Читать книгу "Закованные в броню"

Окончательно отчаявшись занять себя чем-то, чтобы не видеть несчастного лица Эвелины, воевода Ставский, потеряв голову, принялся рассказывать дочери про проблемы, вставшие перед Польским королевством, про переговоры, ведущиеся союзниками, про большой дипломатический талант, который обнаружил в князе Острожском старый король. Он не забыл упомянуть и про сложное положение, в котором оказался благодаря подозрениям Витовта молодой польский вельможа. Ставский описал Эвелине вечер с Верехами в его поместье под Плоцком, рисунок креста Гедемина, сделанный Острожским, волнение боярина и настойчивые попытки Витовта перетянуть Острожского в Литву. В заключение он со смешком заметил, что великий князь, пожалуй, не удовлетворился уклончивым ответом Острожского и, по всему, решил, что красавец-поляк и есть один из его убитых крестоносцами сыновей.

Мало-помалу, воевода разошелся и с жаром принялся пересказывать Эвелине все циркулирующие в королевстве сплетни, не забыв упомянуть о том, что происходило за эти годы в семье. В числе прочего он упомянул о пане Станиславе Тенчинском, сыне краковского каштеляна, который тщетно добивался расположения ее сестры, прекрасной боярышни Марины Верех. Он также бегло заметил, что, будучи в Вильне, князь Острожский, по настоянию великого князя, ежедневно по вечерам навещал Верехов и что, по-видимому, только ради Марины, очевидно благоволившей к молодому польскому вельможе, не терпящий городов боярин Твердислав перетащил свои пожитки в Вильну.

– Марина Верех? – тут же насторожившись, спросила Эвелина, и в глазах ее промелькнула искра сознания. – Так моя дорогая кузина в Вильне?

Воевода внимательно посмотрел на Эвелину и подтвердил:

– Да, конечно. Где же ей быть? Твердило в большой чести у Витовта.

– Было время, когда он даже пытался сосватать Острожскому Марину, – сделав паузу, добавил он.

– Вот как? – уронила Эвелина.

– Что же касается твоей дорогой кузины, то она всегда неровно дышала к князю. Переходя на простой польский, она в него влюблена. Это так очевидно, что было признано даже осторожным Верехом. Полагали, что князь был также увлечен Мариной.

– В самом деле?

Эвелина вспыхнула и закусила губу. Воевода с удовлетворением поздравил себя с первой маленькой победой – Эвелина, кажется, в самом деле была влюблена в своего мужа.

– Кто только не пытался его женить, – искоса поглядывая на дочь, продолжал откровенничать воевода. – Плоцкие князь и княгиня прочили за него свою дочь, двенадцатилетнюю Марию. Княгиня Радзивилл в свое время серьезно подумывала о его браке с Эльжбетой. Только король стоял как скала. Я весьма признателен его величеству за это. Не будь воли его покойной жены, королевы Ядвиги, Острожскому бы нашли невесту в первый же год твоего исчезновения!

– Да, я знаю это, – несколько рассеянно сказала Эвелина, вновь погружаясь в свои невеселые мысли. – Он женился на мне только по приказу короля.

Теперь уже воевода удивленно вскинул седые мохнатые брови.

В камине ровно гудело высокое яркое пламя. Эвелина смотрела на огонь и размышляла о том, когда же вернется в Остроленку князь. Если она серьезно думала о монастыре, то нужно было покинуть замок до его приезда. «Чушь какая! – с тоской подумала она, не отрывая глаз от бушевавшего в камине пламени. – Какой, к черту, монастырь?! Стоило ради этого весь огород городить! Как бы то ни было, теперь она княгиня Острожская, и с этим ничего нельзя поделать. Ни ей, ни ему, ни ее дорогой кузине, Марине Верех. Красивый польский князь, в которого она была так влюблена, женат. Подумать только, ради того, чтобы заполучить Острожского, Марина продала ее Валленроду! Хотелось бы ей еще раз посмотреть в ее лживые глаза! Когда она могла всего лишь немного подождать, пока его чувства к Эвелине ослабнут, и получить его в любовники. Право, эти молодые девчонки непроходимо глупы!»

– Я слышал, вы были очень близкими друзьями с князем в замке, – подбирая слова, осторожно сказал воевода, глядя на освещенное огнем лицо Эвелины.

– О да! – Эвелина лишь усмехнулась, не в силах отвести глаз от завораживающей игры бликов пламени камина. – Ближе не бывает.

– Но ты так и не доверилась ему. Как и не доверилась мне, когда я был в замке, – покачав седеющей головой, грустно сказал воевода.

Эвелина пожала плечами.

– Князь был просто моим любовником, и только. Я рассчитывала использовать его, чтобы выбраться из замка. А вы… вы, отец, – она подняла голову и посмотрела на воеводу, – вы ведь полагали, что я сбежала из дому с крестоносцем? С чего мне было снова позорить ваше имя?

– Я знаю все, что произошло с тобой в замке, дитя мое, – сморщив от жалости лицо, тихо сказал воевода, положив тяжелую, унизанную перстнями руку на плечо Эвелины, склонившейся к огню. – Я знаю, что во всем случившемся нет твоей вины.

Эвелина резко обернулась к нему. Распущенные по плечам светлые волосы взметнулись и упали на руку воеводы, закрыв ее почти по локоть.

– А чья же тогда вина? – тихо спросила она, глядя прямо ему в глаза.

Воевода несколько растерялся. В светлых, чистых глазах дочери, так похожих на глаза его покойной жены, плескалось негодование и еще нечто такое, дать название чему он затруднялся.

– Ты стала жертвой стечения обстоятельств, – медленно произнес он, наконец.

– Стечения обстоятельств? – тихо и зло повторила за ним Эвелина. – Нет, мой дорогой отец, это было не стечение обстоятельств. Это была западня, тщательно подстроенная и спланированная.

– Проклятый Валленрод! – в бессильном гневе вскричал Ставский, вскакивая на ноги. – Как бы мне хотелось придушить его собственными руками!

– Валленрод уже в аду, отец, – прошелестел тихий, снова ставший безразличным голос Эвелины.

– Но остался еще один человек, который принял участие в грязной игре комтура, – помолчав, добавила она.

– Он жив? – прямо спросил воевода.

– Да.

Эвелина нахмурила брови.

– Он должен также заплатить за содеянное, – жестко отрубил воевода. – Я этого дела так не оставлю! Допустим, я не могу наказать его открыто, опасаясь огласки, но, клянусь ястребом на моем гербе! он понесет наказание! Он ответит за свое преступление жизнью!

Эвелина отвернулась от созерцания огня и откинулась на спинку кресла. Ее лицо стало задумчивым и печальным.

– Этот человек останется безнаказанным, отец, – наконец, грустно сказала она.

– Клянусь душой, нет! – вскричал воевода. – Кто он?

– Я не могу назвать тебе имени, – Эвелина уронила голову на сложенные вместе руки, спрятала в них лицо. – Мне стыдно, потому что этот человек принадлежит к нашей семье.

– Зато это могу сделать я!

Воевода вздрогнул от неожиданности.

В полуприкрытую дверь просунулась лохматая голова Гунара. Лицо его было мрачным и жестким, а игра света и тени в темной зале, освещенной только пламенем камина, придавала ему зловещее выражение.

– Зайди и закрой за собой дверь, – приказал ему воевода, опомнившись от удивления.

– Я тебя слушаю, – сказал он после того, как Гунар повиновался.

Литвин посмотрел на склоненную голову Эвелины с рассыпавшимися в беспорядке светлыми, бело-золотистыми волосами, укрывавшими ее плечи, спину и грудь словно покрывалом. Блики огня придали им странный розоватый оттенок свежесмытой крови.

– Ты всегда была храброй девочкой, Эвелина, – глухо сказал он. – Открой лицо и посмотри на отца!

Эвелина откинула назад на спину тяжелую массу золотистых волос. Лицо ее было бледно, на глазах блестели слезы. Секунду они с Гунаром смотрели друг другу в глаза, а затем Эвелина дрогнувшим голосом спросила, полуутверждая:

– Ты все знаешь? Откуда?

– Я понял это, когда увидел твои запястья, – медленно и тяжело сказал литвин. – Прости меня, деточка, что я поверил в небылицу с твоим мнимым побегом. Все дело в записке, якобы оставленной тобой перед побегом, не так ли? Кто ее написал? Ты? Зачем? Чтобы тебя не искали?

– Я ее не писала! – вскинув голову, сказала Эвелина. – Я думала, ты понял это! Но если бы я действительно сбежала с крестоносцем, я бы никогда не сделала подобной глупости! Я бы не оставила следов, по которым меня можно было найти!

– Все правильно, – с удовлетворением заключил литвин. – Я так и полагал. В этой записке заключена та самая отгадка, которая прямо указывает на написавшего ее человека. Эта записка долгое время была камнем преткновения для нас всех. Если ее написала не ты, тогда кто?

Воевода Ставский вздрогнул от нехорошего подозрения, мелькнувшего в ее мозгу. Старый литвин был прав. Поставив вопрос таким образом, ответ на него становился очевиден. Если Эвелина не писала письма, его, несомненно, написал человек, причастный к преступлению. Человек, который хотел, чтобы письмо выглядело так, чтобы знавшие ее люди поверили в него. Таким образом, он сам оказывался из среды людей, близко знавших Эвелину. Кандидатура старой сестры пана Адама, в поместье которой гостила Эвелина в момент ее исчезновения, отпадала сама собой. Оставался только один человек.

Воевода не успел додумать свою мысль до конца.

– Марина Верех! – жестко сказал, словно отрубил, Гунар. – Больше некому!

Эвелина прикрыла глаза и безмолвно кивнула. Слезы текли у нее по щекам.

– Я упеку ее в монастырь! – свистящим шепотом проговорил воевода после минутной паузы, в течение которой он тщетно боролся с нахлынувшим на него приступом бешенства. – Я ославлю ее на всю Польшу и Литву!

– Успокойтесь, ваша милость, – сказал Гунар с досадой. – Не стоит себя так распалять. Панночка права, ее сестрице ничего не грозит. Открой вы рот, вся эта история с похищением выплывет наружу, и уж конечно, она обойдется Эвелине дороже, чем кому бы то ни было.

– Но что же делать! – вскричал воевода в гневе и недоумении.

– Ничего, – хмуро сказал Гунар, переводя взгляд с взволнованного воеводы на безмолвно застывшую в кресле Эвелину. – Что мы можем сделать? Все и так закончилось благополучно. Эвелина теперь княгиня Острожская, кем и должна быть по праву. Справедливость восстановлена. Чего вы еще хотите?

– Я хочу поехать в Вильну, навестить свою дорогую кузину, – подняв голову, неожиданно для всех сказала Эвелина.

– Навестить Марину? – не веря своим ушам, переспросил воевода Ставский. – Зачем?

– Хочу познакомить ее с мужем, – мстительно сузив глаза, добавила Эвелина.

Гунар прикрыл сверкнувшие торжеством глаза: увлеченная жаждой мести, Эвелина, казалось, начисто забыла все мысли о монастыре. Ее лицо посветлело, глаза очистились от мигом высохших слез. От былой апатии прошлых нескольких недель не осталось и следа. Она снова превратилась в отважную до безрассудства девчонку, которую, он всегда помнил, было очень трудно остановить сделать то, что она задумала.

Эвелина вытерла ладонью мокрое от слез лицо. Внезапно и спонтанно, но решение было принято. Оставалось ждать возвращения князя.

Острожский вернулся в Остроленку через пять дней.

Переступив порог господского дома, он сразу же увидел несколько сундуков с вещами, стоявших у стены большого холла. Он удивленно приподнял бровь, еще раз внимательно посмотрел на тщательно упакованные вещи, а затем прошел в гостиную. Прислуга носилась по дому с прытью, которую он помнил по временам, когда еще жива была его мать. В общей суматохе возвращение хозяина прошло почти незамеченным.

В гостиной не оказалось никого, ни Эвелины, ни Ставского. Князю пришлось потратить полчаса, чтобы, наконец, обнаружить воеводу в саду. Он сидел в кресле на балюстраде, с которой открывался вид на окрестности.

– Рад вас видеть, Острожский, – тепло приветствовал его поляк, не вставая с кресла. – Как съездили?

– Замечательно, – рассеянно ответил князь, прислушиваясь к звукам хлопающих дверей, раздававшихся со стороны дома.

– Вы уже видели Эвелину? – скрывая усмешку, спросил воевода, когда молодой князь уселся в кресло у балюстрады рядом с ним.

– Нет, – честно сознался Острожский, и тут же заинтересованно спросил: – А что здесь происходит, Ставский? Она решила перестроить мой дом?

– Все не так плохо, дорогой князь, – посмеиваясь, успокоил его воевода. – Эвелина всего лишь собирается с вами в Вильну.

– В Вильну? – удивился Острожский. – Разве мы едем в Вильну? Может быть, вы знаете, когда именно, Ставский?

– Я думаю, вам лучше спросить об этом саму Эвелину, – дипломатично заявил воевода.

– Если вы подскажете мне, где ее найти? – подняв бровь, полувопросительно согласился князь.

Воевода Ставский едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Она сейчас на кухне.

– На кухне? – еще больше удивился Острожский. – Надеюсь, она не пакует для путешествия горшки? Вы не сказали ей, что наш великий князь – признанный на всю Литву гурман, и его кухня выше всяких похвал?

Смеясь в полный голос, воевода замахал на него руками:

– Идите и скажите ей это сами, князь. Я уже слишком стар, чтобы спорить с женщинами.

Острожский столкнулся с Эвелиной в дверях из холла в гостиную. Она двигалась так стремительно, что чуть не ткнулась носом в темный походный камзол князя, отделанный серебряными позументами. В следующую секунду она подняла голову, увидела князя, вздрогнула и тут же отшатнулась от него с тихим восклицанием.

– Вы вернулись!

– Вы меня ждали? – любезно спросил Острожский, удерживаясь от желания схватить ее в объятья.

– Да, конечно, – пролепетала Эвелина, не двигаясь с места.

Бряцнув шпорами, князь сделал было движение по направлению к ней, но сейчас же, заметив, какое смятение отразилось на ее лице, слегка приподняв бровь, спокойно, как некогда в Ольштынском лесу, спросил:

– Вы боитесь меня, Эвелина?

– Вы появились так неожиданно, князь, что напугали меня, – сказала Эвелина, чувствуя себя просто полной дурой, не сумевшей скрыть волнение от его присутствия и его беглого прикосновения.

– Мне очень жаль, – тут же извинился он. – Я так спешил увидеть вас!

Эвелина выпрямилась и постаралась придать своему лицу спокойное выражение, твердя про себя, что все его слова и поступки продиктованы всего лишь банальной вежливостью. Если он и был вынужден жениться на ней по приказу короля, то было бы просто глупо все время помнить об этом.

Острожский задумчиво смотрел на нее. Эта красивая девушка, которую он любил и которая, наконец, стала его женой, продолжала оставаться для него загадкой. Было время, когда он много размышлял о том, в чем заключались корни его столь сильного влечения к ней. Помимо того, что она была прекрасна и недоступна, как звезда, в ней было то неуловимое непринужденное изящество в движениях, жестах, даже в голосе, которое он подмечал в женах и дочерях европейских рыцарей, гостей крестоносцев – молодых девушках и дамах преимущественно из богатых и знатных европейских родов. Это был светский лоск, хорошее воспитание, не более, то умение двигаться легко, свободно, грациозно, которое всегда подкупало его в них. Такой мягкой и пленительно женственной он помнил мать и, одновременно с тем, покойную королеву. Он еще раз с горечью напомнил себе, что Эвелина, по-видимому, не разделяет его влечения к ней и мысленно призвал себя к сдержанности.

Стараясь успокоить стучавшее сердце, прежде чем снова заговорить и не выдать своего смятения, он несколько раз молча прошел по зале из конца в конец, затем остановился в противоположном от Эвелины углу, обернулся к ней и спросил:

– Могу я узнать, куда вы собрались, сударыня?

Эвелина помедлила. Стройный длинноногий князь, в высоких ботфортах и перчатках с крагами, с расстегнутым воротом темного камзола, даже в этой походной одежде выглядел удивительно элегантным. Она облизнула пересохшие от волнения губы и ответила:

– В Вильну.

– Понятно.

Он помолчал.

– Смею полагать, что мы едем вместе? – наконец спросил он.

Ожидавшая холодного сурового тона со всеми вытекающими отсюда последствиями и уже приготовившаяся к отказу, Эвелина в изумлении взглянула ему в лицо. Князь улыбался, его темные глаза искрились.

– Вы не шутите? – недоверчиво переспросила она. – Вы действительно возьмете меня с собой в Вильну?

– При одном условии, – заметил он, не отрывая глаз от ее просветлевшего лица, на котором светилась радостная надежда. – Вы поедете со мной: сначала – в Вильну, а потом – в Краков.

Не думая о том, что делает, Эвелина бросилась ему на шею.

– Спасибо, князь!

Совсем рядом он видел ее блестящие от возбуждения предстоящей поездки глаза, ставшие голубыми, как весеннее небо. Полураскрытые розовые Эвелины губы почти коснулись его шеи у воротника камзола, светлые пушистые волосы щекотили ему губы и подбородок. Он застонал про себя от желания сжать ее в объятьях и, подхватив на руки, унести в спальню, чтобы полностью насладиться ее благодарностью, а вместо этого осторожно поставил ее на землю.

– И король, и Витовт страшно заинтригованы, – тщательно контролируя тембр своего голоса, сказал он. – Оба в один голос требуют вас ко двору.

– Меня? – переспросила Эвелина, чувствуя разочарование от того, что он не захотел воспользоваться их близостью, чтобы поцеловать ее.

– Да, вас, – подтвердил он, делая вид, что не замечает ее замешательства, причины которого он не понимал. – Точнее, княгиню Острожскую. Я признаться, всю дорогу сочинял предлог, под которым хотел заманить вас поехать со мной в Вильну. Вы просто сняли камень с моей души.

Глаза Эвелины стали огромными, как озера. Он снова испытал привычный приступ плотского желания, которое он всегда чувствовал в ее присутствии, но усилием воли постарался преодолеть себя. Секунду она смотрела прямо ему в глаза, потом быстро опустила голову, подумав, что выдает свои чувства этим взглядом. То, что она увидела в глазах молодого князя, заставило ее вздрогнуть от ужаса и облегчения одновременно. Пожалуй, она поторопилась, решив, что князь больше не испытывает к ней физического влечения. Выражение глаз Острожского было предельно ясно, любил он ее или нет, но он по-прежнему ее хотел. Скорее всего, он просто научился лучше сдерживать себя в ее присутствии. Возможно, потому, что все еще помнил, какую шутку она сыграла с ним в замке. Для нее это значило одно, она могла рассчитывать на то, чтобы снова воспользоваться этим, отдать ему свое тело и получить в обмен на это разрешение оставаться при нем при дворе польского короля, а то и дворе Витовта. Она мечтала вырваться из тихого поместья в тайной надежде, что, очутившись при польском или литовском дворе в условиях готовой разразиться каждую минуту войны, она сумеет исхитриться и принять участие в военных действиях, отомстить за себя. Война Ордену уже почти объявлена. В подобной ситуации она сумеет всех обхитрить и принять участие в решающем сражении. Если оно, конечно, состоится. Но согласится ли с ее планом Острожский, вот в чем вопрос. Вспыхнув под пристальным испытывающим взглядом князя, Эвелина отвернулась к окну.

– Когда мы едем? – не оборачиваясь, спросила она.

Острожский наклонил голову.

– Когда вы будете готовы.

– Я уже почти готова, – прошептала Эвелина, глядя на свои упакованные сундуки.

Князь проследил за направлением ее взгляда.

– Вы хотите сказать, что это все ваши вещи?

Его лицо подернулось тенью раздумья.

– Впрочем, я забыл, что у вас и не может быть женских нарядов, – со вздохом заметил он. – Последние несколько лет вы провели, сражаясь в отряде Бартоломео Контарини. Мы займемся вашим гардеробом, когда приедем в Краков. Не знаю, будет ли у нас на это время. Впрочем…

– Пойдемте со мной.

Он коснулся своей ладонью руки Эвелины, призывая ее следовать за ним, а потом быстро прошел гостиную и повернул в ту часть господского дома, противоположную от спальни Эвелины, в которую она никогда не затрудняла себя заглянуть. Эвелина послушно следовала за ним, удивляясь размерам дома, о подлинной величине которого она и не предполагала. Острожский дошел почти до самого конца длинного коридора на втором этаже, где внезапно на минуту остановился перед закрытой дверью одной из комнат, словно страшась туда войти. Потом решительно надавил на ручку двери и открыл ее. Эвелина вошла в комнату вслед за ним и остановилась в восхищении и недоумении.

Большая просторная комната была отделана в итальянском стиле со вкусом и изяществом европейских мастеров. Она отметила это тотчас же, как увидела светлые шпалеры и волны тончайших тюлевых кружев, прикрывавших большое высокое окно. Последи комнаты стояла кровать с балдахином, затянутая таким же кружевным розовато-кремовым покрывалом в тон цветам отделки комнаты, нежнейшим и тонким, как паутинка. Всю противоположную от входной двери стену занимали встроенные шкафы.

Князь прошел к ней и одну за другой стал раскрывать двери шкафов. Эвелина в немом изумлении смотрела на открывавшиеся ее взору ряды европейских платьев всех цветов и оттенков, груды разнообразной обуви, начиная от бальных туфлей и кончая женскими сапогами для верховой езды, и аккуратно уложенные в стопки пачки тончайшего шелка нижнего белья. Последний небольшой шкаф был сделан в виде сейфа, наподобие того, что она как-то раз видела в покоях великого магистра. В таких сейфах в замке обычно хранили драгоценности. Словно подтверждая ее предположение, Острожский положил на столик у бюро возле окна небольшую связку маленьких ключиков.

В зеркале на противоположной стене Эвелина мельком увидела свое ошеломленное лицо.

– Это комната вашей матери? – наконец сумела прошептать она, опомнившись от изумления.

Князь сухо рассмеялся.

– Это ваша комната, Эвелина. Я распорядился отделать ее после того, как вернулся из замка после нашего обручения два года назад. Как раз перед вашей безвременной кончиной.

Эвелина почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

– Но как вы могли угадать размер одежды? – пробормотала она первое пришедшее в голову, пытаясь скрыть смущение.

На губах Острожского промелькнула улыбка.

– Вы забыли у меня в покоях в Среднем замке ваше разорванное платье, – мягко сказал он. – Помните?

– В любом случае, – тут же добавил он. – Вам, судя по всему, теперь понадобится время, чтобы разобраться с вашим гардеробом и упаковать то, что вы хотите взять с собой. Так что я, пожалуй, оставлю вас и пойду займусь Ротенбургом. Я намерен взять его с собой в Вильну. Вы полагаете, он достаточно крепок для того, чтобы перенести путешествие?

– Карл? – на лице Эвелины отразилось сомнение. – Даже не знаю, что вам сказать, князь.

– Скажите правду, – посоветовал Острожский.

– Если вас интересует позитивный результат нашего лечения, то барон пришел в себя и его выздоровление продолжается, – сказала Эвелина с некоторым колебанием. – Но Марженка утверждает, что последние дни он сильно подавлен. Последнюю неделю он не желает принимать лекарств вообще.

– Марженка? – переспросил князь, складывая на груди руки и прислонившись плечом к косяку двери шкафа, возле которого он все еще стоял. – Разве вы не говорили с ним?

– Нет.

Эвелина отвернулась от него и бездумно уставилась на завешенное тюлью окно, за которым виднелись пестрые пятна цветущих в саду цветов.

Острожский удивленно приподнял бровь, помедлил, о чем-то раздумывая, а затем снова спросил с непонятным выражением в казавшемся спокойным голосе:

– Вы что же, не общались с ним все это время?

– Нет.

В голосе Эвелины явно прозвучало раздражение.

Острожский внимательно смотрел на нее.

– Мне показалось, вы были с ним друзьями в замке? – наконец, осторожно заметил он.

– Здесь не замок! – вспыхнула Эвелина, оборачиваясь к нему. – И потом, я не знала, что мне делать, как себя вести. Вы ничего не сказали мне об этом, когда уезжали. Что, если Карл начнет называть меня фройлян Валленрод? Вы же, черт возьми, настояли на этом браке и загнали нас обоих в угол! Отец, не переставая, твердит мне о том, что я должна быть осторожной и, ради вас и себя самой, заботиться о сохранении истории с моим похищением в тайне. А вы бросили меня здесь и уехали! Что мне было делать?

– Успокойтесь, Эвелина.

Не меняя позы, князь продолжал смотреть на взволнованную Эвелину, его лицо было спокойно, глаза светились из-под темных ресниц все тем же загадочным непроницаемым светом, он даже улыбался и казался полностью расслабленным, по контрасту с чем Эвелина осознала себя невероятно усталой и измученной.

– Все прошло. Забудьте замок. Все закончилось и больше не повторится. Не бойтесь Карла, Эвелина, никто и никогда не причинит вам больше вреда. Ведь теперь у вас есть муж и защитник, не правда ли? Если я оставил вас одну в Остроленке на какое-то время, то это значило лишь одно – здесь вы в полной безопасности, и мне показалось, вам нужно было время, чтобы придти в себя и успокоиться.

– Успокоиться! – с жестом безнадежного отчаянья сказала Эвелина. – Как вы это себе представляете, князь? Я столько раз говорила вам, что я хочу воевать! Я не могу успокоиться до тех пор, пока не залью пожар, который бушует в моей душе, кровью этих проклятых рыцарей или не истеку кровью сама. Я не могу думать о покое, и если я не буду что-то делать, я взорвусь изнутри!

– Вы преувеличиваете, Эвелина, – спокойно сказал Острожский, дождавшись, пока она остановится.

– Преувеличиваю?!

Эвелина стремительно подошла к нему вплотную. Он видел ее наполненные страданием, широко распахнутые светлые льдистые глаза, и на секунду ему показалось, что они снова стоят на продуваемой ветрами стене Форбурга и надменная, холодная красавица из рыцарского замка только что бросила ему в лицо так поразившие его слова: «Мне все равно, жить или умереть. Вы просто болван, что не понимаете этого!» Острожский вспомнил, что многие итальянские рыцари из отряда Бартоломео Контарини, которых он расспрашивал об Эвелине и которые до недавних пор полагали, что она была юношей-родственником графа Бартоломео, не раз говорили ему о том, как жесток и неистов был мальчишка в бою, как не жалел своей крови во время приграничных стычек, и как часто шел на неоправданный риск, чтобы добиться своего.

– Вы ошибаетесь, князь! – тихо сказала Эвелина, по-прежнему глядя ему в лицо, и, в то время как взгляд ее стал осмысленным, голос прозвучал зловеще, – Моя душа почернела от горя, вы выбили из меня согласие на этот брак, но это не значит, что я сдалась и не хочу продолжить борьбу!

– А как же монастырь? – невинно полюбопытствовал Острожский. – Вы же собирались в монастырь, если не ошибаюсь. Там бы вам уж наверняка пришлось бы простить всех своих врагов и покаяться.

– В монастыре я бы заморила себя постами и строгими обетами до такой степени, что перестала бы соображать, – каким-то безразличным голосом отвечала Эвелина. – Впрочем, могу сразу сказать, что я была неправа. Никогда в жизни я не хотела в монастырь. Никогда!

– Вот и прекрасно.

Острожский оторвался от косяка и мягко захлопнул дверцу шкафа.

– Ваше место при дворе. Ягайло будет просто счастлив познакомиться с вами, ведь он почти пять лет с маниакальным упорством пытался устроить этот брак.

– Я выражу ему за это свою глубочайшую благодарность! – не удержавшись от того, чтобы не съязвить, Эвелина изящно присела в реверансе.

– Я уверен, что мне не придется за вас краснеть, – также вежливо отвечал князь. – Ни в Кракове, ни в Вильне. Оба короля большие почитатели женской красоты. В Вильне вы сможете осуществить ваше давнишнее пламенное желание встретиться с героем ваших грез – великим князем Витовтом-Александром. И с родственниками тоже. В Вильне сейчас боярин Верех и обе ваши кузины – Марина и Елена.

Эвелина вздрогнула, как от удара. Имя Марины в устах князя прозвучало для нее неожиданным оскорблением.

– Марина Верех! – поспешно и черезчур резко воскликнула она.

С недоумением, к которому постепенно начало примешиваться беспокойство, Острожский смотрел на побледневшее лицо Эвелины и странное выражение, появившееся на нем, словно непонятную смесь страдания и ужаса, скованную ледяной маской кажущегося безразличия.

– Марина Верех, – повторил он, внимательно наблюдая за ней, и вполне нейтрально добавил: – Очаровательная девушка, любимица Витовта.

Эвелина почувствовала, что распирающее ее негодование сейчас выплеснется наружу, и сделала последнюю попытку сдержаться. Заложив руки за спину, она отвернулась к окну и уставилась на раскачивающиеся от ветра ветки тополей.

– Если вы хотите, мы можем остановиться в доме боярина, – продолжал князь, не сводя с Эвелины испытывающего взгляда темных проницательных глаз.

– Нет, не хочу, – подчеркнуто спокойно сказала Эвелина, не отрывая взгляда от окна.

– Вы не любите свою кузину? – не сдавался всегда такой тактичный по отношению к ней князь.

– Нет! – все с тем же выражением повторила Эвелина.

– Почему? – снова спросил он.

Терпение Эвелины истощилось. Уговаривая себя держаться в рамках приличия, она резко обернулась к Острожскому, оказавшемуся у нее за спиной, и ядовито вежливо ответила, глядя прямо в его изумленные глаза:

– Потому что до меня дошли слухи о ваших амурах с моей очаровательной, так ведь, кажется, вы выразились, кузиной! По-вашему, это недостаточный повод для того, чтобы не желать останавливаться в доме ее отца?

– Что за чушь! – непроизвольно вырвалось у князя. – Какие там еще амуры?

– Вам лучше знать, – заметила Эвелина, с нескрываемым удовлетворением наблюдая, как изумление на его лице постепенно сменяется досадой.

В эту минуту Острожский поймал ее взгляд и моментально взял себя в руки. Его лицо снова стало спокойным, а в голосе появилась чарующая мягкость, когда он медленно спросил:

– Вы что же, ревнуете меня, Эвелина?

– Ревную? – кротко переспросила Эвелина, глядя в его темные глаза. – С чего бы это? Вы ведь не любите меня. Наш брак – сделка, благотворительный акт с вашей стороны, дань вашей памяти покойному отцу и королеве, устроившим его, а также королю Владиславу, который, опасаясь недовольства польской шляхты, был вынужден настаивать на исполнении слова, данному от вашего имени моему отцу!

– Вы сами не верите в то, что говорите! – блеснув глазами, ответил уязвленный ее словами князь.

– Разве это неправда? Вы женились на панне Ставской, как настаивал король, а не на Марине Верех, этой очаровательной девушке, к которой лежит ваше сердце!

– Черт бы побрал эту Марину Верех! – не выдержал Острожский. – И чего вы к ней привязались, Эвелина, скажите мне, бога ради?

– Я? – Эвелина широко раскрыла светлые, полные боли глаза. – Это вы не нашли ничего лучшего, чем блудить не с кем-нибудь, а с Мариной Верех!

– Блудить?! – возмутился оскорбленный ее словами и тоном князь. – Да вы с ума сошли! Какое право вы имеете оскорблять меня, черт возьми! Вы что, свечу нам держали?!

– О господи! – Эвелина прижала ледяные ладони к пылающим щекам. – Господи, простите меня ради бога, князь! Я сама не понимаю, что говорю!

Она покачнулась и чуть не упала от сотрясшей ее тело нервной дрожи. Обеспокоенный Острожский подхватил ее обмякшее тело и уложил на постель прямо поверх тончайшего кружевного покрывала.