Читать книгу "Закованные в броню"

– Ты – благородный человек, Зигмунт! – с чувством сказала Эльжбета, наливая себе еще вина.

– Я вовсе не вел себя благородно по отношению к Эвелине, – заметил Острожский, отбирая у нее бутылку.

– Да, я помню, – сказала Эльжбета, поспешно допивая вино из бокала. – Ты говорил что-то о том, что ты шантажом заставил ее пойти на обручение. Хотя я ума не приложу, зачем тебе это понадобилось? Она же просто мечтала в свое время быть твоей женой. Все уши прожужжала мне, какой ты распрекрасный после той вашей встречи в имении Ставских, когда ваш мудрый король и ее папаша решили вас, наконец, познакомить. Ну помнишь, накануне того самого похода Витовта на татар.

– Не помню, – покачал головой князь, выглядевший удивленным ее словами.

– О господи! – рассердилась Эльжбета, обнаружив, что бутылка исчезла. – Ну, цветочки она там, что ли собирала на поле, не помню уже, а ты, молодой и красивый, на коне проскакал и то ли помахал, то ли улыбнулся ей на прощание.

– Постой-постой!

Чистый лоб Острожского пересекла глубокая вертикальная морщина. Нахмурив темные четкие брови, он напряженно вспоминал, пытаясь ухватиться за конец каких-то беспорядочных воспоминаний, хаотично роившихся у него в мозгу. Двенадцатилетняя девочка с длинными светлыми волосами, собирающая в поле маки, а затем подарившая свой букет ему.

– Вспомнил? – поинтересовалась Эльжбета. – Так после этого она не ела-не спала, все о своем прекрасном женихе думала, и мне, бедной, рассказывала. Был у воеводы среди людей один литвин, ее воспитатель, так она с ним часами могла говорить про Литву и обсуждать это его идиотское мероприятие под названием Крымского похода. Это, кстати, и было второй причиной, по которой я не верила в россказни о крестоносце-любовнике. Эва говорила и думала только о своем красивом литовском женихе.

Она внезапно замолкла и уставилась на сидящего, опустив голову, князя.

– Но почему она не сказала тебе, кто она такая? – недоумевала Эльжбета, думая вслух. – Почему она не попросила помощи у тебя как у представителя польского короля, если уж она не могла сложить два и два и сообразить, что ее литовский жених князь Корибут может носить другой титул в Польше.

– Она прекрасно знала, кто я такой, – горечью произнес Острожский, поднимая голову. – Я сам сказал ей это, когда она впервые заинтересовалась мной для того, чтобы использовать меня и убежать из замка. Она держалась безукоризненно, мне бы и в голову не пришло, что она не избалованная племянница гневского комтура, которой разве что луны с неба не хватает в жизни. Было чистым везением, что один из оружейников, с которым я подружился в замке, оказался поляком из числа тех, кто пришел в замок с веревкой на шее, а затем своим мастерством выбился в люди. Он и просил мне ей помочь, он знал, что она из Польши, но не знал ее имени. Все мои попытки выбить из Эвелины имя ее отца, чтобы найти ее родных, закончились ничем. Знаешь почему?

– Догадываюсь, – вздохнула Эльжбета и странным голосом, помолчав, добавила: – Мне кажется, я даже знаю, почему эта твоя Эвелина Валленрод, если она на самом деле Эва, так с тобой себя вела.

Князь покачал головой, словно заранее, прежде, чем слова были сказаны, уже сомневаясь в них, но, тем не менее, спросил:

– И почему же?

– Ты, наверное, и сам догадался, да? – упавшим голосом сказала Эльжбета. – Проклятая гордыня! Если бы на твоем месте посла в замке был кто-то другой, она бы открыла ему свое имя и просила бы о помощи. Но это был ты, великолепный жених, обожаемый ею, когда она была девчонкой, почти идол, которому она поклонялась! Она просто не в состоянии была перенести жалость и презрение, когда бы ты узнал всю правду о том, что случилось с ней.

– Ты фантазируешь, Эльжбета, – сухо сказал князь, дождавшись, пока она закончит. – К тому времени, когда я встретил ее в замке, у Эвелины больше не было никаких романтических грез. Ей внушали глубокую антипатию все мужчины без исключения. Она играла моими чувствами к ней потому, что хотела, чтобы я увез ее из замка и помог добраться до Литвы. Вот и все причины, толкнувшие ее в мою постель.

– Так ты с ней еще и спал?! – в ужасе вскричала Эльжбета.

– Я же говорил тебе, что я не святой, – заметил Острожский. – Она предложила мне эту сделку, а я был так влюблен и не имел ни малейшего шанса завоевать ее любовь, что с отчаянья готов был зацепиться за малейший предлог остаться рядом с ней.

– Вот это да!

Эльжбета с потрясенным видом огляделась по сторонам, провела ладонью по глазам и снова уставилась на Острожского.

– Слушай, а это мне не снится, часом?

– Может быть, еще выпьешь? – предложил князь.

– А что, еще что-то осталось?

– В твоем распоряжении весь винный погреб Остроленки, – заверил ее Острожский.

– Ты меня споить хочешь? – обиделась Эльжбета. – Чтобы я забыла тебе напомнить, что дядя Адам тоже имеет право знать, что случилось с Эвой.

– Ах, да! – спохватился Острожский. – Король передал мне письмо от воеводы, которое тот оставил для меня при мазовецком дворе два месяца назад. Я сунул его в карман камзола, не читая, и забыл о нем.

– Где камзол? – деловито спросила Эльжбета. – Лопух несчастный!

Острожский нагнулся и пошарил в темноте руками по траве в радиусе сначала метра, затем двух метров от себя. Когда он, наконец, нашел сброшенный им вчера вечером прямо на землю камзол, Эльжбета коршуном набросилась на него, проверяя подряд все карманы. Смятое письмо воеводы Ставского обнаружилось почти сразу. Острожский развернул сложенный вчетверо лист плотной бумаги, в свете поданного ему Эльжбетой факела увидел написанные воеводой поперек его письма несколько строк и глубоко вздохнул.

– Что там? – нетерпеливо спросила литвинка.

Острожский протянул ей письмо.

– Я должен ехать в Ставицы, – помедлив, сказал он. – Судя по всему, воевода ничего не знает об эпидемии холеры в замке. Иначе бы он так уверенно не обещал королю, что его дочь в Литве.

Адамова Воля,

Королевство Верхняя Мазовия, весна 1406 г

Воевода Ставский находился в имении под Плоцком, когда ему неожиданно доложили о приезде князя Острожского. Прошло почти три месяца после того, как он оставил ему свой ответ на заданный князем в письме вопрос, а затем узнал, что за самовольную помолвку с племянницей комтура Валленрода король отправил своего ослушавшегося протеже в подземелья Вавеля. Отложив в сторону черновик послания, которое он писал королю по поводу отъезда за дочерью в Литву, он поднялся и поспешил навстречу вошедшему в залу князю.

– Рад вас видеть, Острожский! – с чувством сказал он, раскрывая объятья и обнимая широкие плечи молодого человека.

– Я получил ваше письмо, – глухим от усталости голосом сказал князь.

Воевода Ставский всплеснул руками.

– Только сейчас?

– Несколько дней назад, – пояснил Острожский, оглядываясь по сторонам в поисках кресла. – Могу я присесть? Я был в седле больше четырех суток.

– Конечно же! – засуетился вовевода. – Славек, принеси нам пива и распорядись накрыть стол на двоих в большой зале. Да пошевелись!

– Господи, как я счастлив, князь! – после этого заявил он, вскакивая с лавки, на которую он было присел, так как не мог оставаться спокойным при мысли о том, что теперь-то уж Острожский, которого король выпустил, наконец, из тюрьмы, поедет в замок за своей невестой и привезет ему назад любимую дочь. – Где только были мои глаза, когда я увидел эту девушку в замке в первый раз! Она же – вылитый портрет ее матери, моей обожаемой Анастасии! Пойдемте, князь, я хочу вам что-то показать.

Он подскочил к Острожскому, почти силой поднял его с лавки и увлек за собой в глубину своей опочивальни, в дальнем углу которой оказалась небольшая дверца. Воевода открыл ее ключом, который он носил на золотистом шнурке на шее, и, распахнув дверцу, вошел в нее, предварительно нагнув голову под низкой притолокой. Не задавая лишних вопросов, Острожский последовал за ним. Распрямившись в небольшой комнатке, оказавшейся перед ним, он замер от удивления, на секунду потеряв дар речи. Всю переднюю стену помещения занимал большой портрет, тщательно выполненный неизвестным талантливым художником. На нем была изображена молодая девушка в богатой европейской одежде с длинными золотистыми волосами, свободно ниспадавшими ей на плечи и грудь. Прекрасное, совершенное лицо Эвелины смотрело на Острожского с портрета, заставив на секунду усомниться в реальности происходящего. Единственное различие портрета с оригиналом было в том, что волосы Эвелины были на несколько тонов светлее по цвету. Воевода созерцал изумленное выражение, появившееся на лице молодого человека с понимающей улыбкой, видя, какое огромное впечатление произвел на него портрет из потайной комнаты.

– Это моя покойная жена, мать Эвы, – нарушив молчание, сказал он. – Портрет был сделан в Италии 30 лет назад. Здесь она примерно в возрасте Эвелины.

По-прежнему не проронив ни слова, Острожский еще некоторое время рассматривал удивительный портрет, в котором слились воедино образы двух ушедших из мира прекрасных женщин, горячо любимых их мужчинами, сердца которых были навсегда разбиты их ранней кончиной. Потом, внешне спокойный и выдержанный, закаменевший от горя еще несколько дней назад, после получения письма магистра, обернулся к Ставскому и спросил:

– Почему вы не показали мне этот портрет раньше, пан воевода?!

Ставский сокрушенно вздохнул. Неподвижное, против обыкновения, принявшее пепельно-серый от усталости оттенок, лицо Острожского внушало ему какие-то смутные опасения.

– Помните, накануне вашего отъезда в Мальборг с миссией короля, я предлагал вам это. Тогда вы еще сказали, что не помните Эвы в лицо. Вы отказались. Поэтому я посчитал это бесполезным, вы не любили мою дочь, да вы и не могли ее любить, вы видели ее лишь раз в жизни, когда она была еще девчонкой. Я полагал, что этот брак был для вас лишь данью памяти вашего отца и покойной королевы и вы, простите меня, князь, даже испытывали некоторое облегчение, что моя дочь исчезла, и никто не может принудить вас на выполнение воли покойных родителей.

Острожский вздохнул и отвернулся от портрета. В словах старого воеводы была жестокая правда. Нагнув голову, он прошел через низкую дверцу назад в опочивальню и остановился у высокого окна, устремив бессмысленный взор на колышущиеся от ветра кроны тополей. Сколько «если» управляет нашей жизнью, с горечью думал он. Если бы он знал, что Эвелина – дочь Ставского, если бы он увидел портрет раньше, сумел бы он ее спасти? Изменилось ли бы что-то от этого? Эвелина знала, кто он такой с самого начала, и она явно не хотела, чтобы он узнал, кто такая она. Хотя судьба давала ему столько поводов догадаться об этом! Один подслушанный ночью на дворе Форбурга разговор чего стоил! Воистину, если господь хочет наказать, он лишает нас разума!

– Мне очень жаль, князь, – раздался за его спиной голос воеводы Ставского. – Я как-то привык к мысли, что эта комната и портрет в ней принадлежат мне одному, и я не с кем не хотел их делить.

– Когда вы собираетесь в Мальборг? – помедлив, с замиранием сердца спросил он.

– В Мальборг? – переспросил Острожский, не отрывая взгляда от волнующегося зеленого моря за окном и думая о чем-то своем.

– Да, в Мальборг, – несколько раздраженно повторил воевода. – За Эвелиной.

Острожский резко отвернулся от окна, его темные глаза блеснули и погасли.

– Вы действительно ничего не знаете, Ставский? – через минуту, справившись со своей болью, спросил он, глядя в расширившиеся от страшного предчувствия глаза воеводы.

– Что я должен знать? – рассердился Ставский, в душе которого с каждым словом молодого человека стремительно нарастала тревога.

– Вот это письмо, – запнувшись, медленно сказал Острожский, протягивая поляку свернутый в трубку свиток с личной печатью магистра, – я получил из рук короля в день своего освобождения из Вавеля. Прочтите его, я просто не в состоянии сделать это снова.

Воевода Ставский выхватил из рук Острожского письмо, развернул свиток и поднес его к глазам.

– Я не верю! – глухо сказал он, дочитав послание Конрада фон Юнгингена до конца.

С тихим шелестом свиток пергамента выпал из его рук на пол.

– Проклятые крыжаки снова лгут!

– Зачем? – спросил Острожский. – Старый магистр лично повел Эвелину к священнику, присутствовал при церемонии обручения, дал согласие на наш брак. Зачем ему лгать?

– А это что? – воевода поднял с полу второй свиток, выпавший при падении первого письма. Он был значительно тяжелее самого письма, поскольку на коротком золотистом шнурке, прикрепленном к нему, висела тяжелая личная печать самого Конрада фон Юнгингена.

Острожский мельком взглянул на свиток.

– Охранная грамота магистра, – коротко сказал он. – Конрад приложил ее, чтобы я смог приехать в замок на могилу Эвелины.

– Вы поедете? – помедлив, спросил воевода.

– Нет! – быстро сказал Острожский. – Я не могу, я просто не в состоянии ехать в замок сейчас. Кроме того, король посылает меня к Витовту, в Литву.

Предупреждая готовый сорваться с уст Ставского вопрос, он с горечью добавил:

– Я просил у Конрада в качестве личного одолжения забрать тело Эвелины и похоронить ее в Остроленке. Магистр отказал, мы были всего лишь обручены, не женаты. По их правилам, она все еще принадлежит Ордену.

– Черт бы их побрал! Дьяволы! – разразился градом проклятий всегда такой спокойный воевода Ставский. – Даже похоронить ее не дадут по-человечески! Будь они прокляты, душегубы!

– Вы абсолютно уверены, что не хотите поехать в замок? – через некоторое время, немного успокоившись и придя в себя, спросил он, внимательно глядя на бледное лицо Острожского.

Молодой человек все так же неподвижно стоял у окна и взор его, устремленный через стекло на зеленую листву сада, был все также неподвижен и мрачен.

– Да, – односложно повторил он, не меняя позы.

Воевода помедлил, словно раздумывая, стоит ли говорить об этом, а потом, понизив голос, все-таки спросил:

– Вы не хотите проститься с ней?

– Нет! – снова сказал Острожский. – В моем сердце она осталась живой, я не хочу с ней прощаться. – Его слова падали тяжело, как камни. – К тому же, поехав в замок, каждый угол в котором напоминает мне о ней, я не смогу заставить себя увидеть ее могилу. Я предпочитаю верить в то, что она жива!

– На охранной грамоте не проставлено имя, – помедлив, добавил он, не глядя на Ставского. – Вы можете воспользоваться ею, пан воевода, чтобы побывать на ее могиле.

– Нет!

Ставский с шумом выдохнул из себя воздух. Он не хотел видеть могилы любимой дочери. Он просто не смог бы этого перенести. Сам того не подозревая, молодой князь высказал вслух его потаенные мысли.

– Это правда, что вы убили на поединке Валленрода? – помолчав, неожиданно для Острожского спросил он.

– Да, – сказал князь без всяких эмоций, не поворачиваясь от окна.

– Почему? – почти шепотом спросил воевода.

На застывшем лице Острожского мелькнула слабая тень. Обернувшись от окна, он взглянул на Ставского в упор.

– Потому что он застал нас с Эвелиной вдвоем, в спальне в глухом конце Среднего замка. Вы можете сами догадаться, чем мы там занимались.

Лицо воеводы на секунду вспыхнуло гневным румянцем, но он тут же справился с собой и, стараясь держаться в рамках приличий, официально, словно Острожский просил у него руки дочери, спросил:

– Вы любили Эву?

Молодой человек усмехнулся и отошел от окна.

– Любил? – горько спросил он, вскинув глаза на воеводу Ставского. – Так просто? Это было безумием, Ставский, это словно отрава, медленно разъедающая ваше сердце. Любил? Замечательное чувство: солнечный день, ослепительное счастье, переливающееся через края. Возможно, для кого-то существует такая любовь. Для меня же она стала отчаяньем, горечью и безысходностью, жалкой подачкой, словно брошенная собаке за службу кость! Да, я ее любил, любил так, что благословлял каждый нож безразличия, который она втыкала мне в сердце. А теперь, когда она умерла и унесла с собой в могилу мою душу, как я буду жить без нее, я, черт возьми, понятия не имею! Я не поеду в замок, ни сейчас, ни потом. Только когда союзные войска возьмут Мальборг приступом, как предсказывала покойная королева, и не оставят от него камня на камне, я перевезу ее гроб в Остроленку и тогда, может быть, эта бешеная ярость, которая отныне сжигает мое сердце изнутри, как когда-то она жгла сердце Эвелины, будет немного смягчена!

Воевода с сочувствием взглянул на ожесточенное выражение, исказившее классические черты лица молодого князя, и утешающим жестом положил руку ему на плечо.

– Оставайтесь на несколько дней со мной, в моем поместье, князь, – будничным тоном, стараясь не выказывать своей собственной боли, предложил он.

– Благодарю вас, воевода, но я не могу, – не сразу отозвался Острожский. – Моя безумная ярость должна выйти наружу. Я еду в Литву, к Витовту.

– Примете участие в московской кампании князя? – удивился Ставский.

Острожский покачал головой.

– Она уже завершилась. Постараюсь выполнить все тайные указания короля и перетянуть великого князя на сторону Польши. А пока они будут договариваться о деталях, вернусь в Остроленку и займусь укреплением замка. Приезжайте, когда у вас будет время, Ставский. А время у вас будет, король и слышать ничего не хочет о войне с рыцарями и пролитии христианской крови.

Он повернулся и пошел к дверям.

Неделю спустя, после очередной аудиенции при закрытых дверях с королем в Вавеле, он уехал в Литву.

Часть IV. Русалки литовских лесов

Глава 1
Визит крестоносца

Остроленка,

королевство Верхняя Мазовия, Польша,

весна 1407 г

Карл фон Ротенбург приехал в Остроленку весной 1407 года.

Прошло почти пять месяцев после того, как Острожский получил письмо магистра о смерти Эвелины. Оставаясь при литовском дворе по поручению короля Владислава Ягелло, он проводил в Остроленке большую часть своего свободного времени, и приезжал в Вильну только тогда, когда того требовали обстоятельства. Великий литовский князь был слишком занят своими восточными делами для того, чтобы обращать на отсутствие Острожского при его дворе большое внимание. И хотя, возвращаясь в Литву, он всегда встречался с молодым князем и даже не раз приглашал его принять участие в русской кампании, сражаясь под предводительством лучшего полководца Литвы, князя Семена-Лугвениуса, его двоюродного дяди, Острожский неизменно отказывался, отговариваясь особенностями его дипломатической и военной службы.

Согласно договору, Карл отправил польскому князю гонца с известием о своем приезде, и был несказанно обрадован, когда на границе Литвы и Ордена князь встречал его самолично.

– Благодарю вас, Острожский, – с чувством сказал он.

Не любивший крестоносцев, хмурый литвин Гунар, испросивший у воеводы Ставского разрешения остаться с князем после выполнения его миссии и отныне сопровождавший его повсюду, как тень, только хмыкнул.

Небольшой изящный замок, заново отстроенный князем после смерти матери, сложенный из белого камня, стоящий на высоком утесе на излучине реки, и словно парящий в воздухе, видимый на сотни миль окрест, произвел на Карла неизгладимое впечатление.

– Он подходит вам, князь, – заметил он после того, как выразил Острожскому свое восхищение по поводу столь совершенной постройки. – Даже чем-то напоминает мне вас – такой же оригинальный, ни на что не похожий, словно изящная игрушка, видимый отовсюду и царящий надо всем.

Скептически приподняв бровь при этом комплименте, Острожский промолчал. Никаких особенных перемен в его внешнем облике Карл не заметил, словно и не было между ними этих десяти месяцев с тех пор, как они расстались, в течение которых князю пришлось пережить смерть женщины, в которую он был безумно влюблен.

Они ехали верхом по широкой зеленеющей равнине, испещренной мелкими речками и ручьями, заросшей кустами с яркими благоухающими цветами азалий и сирени. Теплый летний воздух обдувал их разгоряченные от скачки лица. До замка, по словам Острожского, оставалось ехать, по крайней мере, полтора часа, и Карл чувствовал себя таким свободным и расслабленным, что чуть не засыпал в седле. В его душу снизошло внезапное умиротворение. После наполненной интригами затхлой атмосферы промозглого холода замка, гудение пчел, птичье пение, шорох ручьев и ропот небольших потоков и речушек, шелест волнуемых ветром полевых трав, аромат диких цветов, разлитый в воздухе, жарком и тягучем, сладком, как мед, – все вместе, наряду с присутствием человека, который был ему глубоко симпатичен и которому он доверял, привели его в состояние глубокого покоя, бальзамом пролившегося в его истерзанную душу. Кроме того, в крови пьянящими шариками покалывало тайное предчувствие того, что в Литве он, возможно, снова встретит свою литвинку, темноволосую ведьму по имени Эльжбета Радзивилл.

Словно отгадывая его мысли, Острожский, также прикрывший глаза и мерно покачивающийся рядом с ним в седле своего иноходца, лениво заметил:

– У меня в Остроленке гости – воевода Ставский и Кароль Радзивилл, с матерью и сестрой. Надеюсь, это не огорчит вас, господин барон?

– Эльжбета Раздивилл! – вскричал Карл, оживляясь.

– Вы запомнили ее имя? – удивился Острожский.

– Я твердил его наизусть весь год, с тех пор, как мы расстались с ней после приема в Плоцке! Вы думаете, она не забыла меня? Будет ли она рада меня видеть?

– Думаю, что да, – скрывая улыбку, серьезно сказал Острожский. – Но за Кароля Радзивилла поручиться не могу. Он, знаете ли, напоминает мне вашего герцога Ульриха фон Юнгингена. Как и брат великого магистра, он сторонник экстремальных мер, в том числе, непримиримой войны со всяким, кто носит плащ с крестом.

– Я оставил свой плащ в замке! – сказал Карл, блеснув глазами.

– Я горжусь вашей предусмотрительностью! – заметил князь с тенью улыбки в темных глазах. – В любом случае, вы мой гость и мой друг. Радзивиллу придется учиться политесу. Это ему не помешает, особенно если он намеревается сделать карьеру при дворе Витовта.

За разговорами Карл не заметил, как они пересекли равнину, и дорога теперь шла густым лесом, поднимаясь все выше и выше в гору. Когда лес неожиданно закончился, он невольно вскрикнул от изумления. На открывшейся пред ним лужайке с ровно подстриженной травой примерно на полмили растянулось небольшое озеро, вода которого была такой чистой, что в нем, словно в зеркале, отражался белоснежный замок, расположенноый на другом его берегу.

– Остроленка, – произнес князь, наблюдая за восхищенным выражением лица Карла.

– Потрясающе! – пробормотал барон. – Думаю, что Эвелина была бы в восторге. Кстати, князь, раз уж я так невежливо вспомнил о прекрасной племяннице гневского комтура при виде вашего замечательного замка, я должен рассказать вам весьма любопытную вещь. Я тут провел небольшое расследование в Мальборге, и обнаружил в этом деле несколько совершенно изумительных деталей.

– Каких именно? – спросил князь, поколебавшись, в то время как лицо его при упоминании о Эвелине Валленрод заметно помрачнело.

– Вообще-то, это долгий и серьезный разговор, – сказал Карл, ступая в предложенную ему лодку, и не удержавшись, полюбопытствовал: – А что, другого пути, кроме водного, в вашу замечательную крепость нет?

– Есть, – согласился Острожский. – Если вы умеете летать.

– Не умею, – честно сознался Карл, улыбаясь.

– Чем вам тогда не нравится водный путь? У вас, случайно, нет водобоязни, как у нашего капеллана?

– А что, у вас и капеллан есть? – удивился Карл.

– А как же. Все, что полагается приличным христианам-католикам. И домашняя часовня, и семейное кладбище.

– Где же кладбище? – тут же заинтересовался неугомонный барон. – Я видел замок со стороны скалы. Там и места-то нет даже для садика, не говоря уже о кладбище. Разве что, если вы трупы в озере топите, и называете это семейным кладбищем?

– Скорее, бросаем вниз со скалы, – скупо заметил князь. – Звучит более практично, чем топить их в озере. Если все действительно так плохо, как вы описываете.

– Так где же кладбище? – не сдавался упрямый крестоносец.

– С противоположной от скалы стороны, где начинаются пролески. Кстати, там у матери был большой сад, и сейчас стараниями княгини Радзивилл и Эльжбеты он выглядит почти таким же прекрасным, каким был при ее жизни.

– А что еще делает Эльжбета у вас в замке? – жадно спросил Карл, поглядывая в сторону приближавшегося белоснежного строения.

– Охотится. В лесу полно медведей.

– Вы шутите! – не поверил Карл. – Вы опять меня разыгрываете, князь!

– Ну, хорошо. Сидит в замке у окна и занимается рукоделием. Теперь вы удовлетворены?

– Теперь я не верю! – пробормотал барон.

– Ну, Карл, на вас не угодишь, – заметил Острожский в то время, как лодка причалила к поросшему зеленой травой низкому берегу озера.

Примерно в несколько десятков метров от причала виднелись въездные ворота, вырубленные в белокаменной стене замка, уже не казавшегося с такого расстояния маленькой, изящной игрушкой, а производившего впечатление мощи и неприступности. Прямо от причала к воротам замка вела мощеная булыжником дорога, заросшая по обеим сторонам высокими кустами сирени, разноцветная пена цветов которых причудливо сливалась в замысловатые узоры. На высокой башне замка – донжоне, трепетали на ветру флаги Польши, Литвы и, чуть пониже, голубой флаг с золотой подковой и крестом, гербом Доленга, оповещавщий о том, что хозяин замка, князь Острожский, в настоящее время находится дома.

При приближении князя и Карла Ротенбурга высоко на стене запел рожок и ворота замка открылись, пропуская их внутрь.

К величайшему облегчению Карла, князя Радзивилла в Остроленке не оказалось. Как объяснил ему за обедом Острожский, по приказу государя Литвы, великого князя Витовта, на службе которого имел честь состоять молодой литовский вельможа, он должен был вернуться в Литву.

– Как далеко отсюда Вильна? – сразу же спросил любопытный Карл.

– Две недели пути.

– А Троки?

– О! – удивилась старая княгиня Радзивилл, также присутствовавшая на обеде в честь прибытия гостя и занимавшая место по левую руку от сидевшего во главе длинного стола хозяина, князя Острожского. – Пан крестоносец интересуется Троками?

– Он участвовал в их осаде в 1402 году, – любезно пояснил Острожский, за что Карл наградил его свирепым взглядом, заставившим улыбнуться Эльжбету Радзивилл, сидевшую за столом напротив Карла и наблюдавшую за ними.

– В самом деле? – удивилась княгиня, и ее темные, как у Эльжбеты глаза остановились на покрасневшем от досады лице барона фон Ротенбурга. – Зачем вам это понадобилось, молодой человек?

– Я – военный, – пробормотал Карл, – куда меня пошлют, там я и воюю.

Княгиня понимающе покачала головой и примирительно сказала:

– Да, конечно, я понимаю. Короли и герцоги решают за нас, где и с кем нам воевать, и с кем дружить. Кстати, дорогой Зигмунт, – повернулась она к Острожскому, меняя тему, – Кароль упоминал что-то о том, что князь Витовт намерен довести войну с Московией до победного конца, несмотря на первые неудачи. Готовится новый большой поход, и это было одной из главных причин, почему он должен был срочно уехать в Вильну.

– Лавры дядюшки Лугвения не дают ему спать спокойно, – заметила Эльжбета Радзивилл, по своему обыкновению, немного резковато и не совсем вежливо.

Отщипнув от веточки виноградинку, она положила ее в рот, делая вид, что не замечает, каким взглядом смотрит на нее барон фон Ротенбург. Зато значение этого взгляда очень хорошо уловила старая княгиня. Она удивленно посмотрела, в свою очередь, на Острожского, словно спрашивая его, не ошибается ли она, доверяя тому, что увидела и своему богатому жизненному опыту. Князь едва заметно кивнул, подтверждая ее подозрения, и пожал плечами. На лице княгини Радзивилл показалось озадаченное выражение, которое вскоре сменилось задумчивым, после чего она неожиданно для Карла спросила:

– Вы монах, молодой человек?

– Э-э… в каком смысле? – растерялся Карл фон Ротенбург, отрываясь от созерцания Эльжбеты.

– Ну, кажется, князь говорил нам о том, что рыцари Тевтонского Ордена принимают клятву служения ему до гроба и обет безбрачия, – не совсем уверенно сказала княгиня Радзивилл.

Эльжбета громко фыркнула и посмотрела на Карла.

– Какая глупость! – громко сказала она, выходя из-за стола.

– Ну почему же? – пришел на помощь растерявшемуся Карлу Острожский.

– Они же насилуют женщин во время своих набегов на Литву, – дерзко заметила Эльжбета к ужасу матери, закатившей глаза к небу от богопротивности подобного заявления, исходившего из уст молодой невинной девушки.

– Насилие не имеет ничего общего с обетом безбрачия, – в тон Эльжбете отвечал ей невозмутимый Острожский. – Напротив, это одно из средств их служения интересам и целям Ордена, которые заключаются… в чем они заключаются, Карл?

– Уничтожение язычества и язычников огнем и мечом, – буркнул Карл, вновь чувствуя себя дураком.

– Где же вы нашли язычников? – изумилась в свою очередь княгиня Радзивилл. – Ведь Ягайло и Ядвига крестили Литву двадцать лет назад! И до них много охотников было, если не ошибаюсь. Миндовг, Воишелг, Гедемин, Ольгерд, все ведь крестились и давно уже!

– Князь Витовт, так тот вообще дважды крещен, – подхватила никогда не упускавшая возможности съязвить Эльжбета Радзивилл. – Один раз на православный лад, другой – на католический. И оба раза как христианский князь Александр, чтобы не забыть свое новое имя, наверное.

– При дворе Ордена, которому имеет честь служить барон Карл, – серьезно заметил Острожский, – за подобные вольности в беседах по поводу царственных особ слишком разговорчивым рыцарям рубят языки.

– Я не рыцарь! – дерзко сказала Эльжбета.

– А дам отдают в монастырь, – не остался в долгу Острожский.

– Чтобы отдать в монастырь, сначала надо меня крестить! – рассмеялась Эльжбета, глядя на изумленное лицо Карла, с недоверием переспросившего:

– Вы что же, не крещены, Эльжбета?!

– Немедленно прекрати дразнить барона! – строго сказала княгиня Радзивилл, тем не менее, не в силах подавить усмешку. – Не то из-за таких любителей пошутить, как ты, мое дорогое дитя, у рыцарей Ордена и складывается превратное впечатление, что литвины все, как один, темные язычники, погрязшие в грехе.

– Да крещена она, Карл, – сказал Острожский, поднимаясь из-за стола и бросая на пустую тарелку использованную салфетку, – И наречена христианским именем в честь Св. Елизаветы. Эльжбета – литовский вариант этого имени. Пойдемте, барон, нам надо с вами поговорить. Княгиня Радзивилл и Эльжбета, я думаю, извинят наше отсутствие. Впрочем, если они пожелают, мы снова присоединимся к ним через полчаса в саду.

– Конечно, пожелаем! – согласилась Эльжбета, прежде чем старая княгиня успела открыть рот. – Ведь мама так и не выяснила, монах Карл или нет.