Читать книгу "Закованные в броню"

– Ты думаешь, я совсем дура? – помедлив, спросила она, отважившись взглянуть на Эльжбету.

– Я так не думаю, – Эльжбета внимательно смотрела на подругу. – Ты сказала, что в Литве он тебе понравился, не так ли?

Прижав ладони к вспыхнувшему лицу, Эвелина покачала головой.

– Я уже не знаю.

Эльжбета подпрыгнула на постели, пружины жалобно скрипнули, спихнула не ожидавшую подвоха Эвелину на пол, и суровым тоном, подражая интонациям брата Кароля, произнесла.

– Тебе и не следует ничего знать! В первую очередь ты должна повиноваться своему мужу!

– Кстати, послушай, что я тебе скажу, – проказливо добавила она через минуту. – Знаешь ли ты, что вся Остроленка, а с ней и польский король, на тебя молиться готовы, потому что ради твоих прекрасных глаз Острожский, кажется, серьезно намерен осесть в Польше, завести детей и остепениться? Поверь мне, Эва, он тебя любит, очень любит!

Эльжбета неожиданно соскочила с кровати, прошлепала босыми ногами по полу к иконе в углу спальни, осторожно сняла ее с гвоздя, на котором она висела, и бегом вернулась в кровать.

– Обещай мне, Эва, – заговорщически понизив голос, сказала она, – что одну из своих с Острожским дочерей ты отдашь в жены моему сыну. Поклянись на иконе!

Эвелина покраснела и рассмеялась.

– Обещай!

Эвелина помедлила, потом положила руку на прохладный оклад.

– Клянусь, что отдам в жены княжну Острожскую сыну Эльжбеты и Карла фон Ротенбург. Только на таких условиях, хитрюга!

Эльжбета побледнела так, что на лице ее темным огнем выделялись ярко горящие глаза, и срывающимся голосом сказала, в свою очередь, положив руку на оклад поверх ладони Эвелины:

– Да будет так!

Глава 7
Королевский прием

Краков,

Польское королевство, 1410 г

Они приехали в Краков на четырнадцатый день путешествия, как и предсказывал князь. Острожский успел приготовить к их приезду свой краковский дом, но воевода Ставский уговорил их перебраться в свой просторный старый дом, находившийся почти под стенами Вавеля. Сидя в четырех стенах одна, Эвелина недоумевала, зачем князь привез ее сюда. Острожский казался ей, как никогда, далек от нее. Он и воевода Ставский покидали дом рано утром, а возвращались поздно вечером. Завтракала и обедала Эвелина в полном одиночестве. Спала она тоже одна, в своей бывшей детской, теперь заново отделанной и превратившейся в уютную спальню. Бледный, мертвенный свет луны лился по ночам в открытое окно, не давая спать, зачаровывая и вселяя беспомощность и неуверенность в душу.

Присутствие Карла фон Ротенбурга и Эльжбеты было единственной живительной струей, изменявшей течение ее жизни. Глядя на оживленное, счастливое лицо Эльжбеты, не сводившей глаз с ее рыжеволосого крестоносца и подмечая пылкие ответные взгляды Карла, Эвелина вдруг почувствовала себя ущемленной. Какой смысл считаться женой одного из самых богатых и красивых мужчин Польши и Литвы, и не быть ею на самом деле, все чаще и чаще всплывала в ее мозгу простая и казавшаяся ей ужасной по своему смыслу мысль. Но она уже ничего не могла изменить, даже если бы хотела этого. Она разрывалась от противоречивых чувств, наполнявших ее душу, и не знала, что делать.

Так прошел май, наступил июнь. 24 июня истекал срок перемирия, заключенного по инициативе чешского короля Вацлава IV, и начиналась война. Краков бурлил, переполненный иностранными послами, собирающимися войсками и приездом практически всех государей соседних славянских стран.

Солнечное июньское утро 25 июня началось в доме воеводы Ставского как обычно. Завтракала Эвелина в гордом одиночестве. Отец провел всю ночь в королевском дворце, где, по-видимому, был и Острожский. К обеду появились Эльжбета Радзивилл и барон Карл фон Ротенбург, посвятившие все утро верховой прогулке.

– Как, Острожского еще нет? – удивился Ротенбург, заходя в гостиную и критически осматривая со всех сторон свой камзол, немного запыленный, но выглядевший все так же франтовато, в отражении венецианского зеркала на стене. – Как вы думаете, Эвелина, у меня еще есть достаточно времени до обеда, чтобы подняться к себе и переменить одежду?

– Зачем вам перемена? Вы прекрасно выглядите, Карл, – скрывая улыбку, сказала Эвелина.

– Вы думаете? – рассеянно спросил Ротенбург, не отрывая глаз от своего отражения в зеркале. – Кстати, где же это черти носят нашего дорогого князя? Он, помнится, приглашал нас сегодня к обеду.

– Острожский все еще у короля, – заметила Эвелина. – Думаю, он задерживается потому, что идут последние приготовления к отправке польской делегации на оглашение решения третейского суда во Вроцлаве. Князь все больше и больше проявляет склонность к дипломатической службе, и король активно поощряет его в этом. Ягайло не по себе, что с некоторых пор князь Витовт проявляет к нему повышенное внимание.

– Так ведь поляки отвергли решение Вацлава Чешского, и с самого начала заявили о том, что никакой официальной делегации во Вроцлав не поедет! – удивился Карл. – Скорее всего, дело в этой грандиозной охоте, которую затеяли оба их величества с целью пополнения запасов продовольствия для армии. Черт возьми, впервые вижу такое оригинальное решение вопроса армейского фуража!

– Это литовская традиция, – заметила вошедшая в гостиную Эльжбета, которая уже успела сменить одежду для верховой езды на домашнее платье. – Мне кажется, я случайно знаю, в чем тут дело. На завтра готовится большой прием в королевском дворце в Вавеле. Уже приехали князья Мазовецкие и Плоцкие, великий князь Витовт-Александр, чешские и венгерские вельможи, которые поддерживают польского короля с позволения их сюзеренов. Я думаю, завтрашний прием будет грандиозным. Почти все из нас приглашены на него. Мой брат, Кароль Радзивилл, будет в свите князя Витовта, я пойду с придворными великой княгини Анны, также как Марина и Елена Верех. Твой отец, Эвелина, будет среди знатных сановников короля, а Острожский займет свое место среди особ королевской семьи. Если мне не изменяет память, то вы, Карл, тоже получили приглашение в числе иностранных рыцарей.

– А, черт! – спохватился Карл. – Кажется, я действительно что-то такое получал. Но, к несчастью, я плохо говорю по-литовски, еще хуже по-польски. Так что я слабо представляю себе, что я буду делать на приеме, где все говорят преимущественно на этих двух языках.

– Не прибедняйтесь, барон.

Эвелина оторвалась на минуту от разговора, чтобы дать распоряжение прислуге задержать обед на полчаса, а затем вновь обернулась к крестоносцу.

– Вы прекрасно знаете, Карл, что в свите короля очень многие говорят по-немецки.

– Да, действительно, – вынужден был согласиться Карл Ротенбург, который в последнюю минуту не мог удержаться от того, чтобы галантно добавить, стараясь поднять настроение Эвелине: – Но я бы предпочел остаться дома в компании Эльжбеты и вас. Впрочем, польский двор теряет от вашего отсутствия, несомненно, больше, чем вы! Бьюсь об заклад, ни Ягайло, ни кто-либо еще при краковском дворе еще вас не видел. Иначе вам бы не пришлось завтра сидеть дома! Острожский к вам несправедлив. Он попросту прячет вас от всех!

Карл так увлекся в своем благородном негодовании, что не заметил, как в гостиную вошли задержавшиеся, но тем не менее, успевшие к обеду воевода Ставский и князь Острожский. Некоторое время они с веселым любопытством слушали страстную речь Карла, потом Острожский насмешливо сказал:

– Браво, барон! Вы меня устыдили. Я был действительно несправедлив к Эвелине. Завтра днем, дорогая, – он отвесил вежливый полупоклон удивленной Эвелине и продолжал, – вы пойдете на королевский прием вместе со мной. Все необходимое вам для приема я уже распорядился поднять в вашу комнату.

– А теперь, когда справедливость восстановлена, можем мы, наконец, получить обед?

Платье, которое выбрал князь для Эвелины, чтобы одеть на прием, было настоящим шедевром портновского искусства. Эвелина влюбилась в него с первой минуты, как увидела. Жемчужно-голубого цвета, европейское по покрою, с открытыми плечами и низким лифом, с сильно зауженной талией и одновременно пышной юбкой, отделанное серебром и белыми алансонскими кружевами, оно пришлось ей удивительно впору, словно сшитое на заказ, а когда она взглянула на себя в зеркало, у нее самой перехватило от удивления дух. Молодая женщина, смотревшая на нее из глубины зеркала, была словно неземным существом, феей, о встрече, с которой мечтают маленькие девочки. Опасаясь, что на приеме короля могут быть европейские рыцари, которые видели ее в Мальборге, Эвелина долго не могла решить, что делать с волосами. Наконец, здраво рассудив, что поменять свою внешность ей все равно не удастся, она ограничилась традиционной женской прической польского двора, внеся в нее лишь легкий европейский нюанс. Починяясь ее указанием, Марженка подняла роскошные белокурые волосы Эвелины в высокую прическу, закрепленную и украшенную серебристой сеткой с мелким жемчугом. Несколько длинных волнистых прядей, словно ненароком выбившихся из прически, свободно вились у ее висков и ниспадали сзади на шею. Из ларца с драгоценностями, который князь также оставил в ее опочивальне, чтобы она могла выбрать из него украшение к совему наряду, Эвелина выбрала великолепное жемчужное ожерелье, оправленное в ажурные серебряные витые цепочки, скрепленные одна с другой и образующие тончайшую паутину, на которой, словно капельки росы, поблескивали жемчужины.

Во взгляде князя, который она встретила, спустившись в гостиную, где в ожидании ее прихода уже находились Острожский, отец и барон Карл фон Ротенбург, было какое-то странное выражение. В установившейся с ее появлением в гостиной тишине, он медленно сказал:

– Поздравляю вас, дорогая моя! Из всех драгоценностей в ларце вы безошибочно выбрали именно то, что моя мать завещала моей будущей жене.

– Я даже не предполагал, что так точно угадаю с вашим платьем, – тут же добавил он. – Вы выглядите просто замечательно! Я буду горд представить вас королю.

Карл фон Ротенбург без обычного ехидства сказал, склоняясь в поцелуе к ее руке:

– Вы самая красивая женщина, которую я когда-либо видел в моей жизни! Острожскому просто неслыханно повезло, что он сумел жениться на вас.

Отец ничего не сказал, но, опираясь на его руку, когда она входила в карету, Эвелина ощутила, как дрожат его пальцы.

– Помоги нам бог, деточка! – тихо прошептал он, когда они все покидали карету перед кафедральным собором на Вавельском холме.

Выйдя из кареты и расправив свое платье, Эвелина с любопытством огляделась по сторонам. До сих пор она была в Вавеле лишь раз, с отцом, в первый год после ее конфирмации. Собор, как и сам королевский дворец, запомнились ей чем-то сурово-торжественным и христиански величественным, огромным и необъятным после тесных стен и низких потолков отцовского дома в Кракове. Пребывание в Мальборге в какой-то степени стерло это впечатление величественной мощи Господней, которое осталось у нее после выстроенного в стиле ранней готики, со стрельчатыми окнами, словно стремящегося в небо, Вавельского собора. По странной ассоциации, он вдруг напоминил ей почему-то песочные замки, которые она так любила возводить из воды и мокрого песка, проводя время в гостях у тетки, на побережье Варяжского моря. Они были также затейливо красивы, вытянуты вверх, и рождали в ее душе гармонию торжественных церковных гимнов, в которых билась холодная волна Янтарного моря. Теперь, по-прошествие почти пяти лет, словно прожитых в другом мире, Эвелина смотрела на него иными глазами.

Но Вавель все равно был прекрасен. Его стрельчатые своды, переливающиеся в ярком солнечном свете стекла мозаики, вызвали в ее душе теплое чувство покоя, возвращения в родной дом. И, несомненно, собор в Вавеле был больше, чем церковь Святой Богородицы в Мальборге. Больше, и словно роднее и просторнее, как будто славянские мастера, строившие этот храм, привнесли в его застывшие европейские формы частицу их широкого польского духа и горячего сердца.

Задумавшись, Эвелина не заметила, что князь, отец и Карл фон Ротенбург ожидают ее. На лице Острожского снова появилось то самое задумчивое выражение, смысл которого Эвелина так и не могла никогда постичь. Он словно наблюдал за ней, пристально и испытывающе, готовый в любую минуту прийти ей на помощь. Только теперь, очнувшись от своих дум, Эвелина заметила, что площадь перед собором уже была запружена сотнями богато разодетых людей, также как и они, прибывшими на церковную службу, без которой не проходила ни одна трапеза короля. Людское море немедленно сомкнулось вокруг них. Отвечая на приветствия многочисленных знакомых, отец вскоре немного отошел в сторону. Карл Ротенбург увидел среди присутствующих пана Донатаса Доманского, симпатизирующего ему и неплохо говорящего по-немецки, и поспешил к нему. В это время к князю Острожскому и Эвелине, которая с чувством благодарности оперлась на крепкую руку мужа, подошел немолодой, высокий крепкого сложения мужчина, разодетый в пышный, в красно-фиолетовых тонах, европейский по покрою, костюм, поверх которого были одеты панцирь и наплечники, отделанные серебряными насечками.

– Рад тебя видеть, дорогой князь! – дружески сказал он, обращаясь к Острожскому, но глядя на Эвелину.

Позади него стояли трое крепких молодых людей, также богато одетых, с приветливыми улыбками на лицах.

– Взаимно, мой дорогой пан Завиша! – с удивительной теплотой, которую Эвелина не так часто замечала в голосе князя, сказал Острожский.

После того, как они обнялись, и князь по очереди приветствовал молодых рыцарей, видимо, сыновей польского пана, с которым он, судя по их улыбкам и замечаниям, которыми они шутливо друг с другом обменивались, был хорошо знаком, Острожский представил их Эвелине:

– Пан Завиша Чарный, герба Сулимы, и его сыновья, Януш, Форбек и Зденко. Моя жена, княгиня Эвелина Острожская, дочь воеводы Ставского, вашего хорошего знакомого, пан Завиша.

Молодые люди по очереди щелкнули каблуками, а польский пан, носивший столь известное в Польше имя, восхищенно сказал, касаясь кончиков пальцев руки Эвелины в традиционном поцелуе:

– Вы просто красавица, дитя мое! Думаю, король Владислав простит вашему мужу все его многочисленные прегрешения, увидев вас.

Эвелина невольно улыбнулась его чисто польской галантности, и тут же услышала голос Острожского:

– После смерти моего отца я проводил много времени в доме пана Завиши, вместе с его сыновьями. Так что он мне вроде отца.

– Хорош! – вскричал пан Завиша, живо оборачиваясь к Острожскому. – Тебе следовало помнить об этом, когда ты женился без отцовского благословения! Сильно боялся, видно, что, представь ты ее ко двору, невесту бы увели другие.

– Я, например! – сказал неожиданно очутившийся рядом с князем и Эвелиной другой рыцарь, тоже польский пан, высокий, с темными кудрями, обрамлявшими его красивое, смуглое лицо, и по польской моде ниспадавшими до плеч. Он был в черном камзоле с надетой поверх него серебряной кирасой, совсем тонкой, парадной, с золотыми насечками и извивающимися геральдическим драконами и львами.

– Честь имею представиться, прекрасная пани, пан Повала из Тачева, ваш покорный слуга и восхищенный рыцарь.

– Знаменитый турнирный боец и завидный жених, – посмеиваясь, сказал один из сыновей Завиши Чарного, Зденко. – К сожалению, Повала, ты опоздал. Она уже замужем за нашим дражайшим князем Острожским. И мне не кажется, что она хотела бы поменять своего красавчика-князя на кого-либо из нас.

Молодые рыцари и пан Повала рассмеялись, и разговор зашел о том, что в Кракове становится невозможно жить от все прибывающих и прибывающих вельмож и рыцарей, собирающихся на войну. Срок перемирия с Орденом, заключенного по инициативе Вацлава IV, предавшего Польшу крестоносцам, завершался 24 июня, и несмотря на вероломство чешского короля, Владислав Ягелло, считавший себя христианским владыкой в подлинном смысле этого слова, не мог нарушить своего слова, пусть даже данного заклятому врагу. Войска союзников, между тем, постепенно стягивались к границам Ордена.

– Его высочество великий князь Витовт тоже будет сегодня на королевском обеде, – заметил пан Повала из Тачева, не любивший великого князя. – Уже неделя как его войска прибыли в Польшу. Литвины, курпы и русские полки из Червонной Руси.

– Из Смоленска, – поправил Острожский.

– Видел ли ты Витовта? – сразу же полюбопытствовал пан Повала, пропуская мимо ушей замечание князя. – У короля начался нервный тик, когда великий князь осведомился о твоем здоровье.

– А где же мазуры? – одновременно с ним удивленно спросил младший сын Завиши, осматриваясь по сторонам. – Я видел княжича Земовита вчера вечером, но не могу найти его сейчас.

– А я вам не подойду? – весело спросил, подходя к ним круглолицый, светловолосый молодой человек в светлом, серо-серебристом камзоле и серых штанах. Его панцирь был из черной вороненой стали, тоже с золотыми насечками и гербом его рода на левом плече.

– Княжич Александр, сын его светлости плоцкого князя Земовита IV и княгини Александры, сестры короля, – сказал Эвелине на ухо Острожский.

– Это потрясающая красавица рядом с вами, надо полагать, ваша молодая жена? – воскликнул молодой человек, ответив на приветствия. – Господи Иисусе, как она красива! – тотчас сказал он удивленно, не сводя глаз с Эвелины. – Представь же меня, Острожский, я горю желанием узнать имя прекрасной пани!

– Где ваш отец, Александр? – спрашивал у плоцкого княжича между тем пан Завиша Чарный. – Говорят, его светлость не одобряет грядущую военную компанию.

– Он всего лишь не хочет в ней участвовать, – живо отозвался княжич Александр. – Но все желающие из Мазовии пойдут под нашими с Земовитом стягами. Что касается его присутствия в соборе, то он уже в ризнице, где, кстати, должны ждать выхода короля и все остальные. Особенно мы с вами, князь, – он подмигнул Острожскому и вновь восхищенно посмотрел на Эвелину. – Как-никак, мы с вами тоже особы королевской крови. О, я благодарю небо за то, что во время сегодняшней службы и, возможно, за королевским столом, я смогу быть возле вас, моя прекрасная пани!

– Полегче, Александр, – засмеялся Повала, – помни о том, что она замужем! И ей еще придется предстать под суровое королевское око. Возможно, что он посадит ее так, что она окажется ближе к нему, чем к тебе.

– Вполне вероятно, – вполголоса заметил Завиша Чарный, обращаясь к Повале и стараясь сделать так, чтобы его больше никто не услышал. – Девочка просто чудо как хороша!

Эвелина чуть не вздрогнула от раздавшегося почти рядом с ней, как ей показалось, звона колоколов, возвещавшего начало обедни. Людское море вокруг костела зашевелилось и, подчиняясь неписаным законам, колыхнулось в сторону церковных ворот пропускавших в свои недра людей, приглашенных послушать службу в обществе короля. Собор и внутри оказался также величественно красив, как запомнилось Эвелине. Прекрасные разноцветные мозаики из дорогого матового стекла, подсвеченные солнцем, бросали мягкие тени на лица людей. Князь Острожский и оказавшийся с другой стороны рядом с Эвелиной Александр, сын плоцого князя, время от времени наклонялись к уху Эвелины, называя ей находившихся рядом с ними в толпе людей.

Этим утром в соборе Вавеля собрался весь цвет польского и мазурского рыцарства, а также иноземных гостей, князей и рыцарей, пожелавших принять участие в войне с крестоносцами. Перед алтарем, по обыкновению, были приготовлены две красного бархата подушечки для короля и королевы, по давней традиции слушавших службу также коленопреклоненными, как и их подданные. Рядом с ними, за местами ксендзов находились места для царственных особ и родственников короля. Эвелина не успела заметить, каким образом князь и плоцкий княжич сумели ненавязчиво и не толкаясь, протиснуться сквозь плотную толпу разряженных вельмож и занять свои места среди них. Она смотрела в лица людей, ей называли имена князя и княгини Плоцких, родителей княжича Александра, князя и княгини Мазовецких, посланников императора Священной Римской империи, Чехии, Венгрии, князей и бояр, литовских и русских, но в ее памяти не удерживалось ни одно из них. Все было так пестро и варварски красочно, что у нее не раз возникала мысль о восточном базаре или о тех рассказах, в которых описывался блеск и падение римской империи, которые она читала в книгах из библиотеки отца, тайком забираясь туда ночами.

Ее удивило, что почти вся польская знать была в декоративных, легких, но в то же время боевых доспехах.

– Это чтобы показать нашу решимость идти на бой с проклятыми крестовниками, – пояснил Эвелине словоохотливый княжич Александр.

Словно по негласному договору, все королевские рыцари и придворные короля в тот день имели при себе оружие. Это глубочайшее нарушение обычного церемониала выглядело символично – словно вся Польша, представленная при дворе короля Владислава-Ягайло, взялась за оружие и уже не скрывала этого.

С выходом короля и королевы из ризницы, служба началась. Эвелина хорошо помнила польского короля. Она видела его в первый раз на подобной же службе почти десять лет назад, в 1399 году, и за это время он почти не изменился. Все такой же высокий, со смуглым, нервным, подвижным лицом и светло-коричневыми, навыкате, большими глазами, с длинными темными прямыми волосами, спадающими на плечи его серого с черным и серебром камзола, без доспехов, по контрасту с его рыцарями, он преклонил колени и, опустив очи долу, принялся жарко молиться. Новая королева, графиня Анна Целейская, казалась лишь бесплотной тенью и в подметки не годилась молодой красивой польской королеве Ядвиге. Но она, как успела заметить Эвелина, была стройна, с белым холеным лицом, на котором застыло брезгливо-любопытное выражение, и красивыми каштановыми волосами, уложенными короной на голове.

На взгляд Эвелины, служба тянулась слишком долго, и когда она, наконец, закончилась, у нее уже не возникало желание обедать. Время приближалось, скорее, к ужину.

Толпа в костеле снова заволновалась и начала двигаться к выходу. Опираясь на сильную руку князя, Эвелина и по-прежнему сопровождавшие их старые знакомые, стали продвигаться по направлению королевского дворца Вавеля. Возле королевских покоев они остановились. Княжич Александр последовал за вошедшими первыми родителями, княгиней Александрой и ее мужем, плоцким князем Земовитом Четвертым, выражение лица которого отнюдь не свидетельствовало о его хорошем расположении духа. Вслед за ними двинулись княгиня Анна-Данута, вторая сестра короля, и ее муж, мазовецкий князь Януш Второй. Затем, после великого литовского князя Витовта-Александра и его супруги Анны Святославны, дочери смоленского князя, которой так восхищалась некогда юная Эвелина Ставская, последовали литовский князья, родственники Ягайло, в числе которых, под звуки труб, были объявлены и имена князя и княгини Острожских.

Трапезная зала королевских покоев в Вавеле была поистине огромной. Щедро украшенная позолотой и фресками с изображениями великих событий в жизни Польши, с высокими лепными потолками, она несколько подавляла воображение Эвелины. Осторожно ступив на скользкий мраморный пол, Эвелина, замирая от непонятной робости, должна была пройти рука об руку с князем долгий путь через всю залу к располагавшемуся в его самом конце королевскому столу. При их появлении в зале наступила тишина. Гордо приподняв голову, но от волнения почти ничего не замечая, Эвелина прошла этот путь и почувствовала, что князь остановился перед креслом короля. Она подняла глаза и встретила пристальный удивленный взгляд Ягайло. С одной стороны за его столом сидели лица церковные, облаченные в традиционные, расшитые золотом и серебром облачения. С другой стороны расположились три наиболее знатных княжеских четы, глаза которых были устремлены на Острожского и Эвелину.

В полной тишине улыбающийся, спокойный князь, показавшийся Эвелине невероятно красивым в своем белого атласа камзоле, отделанном золотом, склонившись в поклоне перед королем и королевой, выпрямился и посмотрел на Ягайло.

– Разрешите представить вашему величеству мою жену, княгиню Острожскую, дочь пана воеводы Ставского, королевского рыцаря, – негромко сказал он.

Толком не соображая, что она делает, Эвелина присела перед королем в европейском реверансе, склонив голову и опустив глаза.

После продолжительного молчания, во время которого глаза всех присутствующих царственных особ за столом короля были в изумлении устремлены на Эвелину, послышался мелодичный голос плоцкой княгини Александры, любимой сестры короля:

– Поздравляю вас, князь! Ваша супруга просто очаровательна.

– Я рад, что ты внял голосу рассудка и моей просьбе, и женился на полячке, – наконец, сказал король, не сводя с Эвелины глаз. – Я и не предполагал, что где-то в польской глуши мог вырасти такой удивительно прекрасный цветок, место которому, несомненно, при дворе.

– Великолепная пара, не правда ли? – услышала Эвелина голос княгини Анны-Дануты, обращенный то ли к княгине плоцкой, то ли к супруге великого князя литовского. – В нашем роду никогда еще не было такого красивого мужчины, как Зигмунт.

– А вы говорили что-то о прекрасных литвинках, Витовт, – поддела великого литовского князя княгиня Александра.

Эвелина встретила на миг взгляд желтых ястребиных глаз литовского князя, остановившихся на ее лице.

– Эта девушка – самая красивая из всех, кого я видел! – пылко воскликнул княжич Александр. – Вы ведь простите Острожского и благословите это брак, мой король?

– Этот брак уже благословила много лет тому назад моя покойная супруга, королева Ядвига, – важно заявил Владислав-Ягайло. – Мне остается только преклонить колени перед ее волей. Присоединяйтесь к нам, князь.

И он указал место для Острожского и Эвелины наискосок от королевского стола.

– Пожалуй, с вашей помощью мне удастся сделать еще более удачную карьеру при польском дворе, – насмешливо шепнул на ухо Эвелине князь.

– Я готова сделать для вас все, что в моих силах, – не осталась в долгу она, впервые после долгого времени с момента их ссоры в Литве прямо взглянув в его искрящиеся глаза.

– Клянусь Вижутасом! мне нравится ваша жена, Зигмунт, – сказал сосед Эвелины за столом справа, широкоплечий, немного диковатого виде мужчина с копной коротких черных волос и круглым, с крупными чертами лицом, словно вырубленном из камня.

– Князь Свидригайло, славный герой войны в Жемайтии, – тут же представил его Эвелине Острожский. – Моей жене нравятся литвины, князь. В свое время мне стоило огромных трудов отговорить ее принять участие в восстании, нарядившись мальчиком-оруженосцем.

Косматый, тяжеловесный, с квадратной челюстью и маленькими, темно-серыми глазами, литовский князь, одетый в короткий опашень, отделанный соболями, с любопытством взглянул на прекрасную хрупкую молодую женщину рядом с собой, словно оценивая, сможет ли она без посторонней помощи поднять хотя бы одну их тяжелых серебряных вилок с королевского стола. Затем они с Острожским принялись перебирать подробности компании в Жемайтии, а Эвелина, воспользовавшись моментом, стала сначала с удивлением и некоторой робостью, а затем все смелее, рассматривать пребывающих в королевскую трапезную все новых и новых людей.

Она вновь увидела пана Повалу из Тачева, подмигнувшего ей издалека, затем прославленного и особо отмечаемого королем рыцаря Завишу Чарного Сулиму и его сыновей; затем на секунду ей показалось, что среди приглашенных за нижним столом мелькнуло знакомое лицо отца, а за левым крылом стола, где располагались иноземные послы и европейские рыцари, сверкнула на мгновение знакомая циничная улыбка барона Карла фон Ротенбурга. Из-за спины великого князя Литвы, время от времени бросавшего взгляды в сторону Острожского и Эвелины, грустно улыбнулся ей молодой Кароль Радзивилл, брат Эльжбеты. Сама Эльжбета расположилась в свите супруги властелина Литвы, княгини Анны Святославны.

Именно литовская княгиня была первой, кто подошел к Эвелине после формальной части королевского обеда, когда некоторые из женщин, присутствующие на нем, стали собираться вокруг трех наиболее влиятельных дам польского двора, в то время как мужчины предпочитали обсуждать друг с другом свои дела.

– Мне всегда хотелось взглянуть на мифическую невесту моего беспокойного племянника, – мягко сказала она, протягивая Эвелине руку.

– Я, в свою очередь, всегда мечтала хотя бы издали увидеть вас, ваша светлость, – почтительно присев в реверансе, ответила Эвелина и, поколебавшись, добавила: – Во времена моего детства я восхищалась святостью покойной королевы и вашим мужеством и находчивостью, княгиня.

– О да! – Анна рассмеялась приятным горловым смехом. – Мне пришлось такою стать, мое дорогое дитя. С мужьями, подобными нашим литовским князьям, их женам приходится быть мужественными и находчивыми!

– Чем это вам не угодили литовские мужья? – притворно строго спросил, возникая рядом с женою, словно из-под земли, великий литовский князь Витовт.

Эвелина вновь встретила быстрый и цепкий взгляд его янтарного цвета глаз, оценивающе скользнувший по ее фигуре. Ей невольно вспомнились все те слухи, которые ходили о любвеобильности могущественного владыки Литвы, который в былые годы готов был бросить битву для того, чтобы скакать в объятья своей юной супруги. Как справедливо говорил ей отец, великий литовский князь был чуть выше среднего роста, сухопар, но производил впечатление огромной мощи, которое складывалось, вероятно, из-за его большого личного обаяния, кипучей натуры и врожденной силы и властности, сквозившей в каждом его жесте и отражавшейся в каждом его движении. Он принадлежал к той породе людей, которые чувствуют себя властелинами, и заставляют других также признать это.

– Разве вы недовольны своим литовским мужем? – не дождавшись ответа, шутливо спросил великий князь у Эвелины.

– Я всегда думала, что он поляк, – заметила Эвелина.

– Ерунда! Он литвин, и он воевал в Жемайтии как литвин! – сказал великий князь с апломбом.

– Княгиня тоже воевала в Жемайтии! – раздался над ухом Эвелины знакомый голос.

Она обернулась и встретилась взглядом с князем Наримантом, с которым она познакомилась в отряде Острожского почти год тому назад, нарядным, одетым на литовский манер. Молодой князь выглядел более зрелым и все таким же диковатым в манерах, хотя в его темных глазах и приятном выражении лица сквозило дружелюбие.

– Не может быть! – удивленно сказала мазовецкая княгиня Анна-Данута, также приближаясь в маленькой группе людей, собравшихся вокруг великого князя и Эвелины.

Эвелина скорее почувствовала, чем увидела, что Острожский прервал свой разговор с князем Свидригайло и оказался рядом с ней, все с той же неизменной любезной улыбкой на устах, но тем не менее настороженный и готовый в любую минуту прийти ей на помощь.