тела.

Между тем, за столами царил подлинный пир чревоугодия. От духа обильно сдобренных чесноком и луком мясных блюд, жареных, пареных, копченых, в воздухе зала стоял устойчивый крепкий аромат, столь насыщенный и густой, что его можно было резать ножом, как сами блюда.

Чаша Острожского, как заметила Эвелина, тоже всегда была полной. Он практически не пил, как и великий князь Витовт, для которого к пирам всегда готовили меха с крепким медом. Сам король был также весьма умерен в питие, что вовсе не распространялось на остальных его подданных. Княгиня Александра предпочитала хорошее бургундское вино, которым снабжали ее из подвалов Мальборга крестоносцы. Все остальные пили все, что ставили на стол. Впрочем, для послов, европейских рыцарей и монахов, тоже ставили европейское вино, прекрасные светлые и темные вина из солнечной Гаронны или знойной Испании, тенистых виноградников Италии и прохладных долин Рейна.

Эвелина с удовольствием выпила бокал темного испанского вина и, внезапно почувствовав устремленный на нее взгляд Острожского, обернулась к нему.

– Что-то не так, князь? – удивленно спросила она. – Я не должна пить?

– Вам хочется пить?

В его глазах мелькало какое-то странное выражение, вызывающее у Эвелины непонятное, словно сосущее ощущение где-то в области низа живота.

– Почему бы и нет, – еще тише сказала она, не отрывая глаз от его лица. – Но я должна быть осторожнее. Я не привыкла много пить, а когда я пью в вашем обществе, дело вообще заканчивается постелью.

– Это упрек или намек? – чарующе мягко спросил князь.

– Как вам угодно, – пожала плечами Эвелина, вдруг с ужасом почувствовав, как знакомые мурашки физического влечения к этому мужчине вновь пузырьками шампанского пробежали по ее коже, словно в робком предчувствии и ожидания чуда. Предчувствия, которое обычно заканчивалось перекрывавшим всю полноту чувственного влечения острым страхом насилия, заставляющим ее буквально цепенеть от ужаса, вновь и вновь переживаемого ею от того, что случилось однажды декабрьской ночью в лесу.

С противоположной стороны стола за Эвелиной с тревогой наблюдал воевода Ставский. Его умудренные опытом и знанием людей, зоркие, отнюдь не старческие глаза, ловили каждый нюанс взаимоотношений, развертывающихся в последнее время между его чудом обретенной дочерью, которую он уже не чаял застать в живых, и этим непонятным красивым молодым человеком, обласканным при дворе. Он был, пожалуй, единственным человеком, который осознавал всю глубину страстной любви князя к своей жене, но, забывая собственный опыт, он старался найти под эти чувством какое-то разумное, логическое основание, и не находил. Он с содроганием вспоминал тот ужасный, жестокий разговор, который состоялся недавно в доме его шурина и друга Твердислава Вереха, при котором, по требованию Острожского, присутствовала его дочь Марина. Обнаружившиеся затем факты потрясли его не меньше, чем похищение Эвелины. Маленькая, славная, разговорчивая племянница оказалась не только виновницей величайшей трагедии, случившейся в жизни Эвелины, но и шантажисткой, угрожавшей ей вновь. По лицу Вереха он мог судить, что тот также был глубоко потрясен. То, что говорил тогда Острожский, было откровением для воеводы – князь был намерен защищать Эвелину всеми доступными ему средствами, включая использование своих обширных связей при королевских дворах Польши и Литвы. Результатом этой беседы стало скоропалительное объявление боярина Вереха о помолвке своей старшей дочери с паном Станиславом Тенчинским, невзирая на то, что прекрасная литвинка была откровенно влюблена в мужа его дочери.

Воевода Ставский вздохнул и выпил еще вина. Разговоры за его концом стола шли о войне. Недаром все польские витязи, словно по договору, одели на сегодняшний прием короля поверх их парадной одежды боевые доспехи. Возможно, это был последний большой официальный королевский прием в Кракове. Через неделю, в конце июня, истекал срок десятидневного перемирия с Орденом, который был заключен Ягайло по настоянию венгерского короля Сигизмунда, подобно чешскому Вацлаву IV пожелавшему быть посредником в урегулировании отношений между двумя державами. В то, что предотвратить неминуемую войну не удастся, не верил никто, кроме самого короля Владислава-Ягайло.

От пронзительного высокого голоса придворного певца, на манер тех бродячих менестрелей, которые толпами подвизались в рыцарских замках, и при жизни королевы Ядвиги открыто поощряемых при польском дворе, пан Ставский поморщился. Менестрель хорошо почувствовал царящую при дворе атмосферу грозы, и вместо любовной лирики, по обыкновению, внезапно запел о звоне доспехов, стонах раненых и великих победах. Обстановка в зале постепенно накалялась. Молодые рыцари, успевшие принять лишнего, начинали вторить словам певца, притоптывая в ритм бодрящей мелодии, словно собираясь устроить репетицию грядущих сражений сейчас же, во время обеда.

Когда, с некоторыми промежутками, поднялись и покинули собрание все три царственные супруги присутствующих королей, Острожский наклонился к уху Эвелины и негромко спросил:

– Вы хотите остаться или мы тоже можем покинуть зал?

– Насколько я понимаю, вам необходимо это сделать, – также негромко отвечала Эвелина. – Я слышала, как человек Витовта назначал вам вечерний прием у князя.

– У вас хороший слух, моя дорогая, – удивился князь и, не ожидая ответа, добавил: – Я провожу вас домой, а затем снова вернусь во дворец. Мне действительно нужно увидеться с великим князем.

– Не стоит так беспокоиться, – заметила Эвелина. – Я вполне могу вернуться домой с отцом.

– Стоит, – отрезал Острожский. – Я не могу ни о чем думать, когда не уверен, что вы в надежном месте, и под замком, дорогая моя.

Эвелина чуть не рассмеялась вслух. Закашлявшись, она схватила бокал вина Острожского и залпом выпила его до дна. Князь подал ей руку, она поднялась, чуть покачнувшись, и с удовольствием оперлась о его крепкую руку.

– Вы знаете, князь, – неожиданно для самой себя разговорилась она в карете, – иногда вы меня поражаете. Иногда я боюсь вас…

Они были в приятной полутьме кареты вдвоем, воевода Ставский захотел остаться в королевских покоях, чтобы продолжить пиршество. Эвелина чувствовала себя в приподнятом настроении. Вероятно, причиной этого было прекрасное терпкое темное вино, которое она выпила за обедом.

– Чего же вы боитесь, сударыня? – невозмутимо спросил князь.

Он сидел напротив Эвелины, расслабившись, откинувшись на сиденье и полузакрыв глаза. В полумраке кареты Эвелина видела лишь четкий очерк его лица и белый атлас камзола с мерцающей сталью, видневшегося из-под кружев воротника серебристого цвета панциря.

– Вы непредсказуемы, – откровенно сказала Эвелина. Вино все-таки развязало ей язык. – И вы опасны. Это впечатление прямо-таки лучится от одного вида вашей фигуры, князь, оно окружает вас плотной аурой.

– Правда? – уронил Острожский, не открывая глаз. – Вы не слишком много выпили, Эвелина?

– Вы невероятно циничны, с одной стороны, – продолжала Эвелина, не обращая внимания на его слова, радуясь возможности высказаться, – и невероятно романтичны, с другой. Как вам это удается?

Князь хмыкнул, но на этот раз не произнес ни слова.

– И еще, – Эвелина наклонилась вперед, и положила свою ладонь ему на колено, обтянутое тонким сукном узких, по литовской моде, штанов. – Вы просто потрясающе красивы. Я никогда не видела такого великолепного образца мужчины, как вы. Впечатление от первой встречи с вами просто невозможно забыть. Когда вы только взглянули на меня, предлагая мне эту чертову вишню на поле в Мальборге, я была ошеломлена, словно от удара молнией. Ко мне даже вернулась способность различать цвета, которая, казалось, ушла из моей жизни навсегда.

Князь открыл глаза. Не меняя позы, взглянул на Эвелину, и в его глазах блеснуло предупреждение.

– Я весьма ценю ваши откровения, дорогая княгиня, – отчетливо произнес он, – но предпочел бы, чтобы они делались не под влиянием винных паров, а на трезвую голову, и подкреплялись в нашей супружеской постели. Если я уж такой великолепный образец мужчины, один взгляд на которого ошеломил вас, как удар молнии.

– А как же ваша встреча с Витовтом, князь? – сквозь дымку своего приподнятого настроения спросила Эвелина с обидой.

– Послушайте, княгиня, – возразил Острожский, внимательно приглядываясь к ней, – сейчас всего шестой час вечера. Вам не кажется, что это немного рановато для подобного рода вещей?

– Но вы же сами предложили, – обиделась Эвелина.

– Эвелина, вы слишком много выпили, – снова повторил он. – Кроме того, вспомните, вы взяли с меня слово не касаться вас.

– Так значит, вот в чем причина, – с пониманием протянула Эвелина, стараясь унять тревожное волнение в груди, которое легкое опьянение, как ей казалось, делало еще приятней. Судя по всему, Эльжбета Радзивилл была права. – Ну, тогда, я освобождаю вас от этого слова!

Эвелина прямо-таки ощутила, как мгновенно подобрался князь. Внезапно он тоже наклонился вперед, как и она, и они чуть не столкнулись головами. Его лицо было теперь так близко к ней, что Эвелина могла чувствовать его дыхание, когда он с какой-то непонятной язвительностью сказал:

– Вот как? Вы так легко и необдуманно берете слово, и точно так же безответственно и бездумно легко отдаете его назад?

«Он сердится, – подумала Эвелина, словно во сне, ибо сознание начинало потихоньку засыпать от усталости и напряжения этого дня, расслабленное алкоголем. – Я не хочу этого грубого вторжения в мое тело, но мне нравится, когда его губы целуют меня». Даже не успев додумать эту мысль до конца, она внезапно легким движением подалась навстречу его лицу, столь близкому от нее в настоящий момент и, к величайшему изумлению не ожидавшего от нее такого поворота событий князя, коснулась своими губами его рта. В ту же секунду Острожский отстранился от нее, резко и поспешно, как от удара. С Эвелины мгновенно слетели все остатки опьянения. Она с ужасом уставилась в его загоревшиеся гневом глаза.

– Похоже, это мне нужно бояться вас! – медленно произнес, наконец, князь, с какой-то непонятной яростью глядя в ее перепуганное лицо. – В следующий раз, когда вам захочется поиграться с моими чувствами, не пейте! Тогда у вас есть шанс еще сильнее меня задеть.

– Почему вы так ненавидите меня?! – вскричала Эвелина со слезами на глазах. – Зачем тогда вы на мне женились? Ведь вы знаете, это был не каприз! Вы знаете, как я старалась! Я старалась, один бог знает, сколько я старалась…

Она перевела дыхание.

– Какого черта тогда вы провоцируете меня? – процедил князь сквозь сомкнутые зубы. – Зачем вы меня дразните? Чего вы добиваетесь? Занятия любовью значат для вас ни много, ни мало, как акт изнасилования. Когда вам хочется затащить меня в постель, чтобы использовать в своих целях, вы не думаете, что я всего лишь мужчина, мужчина из плоти и крови, который к тому же влюблен в вас как последний идиот!

Князь так же внезапно вернулся в свое прежнее положение, откинулся на спинку сиденья кареты и снова прикрыл глаза, словно утомленный этой вспышкой ярости и одновременно желания, которую он только что пережил.

– Мне очень жаль, – удрученно прошептала Эвелина, не глядя на него. – Мне, право, очень жаль, я вовсе не думала, что вы воспримете это таким образом. Я просто хотела, чтобы вы знали, что вы второй после отца человек, которому я безраздельно доверяю. Для вас, – она снова запнулась, – для вас я даже справилась со своим отвращением к мужчинам…

Уставившись широко раскрытыми глазами в темноту кареты, Эвелина быстро говорила, словно опасаясь, что он может ее прервать, не дав высказаться до конца. Она не замечала, что князь уже открыл глаза и внимательно смотрит и слушает ее:

– Вы стали совершенно безразличны ко мне после нашей свадьбы! Что я, по-вашему, должна была думать? Вы даже видеть меня не хотели, сослав меня в Остроленку! Ну, отпустили бы меня в монастырь! Нет! Я не понимаю, что вам нужно! Вы как-будто все время подозреваете меня в чем-то! Откуда вам знать, что мне неприятны ваши объятья, когда вы убегаете от меня, как черт от ладана! Да, я согласна, в замке я испытывала дискомфорт от связи с вами…. но вы же сами учили меня искусству любви! Я сбежала от вас три года назад потому, что не хотела этого навязанного мне вами и капитулом брака! Вы нашли меня, и я согласилась на этот брак потому, что подумала, что это судьба, мне, кажется, уже никуда не скрыться от вас… как и вам от меня! Давайте же вместе учиться, как с этим жить, раз уж вам никак не удается избавиться от меня! В чем вы меня подозреваете? Мне уже нечего желать, нечего хотеть, благодаря вам, у меня все есть! Я имею в виду то, что мне нет нужды для чего-то там вас использовать.

– Мы приехали.

Эвелина очнулась и осознала, что уже в течение определенного времени пол под нею перестал качаться, и карета остановилась у ворот краковского дома воеводы Ставского. Князь вышел первым и подал ей руку, чтобы помочь выбраться из кареты. Было еще не совсем поздно, часов семь вечера, и на улице светило позднее июньское солнце. Прищурив глаза от света после сумерек кареты, Эвелина машинально оперлась о руку князя и вышла наружу.

Очутившись возле парадных дверей дома, она отняла у него руку и, стараясь казаться невозмутимой, сказала:

– Простите меня, князь. Вам пора. Витовт ждет вас.

Острожский снова бросил на нее внимательный взгляд, Эвелина до сих пор никогда не называла его по имени, иногда он с горечью думал, что она даже не знала его.

– Я был горд сопровождать вас сегодня на королевский прием в Вавеле, – серьезно сказал он, глядя в ее лицо.

Эвелина почувствовала, как румянец удовольствия начал проступать на ее бледных щеках.

– В ответ на вашу искренность я хотел бы сознаться вам, что мне очень жаль, что мне пришлось насильно навязать вам этот брак и мое общество. Возможно, очень скоро вы поймете причины, заставившие меня сделать это. После того, как военная компания против крестоносцев кончится, у меня больше не будет причин от вас что-либо скрывать. И тогда вы сможете еще раз свободно и осознанно сделать свой выбор.

– Что вы имеете в виду, князь? – несколько озадаченно спросила Эвелина, почти не надеясь на ответ. – Я ничего не понимаю.

– Так и должно быть, дорогая!

Эвелина с изумлением увидела его прежнюю ослепительную белозубую улыбку, которая всегда так подкупала и располагала к нему людей, улыбку, которая, как ей казалось, уже она уже не увидит никогда.

Глава 8
«Подробности брака нашего дорогого племянника»

Краков,

Польское королевство, июнь1410 г.

Через полчаса после ухода князя вернулся отец. Его лицо было хмуро и тревожно.

– Какое счастье, что ты еще не успела раздеться, моя малышка! – ласково сказал он Эвелине. – Ягайло требует нас во дворец.

– Вечером? – изумилась Эвелина.

– Это приказ, – твердо сказал воевода Ставский, и в голосе его отчетливо послышалось беспокойство.

В напряженном молчании они быстро доехали до все еще освещенного огнями Вавеля. Эвелина вновь привычным жестом вступила на подножку кареты и полной грудью вдохнула густой, терпкий вечерний воздух, пропитанный ароматами сирени и жасмина. Никто не встречал их у дверей. Воевода Ставский взял ее за руку и с опытностью придворного уверенно повел через полутемные пустые залы за собой. Отдаленные голоса слышались все ближе и ближе, в одном из них Эвелина уже с уверенностью могла опознать пронзительный голос короля. Отец распахнул последнюю дверь, и они оказались на пороге личных покоев короля Владислава Ягелло в Вавеле.

Зажмурившись от яркого света, Эвелина вступила в залу вслед за отцом. Польский владыка был не один. Когда они вошли, он разговаривал с высоким, седым, представительным человеком с гордой осанкой и ястребиным профилем. Князь Земовит Мазовецкий, вспомнила Эвелина. Княгиня Александра тоже была здесь. Рядом с ней стояла выглядевшая растерянной княгиня Анна-Данута и ее супруг, высокий, крепкий как дуб, темноволосый и темноглазый, князь Януш Мазовецкий.

При их появлении разговоры смолкли. Эвелина вновь ощутила себя под прицелом напряженно разглядывающих ее глаз. Низко присев в реверансе, она не поднимала головы до тех пор, пока не услышала голос короля:

– Подойдите ко мне ближе, сударыня.

Эвелина подхватила подол своего волшебной красоты жемчужно-голубого платья и послушно приблизилась к королю.

Владислав Ягелло сидел на высоком, с подлокотниками кресле в глубине зала. Он все еще был в полном торжественном королевском облачении, великолепном черном, отделанным брильянтами камзоле, с горностаевым, обитым малиновым бархатом, плащом на плечах. Массивная золотая цепь лежала на его груди. Пальцы, унизанные перстнями, нервно барабанили по подлокотнику кресла. Украшенная сапфирами и алмазами, тяжелая корона Пястов была на его голове. Он выглядел торжественным и устрашающим одновременно.

В следующий момент его светлые глаза остановились на прекрасном лице молодой женщины, стоявшей перед ним. «Ядвига! – со смятением подумал он, жадно разглядывая ее совершенные черты, – более юная, более красивая, словно ее умершая в младенчестве дочь, превзошедшая мать своей небесной красотой».

Эвелина услышала его тяжелые слова, словно камнями падающие на нее.

– Я хотел бы, чтобы вы назвали мне ваше имя, сударыня.

Сбитая с толку непонятным ей значением вопроса, Эвелина подняла на него глаза и вежливо ответила:

– Княгиня Эвелина Острожская, мой государь, урожденная панна Ставская, дочь воеводы пана Адама Ставского из Познани.

Среди сиятельных особ, стоявших возле кресла Владислава-Ягелло, раздался приглушенный шепот, потом Эвелина увидела, как вперед, словно в сбывающемся дурном сне, выступила княгиня Александра Плоцкая. Ее красивое, величественное, обычно оживленное лицо было бледно и напряженно.

– Почему вы не упомянули имени фройлян Эвелины Валленрод? – холодно спросила она, не сводя испытывающего взгляда с лица Эвелины. – Ведь именно так звали вас в тот раз, когда мы с вами встретились впервые! Такую красивую девушку трудно забыть!

Эвелина почувствовала, как земля стремительно уходит из-под ее ног. Собрав последние остатки мужества, она гордо подняла голову, и смело встретила взгляд темно-карих пронзительных глаз плоцкой княгини:

– Потому что это имя мне не принадлежит!

Король нахмурился и выжидательно посмотрел на свою любимую сестру, а потом перевел взор на взволнованное лицо молодой женщины, стоявшей перед ним. Некоторое время он раздумывал, а затем повелительно сказал, обращаясь к кому-то, стоявшему за ее спиной.

– Воевода Ставский!

Шорох и легкое колыхание одежды, звуки звякнувшего легкого доспеха, подсказали Эвелине, что отец приблизился и занял место слева от нее.

– Эта девушка, которая называет себя урожденной панной Эвелиной Ставской, на самом деле является вашей дочерью?

Воевода Ставский оскорбленно выпрямился, глаза его блеснули гневом.

– Да, ваше величество! – громко и ясно сказал он. – Эта девушка – моя дочь, Эвелина Ставская. С каких пор вы стали сомневаться в истинности моего слова, мой король?

– Эта девушка – фройлян Эвелина Валленрод! – раздался такой же ясный и холодный голос со стороны, где стояла княгиня Полоцкая.

Эвелина с изумлением увидела, как рядом с княгиней Александрой появился рыцарь Альберт фон Лихтенштейн, которого она хорошо знала по Мальборгу, младший брат великого комтура, неизвестно каким образом очутившийся в Вавеле. Скорее всего, он был посланником Ордена при дворе польского короля, мельком подумала она.

– Что вы скажете на это, Эвелина? – с улыбкой на бледном лице спросил орденский посол.

Годы, проведенные в замке, давали о себе знать. Выпрямившись, натянутая от напряжения, как тетива, горда подняв голову, Эвелина спокойно и твердо повторила, глядя прямо в самодовольное лицо немца:

– Мое имя Эвелина Ставская, господин посол.

Из-за спины рыцаря Лихтенштейна появилась длинная фигура брата Зигфрида, с непроницаемым каучуковым выражением худого аскетического лица. Почему-то в тот момент ярче всего Эвелина видела четкие стежки, какими был нашит на его белом рыцарском плаще черный орденский крест.

– Эта девушка – фройлян Эвелина Валленрод, – холодно сказал монах, мельком взглянув на Эвелину.

Рядом с бледной Эвелиной и суровым, стиснувшим зубы воеводой паном Ставским встал, выступив из тени у дверей, седой литовский воин в темной походной одежде с литовским беретом, который он сжимал в руках.

– Эта девушка, – гортанным голосом сказал он, поклонившись королю, – панна Эвелина Ставская. Я воспитывал ее с детских лет, я готов поклясться в этом!

– Поклясться на кресте, язычник? – высокомерно спросил брат Зигфрид.

Гунар зыркнул на него черными глазам и твердо ответил, осеняя себя крестным знамением:

– Да, мой государь!

Король Владислав Ягелло раздраженно заерзал на своем кресле. Выражение его лица явно свидетельствовало о том, как не нравилось ему все происходящее. Мазовецкие князья перешептывались между собой, никто не знал, что предпринять. Упрямые, с холодным выражением на суровых, словно вырубленных из камня лицах, орденские послы стояли с обвиняющим видом, словно скала.

Наконец, княгиня Полоцкая, внимательно наблюдавшая за Эвелиной, пересекла залу и остановилась рядом с молодой женщиной.

– Дитя мое, – сказала она, беря в свою руку холодные тонкие пальцы Эвелины и с волнением глядя в ее прекрасное напряженное лицо, – вы ведь не станете отрицать, что именно вас я видела в Мальборге, не правда ли? Вы должны понимать, что вы так красивы, что не запомнить вас невозможно. Вы же не хотите, чтобы я поклялась на Библии, что вас представили мне в замке как племянницу комтура фон Валленрода? Мое слово станет решающим в вашей судьбе. Я не хочу вас губить. Скажите нам правду, Эвелина!

– Скажите им правду, любовь моя! – раздался от дверей мягкий голос Острожского. – Скажите, раз им всем так хочется ее знать. Может быть, это сотрет самодовольную усмешку с лиц наших достойных рыцарей Христовых!

– Господи Иисусе! – воскликнул король, просветлев лицом при появлении Острожского. – Заходите же скорее, Зигмунт, и разрешите, ради бога, этот неприятный инцидент!

Эвелина, не отрываясь, смотрела на высокую гибкую фигуру мужа, спокойно и неторопливо идущего по проходу по направлению к ней и королю. Как все из них, князь не успел сменить свой парадный костюм для придворных приемов. Он был все в том же белом атласном камзоле, отделанном золотом, поверх которого был одет легкий серебряный нагрудник лат с насечками его родового герба. На низких, мягких, плотно прилегающих к ноге, литовских сапожках с каблуком, позвякивали шпоры. В ярком свете свечей его волнистые каштановые волосы, по обыкновению, подстриженные так, что густые пряди едва касались ворота его камзола, отливали червонным золотом.

– Как вы предлагаете мне разрешить ваш спор, ваше величество? – спокойно спросил он, останавливаясь рядом с Эвелиной.

– Эта девушка, ваша жена, – произнесла княгиня Александра, глядя на него, – является фройлян Эвелина Валленрод, не правда ли?

– Видите ли, княгиня, – задумчиво сказал Острожский, переводя взор поочередно по лицам присутствующих, пока глаза его снова не вернулись к вопрошающему справедливости лицу плоцкой княгини, – в этом деле есть один небольшой нюанс, который заставляет меня, прежде чем сказать свое слово, просить принести мне Библию. Я не хочу, чтобы кто-то сомневался в моей честности только потому, что Эвелина моя жена, и я перед Богом и людьми поклялся защищать ее.

– Говорите, Зигмунт! – нетерпеливо сказал король. – Никто из нас не подвергает сомнению вашу честность.

– А вы, господа? – обратился Острожский к высокомерно молчавшим послам Ордена.

– У меня нет оснований не верить вам, милорд! – неохотно разжал зубы рыцарь Альберт фон Лихтенштейн, в то время, как брат Зигфрид лишь коротко кивнул.

В словно медленно развивающемся кошмарном сне Эвелина смотрела, как князь обернулся к ней, взял ее руку и поднес ее к губам. Подняв на него взгляд, она увидела непроницаемые, поблескивающие из-под полуопущенных ресниц, его темные загадочные глаза.

– Благодарю вас за то, что вы так рьяно защищали нас, Эвелина, – тихо и, как показалось ей, с прозвучавшей в голосе грустной насмешкой, сказал он. – Мне очень жаль, что я был не в состоянии оградить вас от всего происходящего!

– Я снова навлекаю на вас неприятности, – со слезами на глазах прошептала Эвелина.

– Что бы ни случилось в этой зале, – понизив голос, сказал князь, – я хочу, чтобы вы помнили, что никто и ничто на свете не заставит меня отказаться от вас. Еще раз доверьтесь мне, и все будет хорошо.

– Я верю вам, – ресницы Эвелины дрогнули.

В следующую минуту Острожский повернулся к грызущему в нетерпении и раздражении ус королю. Подчиняясь знаку короля, мальчик-оруженосец уже стоял после него с ксендзом и с толстым фолиантом Библии в руках. Положив ладонь на затейливо украшенный переплет старинной книги, князь громким голосом сказал, глядя в лицо все более и более взволнованного происходящим польского короля:

– Перед моим государем и Господом нашим я клянусь, что моя жена, княгиня Острожская, является урожденной панной Ставской!

Эвелина побледнела так, что обеспокоенному воеводе на минуту показалось, что она сейчас упадет в обморок. Лицо Владислава Ягелло несколько прояснилось, но его темные брови вновь сдвинулись к переносью, когда он увидел возмущение, написанное на лице княгини Александры и сердитые лица орденских послов.

– Дорогой племянник! – прищурив глаза, после небольшой паузы сказала Плоцкая княгиня, снова выступая вперед, – у меня нет сомнений в твоей искренности и честности. Но я готова также поклясться на Библии, что я видела эту девушку в замке Мальборг, где ее звали Эвелиной Валленрод.

Эвелина сделала несколько шагов вперед и очутилась рядом с Острожским. Робко положив ладонь на обшлаг рукава его камзола, она взглянула на него светлыми, прозрачными, полными невысказанной боли глазами и тихо спросила:

– Разрешите, я объясню княгине, в чем дело, князь?

– Нет! – непроизвольно вырвалось у воеводы Ставского.

– Говорите, Эвелина, – на секунду прикрыв глаза, словно от яркого света, произнес Острожский. – Видимо, без этого не обойтись. Моя тетушка на редкость упряма и недоверчива!

Чуть замешкавшись, чтобы собраться с духом, Эвелина опустила голову, золотистые локоны, выбившиеся из-под тонкого газового покрывала, упали ей на грудь. Когда затем она посмотрела в полные негодования темные живые глаза Плоцкой княгини, та с невольным восхищением не могла не отметить, как изысканно красиво бледное, тонкое лицо этой молодой женщины, со светлыми, серебристо-льдистыми глазами, обрамленное пушистыми локонами бледного золота волос.

– Я отвечу на ваш вопрос, ваша светлость, – негромко, едва покрывая стук собственного сердца, сказала Эвелина, не видя на лице княгини следов былой враждебности. – Да, мы встречались с вами в Мальборге, и меня представили вам под именем фройлян Эвелины Валленрод…