Читать книгу "Закованные в броню"

Она уже почти засыпала от усталости, как кто-то со скрипом открыл дверь.

Мгновенно проснувшись, Эвелина тревожно вскинулась, затаила дыхание, прижавшись спиной к стене. В следующую минуту она с облегчением услышала тихий голос Острожского.

– Черт знает что творится! – ругался сквозь стиснутые зубы молодой князь, налетая в темноте то ли на ведро, то ли на какой другой предмет. – Гунар! Айвар! Поумирали вы все что ли? Свету!

Что-то ворча себе под нос, предприимчивый Гунар притащил толстую сальную свечу и водрузил ее на стол. Эвелина невольно прищурилась от ударившего в глаза яркого света. Мельком взглянув на нее, князь скупо заметил:

– Не стоит меня бояться, панна Ставская. Я не кусаюсь.

– Я и не боюсь, – пробормотала Эвелина, без сил опускаясь на пол.

Жалобно стукнули о свежевыструганные доски пола ее латы.

– Гунар! Кинжал, – Острожский был явно рассержен. – А до моего прихода вы, конечно, не могли сообразить вытащить ее из скорлупы?

Он взял протянутый литвином кинжал и подошел к ней. Эвелина невольно зажмурилась от нахлынувших на нее воспоминаний о его близости, недоумевая, как она могла даже думать о том, что она его забыла. Она с трудом переводила дыхание, ощущая на своей щеке его дыхание, несколько раз его волосы коснулись ее лица. Он терпеливо подрезал кожаные ремешки лат, которые сильно запутались, поскольку Эвелина слишком неумело и поспешно затянула их сегодня утром. Чувство глубокого облегчения хлынуло ей в душу одновременно с необычайной легкостью в теле, освобожденном из тесноты доспехов. Латы, проклятые латы, ношение которых доставляло ей столько физических страданий, деталь за деталью падали на пол. Вместе с тем пришла слабость.

– Все.

Острожский бросил кинжал.

– Гунар, собери весь этот хлам и выкини его подальше. Панне Ставской он больше не понадобится.

Глубоко вздохнув, Эвелина снизу вверх благодарно посмотрела на него.

– Благодарю вас.

Но он остался неподкупен.

– Не стоит. Простите за недосмотр, панна Ставская. Спокойной ночи.

Глядя вслед уходящему молодому человеку, Эвелина вдруг подумала, что сейчас он изчезнет, и ей останется только темнота и страх, да хмурый Гунар за порогом. Эта мысль внезапно так напугала ее, что она быстро окликнула князя, не подумав, назвав его по имени:

– Не уходите, Острожский.

Он обернулся.

В неясном свете свечи его темные глаза блеснули сталью.

– Вы узнали меня, не правда ли? Я видел это по вашим глазам.

– Да, – стараясь оставаться спокойной, подтвердила Эвелина, опуская глаза под его пристальным взором. – Я узнала вас. К сожалению, не сразу.

Не поднимая глаз, услышала, как он подошел к двери, открыл ее и сказал в глухую темноту:

– Гунар, ты свободен. Я останусь с панной Ставской вместо тебя. Подготовь все к отъезду.

Шпоры его сапог тихо побряцывали, когда он прошелся взад вперед по землянке.

Эвелина не сводила глаз с колеблющегося пламени свечи. Чувствовала, что он смотрит на нее, не отрываясь, и в первый раз за эти кошмарные несколько лет, проведенные в застенках Мальборга, благословляла Бога за то, что он сделал ее красивой. Сейчас, когда она рассмотрела его лучше, она могла понять, почему не узнала его раньше. Он был одет как литвинский воин, в кожаные облегающие штаны и кожаную куртку, отделанную плетеными ремешками. Его волосы отросли длиннее обычного и густыми прядями ниспадали ниже воротника, отливая золотом при свете свечи. Лицо утончилось и затвердело, и стало так определенно классически красиво, что вызвало у нее учащенное сердцебиение. Исчезла только его ослепительная улыбка. Он молчал, и это заставляло ее беспокоиться.

Острожский испытывал волшебное чувство нереальности. Знакомый изгиб губ, крохотные ямочки на щеках, большие загадочные глаза под темными ресницами, а в них та же боль, то же выражение величия неизмеримого страдания и кроткой задумчивой нежности. «Она совсем не изменилась, – смятенно думал он, не в силах оторвать от нее взгляда и сердясь на себя за это. – Она по-прежнему красива, и я по-прежнему ее люблю. Ее сходство с покойной королевой становится все заметнее. Что же мне с ней делать? Я все еще люблю ее, люблю так же слепо и безоглядно, как много лет назад. И она снова причинит мне боль». Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы сердце перестало гудеть набатным боем, руки успокоились, а лицо и голос вновь стали холодными и сухими.

– Вас, черт возьми, не мучает совесть за то, что вы сделали со мной? – намеренно сухо спросил ее он, нарушая затянувшееся молчание.

Эвелина вскинула на него глаза.

– Что я с вами сделала, князь? – тихо спросила она. – Разве вы не знали, что я не хотела выходить за вас замуж? Разве вы не чувствовали, что я не любила вас? Разве вы не понимали, что меня принудили на это обручение? Вы все знали! И вы игрались со мной, как кошка с мышью! У вас нет выхода, фройлян Эвелина Валленрод!

– Неправда! – возразил князь. – У вас был выход. Я предлагал взять вас с собой на ваших условиях, в ту последнюю ночь, когда вы нашли меня в одном из переходов Среднего замка. Я был зол на вас. Вы только что отказали мне перед Советом капитула, и тогда я начал думать, что дело, пожалуй, становится очень серьезным, и за вашим упрямством стоит, видимо, довольно веская причина. Потом явились Юнгингены и заявили, что вы извинились перед Советом комтуров за свою горячность и приняли мое предложение. Одного я понять так и не смог. Зачем вам все это понадобилось?

– Вы убили Валленрода, – отвернувшись в сторону, тихо сказала Эвелина. – Я была скомпрометирована. Магистр дал мне понять, что у меня не остается выбора, кроме как пойти в монастырь или выйти замуж за вас. Леди Рейвон убедила меня, что я неправа, не доверяя вам.

– Несравненная леди Рейвон! Почему вы доверились ей, но не доверились мне? – с упреком сказал князь.

– Потому что я не верю мужчинам! Кроме того, вам ведь втемяшилось на мне жениться, не правда ли? А я не нуждаюсь в благотворительности! Вы знали, кто я такая и что со мной произошло, и все равно упрямились! Какого черта я должна вообще перед вами оправдываться?

– Вы моя невеста, Эвелина, – любезно пояснил ей Острожский, словно проигнорировавший последнюю часть ее речи. – Причем, дважды невеста, как панна Эва Ставская, и как фройлян Эвелина Валленрод. В этот раз вам никуда от меня не деться, вы выйдете за меня замуж.

– Вам не надоело это повторять? – устало спросила Эвелина. – В конце концов, подумайте сами. Ведь именно для того, чтобы избавиться от вас, я придумала и разыграла всю эту историю со своей смертью от холеры и уехала в Италию с Бартоломео.

– Ну что ж, вы должны признать, что здесь вам не повезло, – сухо сказал князь. – Правда, я не ожидал подобного поступка со стороны сеньора Контарини. Вы полагали, что я умру от разрыва сердца, узнав о вашей смерти?

– По крайней мере, выкинете меня из головы и найдете для себя кого-нибудь получше! – с досадой сказала Эвелина.

Губы князя растянулись в саркастической улыбке.

– Я не мог этого сделать при всем желании. Король свято соблюдает волю своей покойной жены, королевы Ядвиги и моего отца, князя Нариманта, которые еще при их жизни обручили меня с дочерью воеводы Ставского. Так как пан Ставский не сознавался в том, что произошло с его дочерью, и не желал признать тот факт, что она умерла, Ягайло распорядился найти вас и доставить ко двору. Вот уже два года его люди методично прочесывают Литву в ваших поисках, несравненная панна Эвелина. После того как вас найдут, я обязан на вас жениться. Такова воля короля.

– Мне теперь что же, попросить у вас прощения за свое существование? – вспыхнула Эвелина.

– Не стоит! – усмехнулся князь. – Я рад, что вам удалось вырваться с того света, и вам представляется уникальная возможность начать жизнь заново. В конце концов, в том, что произошло с вами, не было вашей вины. Я не намерен ссориться с Ягайло из-за такой мелочи, как женитьба. Поэтому мы обвенчаемся на границе Польши и Литвы, в нескольких километрах отсюда. Я надеюсь, вы образумитесь и перестанете упрямиться, я не хочу тащить вас к алтарю волоком.

– В любом случае, – помедлив, с непонятным выражением добавил он, – у вас есть время подумать об этом. Ночью я уеду на несколько суток, но на этот раз вам не удастся сбежать. А теперь давайте спать. Уже поздно.

По просьбе князя молчаливые литвины принесли еще несколько шкур, Острожский расстелил их на полу, соорудив импровизированное ложе, приглашающим жестом указал на него Эвелине, а сам, вопреки ее опасениям, отстегнув меч, уселся на широкую лавку и стены, и прикрыл глаза.

Эвелина задула свечу. Где-то в углу мерно стрекотал сверчок. Эвелина лежала с открытыми глазами, прислушивалась к ровному дыханию Острожского, еле уловимому в тишине ночи, легкому и мерному, которое, тем не менее, не давало ей заснуть. Князь больше не казался влюбленным в нее мальчишкой, как это было при Орденском дворе несколько лет назад. Тем не менее, он был твердо намерен на ней жениться, выполняя волю своего короля. Подумать только, стать княгиней Острожской! И при этом не лгать, не прятаться от своего позора, вознестись всего за несколько часов из грязи орденских подземелий к вершинам польской знати, выйдя замуж за принца крови. О чем он думает, этот загадочный, красивый и безжалостный князь? О своей карьере при польском дворе? О благоволении короля? В конце концов, если никого не смущает ее подмоченная репутация, почему бы ни доставить всем им такого удовольствия? Она устало закрыла глаза. Марина Верех будет просто рыдать от досады. Еще бы, один из лучших женихов Польши и Литвы! Она снова увидит отца, его дом в Кракове, чистые, мощеные камнем улицы краковского предместья, величественный Вавель, вдохнет запах ладана и старинных книг в церкви, чистый свежий запах свежескошенной травы, меда и сливок в загородном поместье отца в Ставицах. Потом наступит лето, с ясными знойными днями, и снова можно будет без устали носиться по лугам верхом на ее любимице, белоснежной кобыле Звездочке, которую отец наверняка сохранил для нее, валяться на спине, закусив травинку, в полевой траве, усеянной васильками и колокольчиками…

Но остается князь. Она распахнула глаза и снова бессмысленно уставилась в потолок. Будь она проклята, эта ее дурацкая щепетильность! Какое ей дело до его чувств! Он женится по приказу короля. Он достаточно ясно дал ей понять это. Но знает ли король о том, что произошло с панной Ставской? Эвелина задумчиво смотрела в темноту. Она была готова поклясться, что нет. Почему Острожский покрывает ее? Из-за дружбы с ее отцом? Из-за его влияния при дворе? Но главное, сможет ли она жить с вечным чувством вины перед князем, сможет ли вынести даже тень вежливого презрения в его глазах? В конце концов, она достаточно знатна, ему, наверняка, нужны от нее только наследники, а потом, после того, как они появятся на свет, он оставит ее в покое, предоставив ей жить по своему усмотрению. Это во много раз лучше, чем монастырь. Она должна согласиться.

Эвелина не заметила, как уснула.

Она спала недолго.

В ее сне причудливым образом сплетались две реальности. Ей снился замок и холодный, красивый польский принц, с его темными искристыми глазами, ослепительной улыбкой, который внезапно словно раздвоился, а затем растроился в образе милого литовского мальчика-принца, ее обожаемого жениха; красивого придворного, посланника польского короля Владислава Ягелло в замке Мальборг; и, наконец, грозного князя Корибута, с его такими странными темными глазами южанина, таким же мягким голосом и обволакивающей атмосферой предопределенности их встреч, словно назначенных Богом. Он был ее любовником в замке, он говорил ей о своей любви, и вот судьбы свела их вновь. Он снова хочет ее в жены, и что бы он там не говорил, рано или поздно, он предъявит на нее свои права мужа и господина и тогда этот кошмар, связанный в ее душе с замком и насилием, не закончится для нее никогда! Ей нужно бежать!

Она проснулась вся в слезах и поту, приподнялась на локте и быстро осмотрелась.

Ни князя, ни Гунара в землянке не было. За стеной слышались приглушенные голоса. В окошке было темно. Видимо, она проспала всего несколько часов. Эвелина прислушалась и скоро смогла даже различить отдельные слова.

– Князь, – угрюмо спросил Гунар. – Вы что же, действительно собираетесь в Ольштын?

Голос Острожского звучал по обыкновению спокойно.

– И что с того?

– В Ольштыне немцы, крестоносцы, – жестко напомнил литвин.

– Там не может быть никого другого, – согласился Острожский.

– Ежели ваш друг сидит в казематах Ольштына у комтура фон дер Венде вторую неделю, – не сдавался упрямый Гунар, – то к тому времени, как вы явитесь в замок, от него останется разве что крест на неизвестной могиле, а его место как раз освободится для вас.

– Ты думаешь поднять мне настроение, говоря об этом, мой верный Гунар? – Эвелине показалось, что в голосе князя послышалась насмешка.

– Нет, князь, я думаю, что вам не следует ехать. Ни один крестоносец не стоит вашей жизни.

– Этот стоит, – заверил его Острожский. – Этот стоил жизни князя Витовта. Предоставь уж мне решать, что делать. Кони готовы?

Гунар что-то ответил, Эвелина не разобрала слов. Затем их голоса стали удаляться. Эвелина бесшумно поднялась со своего ложа и тенью выскользнула вслед за ними. Укрываясь за деревьями, она тихонько прокралась вслед за ними до поляны, на которой располагался основной, литовский лагерь князя. Там уже шли быстрые и бесшумные приготовления к отъезду. Европейцы, расположившиеся рядом, мирно спали, положась на дозорных, выставленных литвинами. Эвелина с удивлением заметила, что кони литовцев теперь оседланы на европейский, рыцарский манер, а десяток людей, которые, по-видимому, должны были сопровождать князя, тоже одетые как рыцари Ордена, торопливо прилаживали чужие доспехи, время от времени помогая себе крепким словцом.

В следующую минуту она увидела самого князя, одетого в униформу командира рыцарского пограничного разъезда, уже в латах, но еще без шлема, который говорил с высоким молодым литовцем, по-видимому, остававшимся за старшего. Тот внимательно прислушивался к его словам и послушно кивал в знак согласия головой.

Возле лошадей закричали, требуя его присутствия, и литовец, оставив князя, проворно побежал на зов. Эвелина немного помедлила, а потом вышла из своего укрытия навстречу князю.

– Проснулась? – казалось, он не был удивлен.

Эвелина смотрела ему в лицо.

– Что происходит, князь?

Лицо ее было бледно, в казавшихся темными глазах блестел вызов.

– Что вам понадобилось в Ольштыне? Там сейчас великий комтур со своим отрядом. Плюс регулярный гарнизон комтура фон дер Венде. И все задались целью поймать князя Корибута.

Вы понимаете, как вы рискуете?

– Для вас это великолепный повод от меня избавиться, – усмехнулся он.

– Не говорите ерунды.

Эвелина не могла оторвать от Острожского взгляда. Она была поражена. Переодевшись в одежду крестоносца, князь смочил темной растительной краской свои великолепные золотисто-каштановые волосы, так хорошо знакомые в качестве основной приметы литовского князя, и зачесал их назад. От этого его лицо показалось Эвелине вдруг пугающе незнакомым, превратившись в лицо типичного европейского рыцаря, француза или итальянца, отличающегося от остальных лишь резкой, еще более подчеркнутой темным цветом его волос, красотой.

Воздержавшись от дальнейших замечаний, они некоторое время молча стояли, глядя друг на друга. Деревья бросали неясные тени на лица обоих, в неверном свете луны простоволосая Эвелина казалась ему прекрасной бесплотной тенью, мечтой, и князь, очарованный, безотрывно смотрелся в неизъяснимо притягательную глубину ее очей. Колдовское, таинственное обаяние тихой весенней ночи, смутные шорохи ветра в кронах деревьев, бесконечное звездное небо, матовый, разлитый по поляне тихо мерцающий лунный свет стерли грани между настоящим и прошлым, между мечтой и реальностью.

Эвелина смотрела ему в лицо и не могла насмотреться.

– Постарайтесь вернуться живым, – услышал он ее шепот. – Я буду вас ждать.

– Как? И не попытаетесь сбежать? – стряхивая очарование, пошутил он.

Эвелина осталась серьезной.

– Я подумаю над вашим предложением.

– Это не предложение, моя дорогая. Это ваша судьба. Постарайтесь с ней смириться.

Их взгляды встретились. Выражение странно смягченных, напоенных нежностью темных глаз Острожского было так очевидно, что у Эвелины неожиданно перехватило дыхание.

– Вам пора, князь, – негромко сказал незаметно приблизившийся к ним Гунар.

– Ты прав.

Острожский кивнул Эвелине на прощание и вместе с литвинами отошел к коням. Эвелина безмолвно смотрела ему вслед, растерянная от хаоса нахлынувших к ней в душу противоречивых чувств.

Глава 8
Операция Ольштын

Ольштын,

земли Ордена, осень 1409 г

Смутно и сумрачно, нависая мрачным грозным утесом, высился среди необозримых просторов лесов и равнин некогда принадлежавшей Польше земли, суровый замок Ольштын, тяжелый, приземистый, старинный, заново отстроенный и отреставрированный комтуром Тевтоноского Ордена ван дер Вельде в начале столетия. Всесокрушающая сила времени, казалось, не коснулась его – высокие башни взирали окрест также надменно и гордо, как и столетия тому назад, узкие стрельчатые окна-бойницы навеки затаили в своей глубине неотвратимую немую угрозу. Веяния нового времени ничуть не сгладили его внушительные черты, скорее, еще более усугубили воинственный характер старинного строения, остававшегося мрачным и грозным независимо от времени года, утопая в зелени лесов летом или занесенного снежными ветрами зимой.

Стояла вторая половина марта, неожиданно хмурый, по-зимнему холодный день подходил к концу, и хотя еще не было и четырех часов пополудни, сумерки уже начали спускаться на землю, и часовые по опыту знали, что через четверть часа станет совсем темно. Жуткая грозная громада медленно погружалась в тень, последние лучи закатного, кроваво-красного солнца скользнули по его угрюмо-серым стенам, но ступенчатые башни с неудовольствием поглотили их, а узкие щелки-бойницы потемнели и, в считанные минуты, сливаясь с общим фоном стен, превратились в неясные расплывчатые тени.

Через несколько часов после наступления темноты в ворота Ольштына забарабанила охрана большой дорожной кареты, окна которой были плотно задернуты малиновыми шторками. Рыцари с грохотом подняли решетку, при колеблющемся свете факелов бегло просмотрели бумаги, затем пропустили карету и два копья охраны при ней на территорию замка. Несколько раз подпрыгнув на мощеных булыжником плитах двора, карета остановилась.

Охрана спешилась. Один из рыцарей почтительно открыл дверцу, остальные вытянулись в струнку, и на свет божий вылез господин Дитгейм в легкой кирасе и длинном белом плаще. Дитгейма хорошо знали в замке. Охранник на донжоне отвернулся и широко зевнул во весь рот. На ходу бросив рыцарям скупые распоряжения никуда не отлучаться на ночь, Дитгейм знаком приказал высокому воину, по всему, начальнику охраны, следовать за ним.

Оба сняли шлемы и не спеша стали подниматься на галерею.

– К господину великому комтуру! – резко бросил Дитгейм, когда его попыталась остановить стража в коридоре.

Рыцари расступились.

Фридрих фон Валленроде стоял в глубине высокой звездчатой залы за полированным дубовым столом с разложенными на нем бумагами. Его холодные водянистые глаза бегло скользнули по Дитгейму и на секунду задержались на смутно знакомом лице командира охраны.

– Что-то вы зачастили ко мне, Дитгейм! – насмешливо сказал он. – Что, опять пришли жаловаться?

– Нет, ваша светлость, – бесстрастно, делая вид, что не замечает оскорбительного тона магистра, ответил рыцарь Дитгейм. – На сей раз я принес вам хорошие новости.

– Новости? Это прекрасно, Дитгейм. Вы могли бы привезти их мне еще в прошлый раз, если бы хорошенько постарались. Итак, говорите же, черт возьми! Из вас нужно клещами слова тянуть!

Вместо ответа рыцарь Дитгейм развернул то, что до сих пор держал в руках, прикрывая полой своего плаща и бросил к ногам великого комтура окровавленную человеческую голову.

– Что это значит? – вскричал Фридрах фон Валленроде, инстинктивно делая шаг назад.

– Это? – Дитгейм помедлил и, пожав плечами, сказал: – Это голова князя Корибута!

– Вот оно что… Даже не верится, – прошептал великий комтур, с некоторой долей брезгливого любопытства вглядываясь в искаженные черты трупа.

Внезапно лицо его построжело, а пронзительные глаза подозрительно зыркнули на Дитгейма.

– Однако, ходят легенды о том, что Корибут – один из самых красивых мужчин Польши и Литвы, – с расстановкой произнес он.

– Был, – снисходительно уронил Дитгейм. – Все трупы выглядят одинаково омерзительно.

Фридрих Валленроде негромко и поощрительно рассмеялся, хлопнул в ладоши и крикнул заглянувшей в залу страже:

– Свету!

Мальчики-оруженосцы принесли еще с полдюжины смоляных факелов, по знаку комтура вставили часть из них в крючья на стенах, один подали ему, а последний унесли с собой.

– Прекрасно!

Великий комтур дождался их ухода и лишь тогда хладнокровно и деловито, носком сапога, перевернул мертвую голову лицом вверх.

– Посветите мне! – хрипло бросил он командиру охраны Дитгейма, стоявшему к нему ближе, чем рыцарь.

Тот принял из рук великого комтура чадящий факел, невозмутимо поднес его чуть ли не к лицу обезображенного трупа, ничем не выдавая своих чувств.

Великий комтур некоторое время с жадностью изучал черты лица мертвеца, потом, подняв взор на командира охраны, хотел что-то сказать ему, но осекся, увидев при ярком свете пламени его показавшееся ему знакомым аристократически красивое лицо. Дитгейм успел перехватить взгляд Фридриха Валленроде и, что самое главное, правильно его истолковать.

– Зигфрид, – повелительно сказал он командиру охраны. – Оставьте нас!

Командир охраны безмолвно повиновался.

– Кто это? – отрывисто спросил великий комтур ему вслед.

– Младший фон Дибер, – хладнокровно пояснил ему Дитгейм.

– Да? Это многое объясняет. Никогда не подозревал, что у Дипольда есть брат. Вы ручаетесь за него?

– Да, ваша светлость. Абсолютно.

Дежуривший в тот день начальник дворцового караула был неприятно поражен и расстроен. Выйдя их покоев великого комтура, тот рыцарь, кого называли бароном фон Дибером, предъявил ему приказ за личной печатью самого великого магистра вкупе с устным распоряжением передать ему в руки с целью препровождения в Мальборг упомянутого в приказе рыцаря фон Ротенбурга, совсем недавно уличенного в государственной измене. Между тем, никаких уведомлений от великого комтура о подобном приказе магистра дежурный начальник дворцового караула не получал.

Тем не менее, на свитке пергамента болталось не менее дюжины разноцветных печатей комтуров, в том числе и личный знак Ульриха фон Юнгингена, посему дежурный не рискнул ослушаться.

Рыцаря, назвавшегося бароном фон Дибером, превели через подъемный мост, охраняемый закованными в броню стражами, затем провели далее, по узкому темному коридору, со стен которого сочилась вода, в самый низ подземелья, где, за окованной железом дверью, находилась камера для особо важных государственных преступников. Молчаливый стражник подал ему факел. Лязгнули упавшие запоры, с пронзительным скрипом медленно открылась разбухшая от влаги тяжелая дверь.

Барон фон Дибер пригнулся, чтобы не задеть головой притолоки, и вошел в камеру. Подняв факел, он безмолвно осмотрел крошечную, вырубленную в скале комнату, за стенами которой ясно слышалось журчание Вислы, а сквозь земляной пол просачивалась и не просыхала грязная ледяная вода. В дальнем углу комнаты лежал человек, прикрытый окровавленным тряпьем. Он тяжело и хрипло дышал, отчего грудь его высоко вздымалась и опускалась. Роскошные рыжие волосы, потемневшие от пота и крови, частью прилипли к его лбу, частью небрежной волной лежали на холодных каменных плитах пола.

Некоторое время барон фон Дибер молча глядел на него, а потом обернулся к начальнику дворцового караула:

– Будьте так любезны, сударь, крикните моих людей. Они наверху.

Когда тот, недовольно ворча, но не смея ослушаться, поковылял ввверх по лестнице, лязгая висевшей у него на поясе связкой ключей, фон Дибер мельком огляделся по сторонам и преклонив колена, наклонился к лежащему в полузабытьи барону фон Ротенбургу.

– Карл! Вы слышите меня? – требовательно произнес он. – Карл!

Человек на полу пошевелился и заскрипел зубами от боли, причиненной этим движением. Немного погодя он окрыл глаза.

– Кто вы? – хрипло спросил он.

Тот, кого называли бароном фон Дибером, внимательно смотрел на него. Под его взглядом в глазах Карла Ротентурга засветилось сознание.

– Ну же, напрягите свою память, барон! – требовательно сказал молодой человек.

– Постойте, – едва слышно прошелестел подбитыми губами молодой крестоносец, – или я сошел с ума, или это мой друг, князь Острожский! Как вас теперь зовут литовцы? Корибут! – он попытался усмехнуться, но закашлялся кровью. – Неуловимый князь Корибут! Какого черта вы здесь делаете? Или вы мне просто снитесь?

– Нет, это вы скажите мне, какого черта вас занесло в это подземелье, Карл?! – сердито спросил Острожский, поднимаясь на ноги. – Вы что же думаете, что я господь Бог, доставать вас отсюда?

– Черт возьми! я же не знал, что вам захочется нанести мне визит вежливости… в самый неподходящий момент!

Барон фон Ротенбург задохнулся и замолчал. Эта маленькая тирада стоила ему немалых сил. Тоненькая струйка крови засочилась из уголка его рта.

– Немедленно закройте рот! – посоветовал ему Острожский, проворчав сквозь зубы проклятия по адресу крестоносцев.

Однако упрямый барон, отдышавшись, так же прерывисто продолжал:

– Я весьма признателен вам за то… что вы меня не забыли, но, черт возьми! – он тихо, сдавленно выругался от резкого вздоха, вызвавшего в груди острую боль, – вы так и не сказали, какого рожна вам надо? Хотите, чтобы ваша башка красовалась на воротах замка?

Князь усмехнулся.

– Вы угадали, Карл. Она уже там болтается.

– С каких это пор?! – тяжело дыша, изумился Карл.

– С сегодняшней ночи! – любезно пояснил Острожский. – Проделки нашего общего друга Дитгейма, у которого почему-то большой зуб против великого маршала. Он же, кстати, получил вознаграждение за мою голову. Сколько там ему причиталось?

Карл Ротенбург присвистнул.

– Тысяча гульденов? Я тоже хочу вашу голову! Если у вас есть еще одна запасная, разумеется!

– Вряд ли великий комтур отсыплет такую сумму второй раз, – серьезно сказал Острожский. – К тому же, вы слишком заняты, Карл. Мы с вами едем в Вильну!

– Даже так? – на губах барона показалась слабая улыбка. – И, каким же, позвольте, образом?

– Контрабандой, разумеется. Вы же большой любитель сильных ощущений.

– Кого мне надо будет изображать? Как Эвелине, свой собственный труп?

– Ваш труп не нужен даже вашему дяде.

– А кому тогда нужен мой полутруп? – уточнил нахмурившийся при этих словах Ротенбург.

Холодная, несколько высокомерная улыбка исказила тонкие, классические черты лица молодого князя.

– Вы забыли, что у вас есть могущественный должник?

– Вы?

– Витовт!

Карл Ротенбург напрягся, рыжие, сильно отросшие локоны упали ему на глаза, он словно размышлял над тем, что сказал ему князь. Потом, чуть приподнявшись на согнутых в локтях руках, он тихо, как будто еще не веря в смысл услышанного, спросил, глядя в спокойное лицо Острожского:

– Вы хотите сказать, князь, что явились сюда, рискуя своей жизнью, забрать меня с собой в Литву?!

– Именно. Надеюсь, вы не возражаете?

– Князь! – на глазах барона выступили слезы.

– Полно, Карл, сейчас не до сантиментов! Что они с вами сделали? Вы в состоянии сидеть в седле или мне придется тащить вас на горбу?

Ротенбург нахмурился, пытаясь сосредоточиться и понять, а может быть, вспомнить, что с ним произошло за последние несколько суток.

– Помнится, когда эти подонки напали на меня, я оказал сопротивление. Кажется, я даже кого-то убил или ранил… Но затем меня сильно ударили сзади по спине, и боюсь, что у меня сломан позвоночник. Ног, по крайней мере, я не чую!

– Понятно.

Острожский некоторое время в раздумье смотрел на барона.

– Знаете что, – понизив голос, наконец, сказал он в то время, как бряцанье ключей, нарастая откуда-то издали, извещало их о приближении начальника дворцового караула. – На несколько последующих часов я советовал бы вам притвориться трупом!

Ротенбург кивнул и закрыл глаза.

Через полчаса барона фон Ротенбурга, вынесенного со всеми предосторожностями из подземной тюрьмы Ольштына, уложили в карету с малиновыми шторами, в которую вслед за ним влез довольный рыцарь Дитгейм. Начальник охраны, мнимый барон фон Дибер уселся в седло и дал приказ к отправлению. Небольшой кортеж неторопливо проследовал через замковый двор, а затем вышел на дорогу по направлению к главным воротам и подъемному мосту.

Начинало светать. Рассвет вставал медленно и неохотно. Было еще темно и, видимо, поэтому Ольштын казался безлюдным. Стаж на главных воротах лениво просмотрел бумаги, отсалютовал Дитгейму и поднял решетку. Широко и душераздирающе зевая, начал опускать мост. Отдохнувшие за ночь кони резво простучали копытами по доскам моста, и через несколько минут, миновав мост, карета запрыгала на утоптанной грунтовой дороге, ведущей через лес.

Под купами деревьев царил полумрак, было мокро и влажно. В добавление ко всему пошел холодный мелкий дождь. Люди Острожского накинули на головы капюшоны плащей. Дитгейм из кареты соочувственно поглядывал на высокую прямую фигуру князя в седле. Несколько раз он предлагал ему место в карете. Но польский князь любезно благодарил его и отказывался. Его лицо становилось все серьезнее и серьезнее.

Дождь вскоре прекратился, но тучи не рассеялись. В лесу было все также холодно и влажно, солнце, казалось, не собиралось выглядывать из-за верхушек елей, видневшихся от горизонта до горизонта. Хмурые люди угрюмо и сосредоточенно двигались вперед.

Еще через два часа пути Острожский остановил кортеж.

– Мы движемся слишком медленно! – озабоченно сказал он.

Дитгейм целиком и полностью разделял его беспокойство.

– Что вы предлагаете, князь? – прямо спросил он. – Мы не можем посадить барона в седло!

– Почему бы и нет? – с сомнением заметил Острожский. – У нас нет другого выхода. Мы или успеем к границе к началу ночи, либо нас настигнет разъезд, посланный великим комтуром. Если он обнаружил подвох, то его курьеры уже в пути.

– Помогите мне, Дитгейм, – спустя минуту, попросил он, открывая дверцу кареты.

– Карл, как вы себя чувствуете? – спросил он бледного, с бисеринками пота на лбу барона фон Ротенбурга.