Читать книгу "Закованные в броню"

– Что же ты остановился, дружок! – закричал в азарте рыцарь Дитгейм. – Всади еще парочку стрел в этого дьявола и тогда, клянусь всеми святыми, я упрошу магистра даровать тебе золотые шпоры рыцаря!

– Заткните ему глотку, – не оборачиваясь, спокойно сказал Острожский.

– Бей их! – закричал рыцарь Дитгейм.

Но мальчишка, бросив наземь свой лук, пришпорил коня и, безошибочно распознав в молодом литовском князе лидера, подъехал к нему, делая вид, что не замечает, как встали, окружив Корибута, его люди.

– Я хочу поговорить с вашим командиром! – бесстрашно глядя на Острожского, сказал он по-литовски.

– Я тебя слушаю, – ответил князь, делая знак своим людям отойти в сторону.

– Мое имя Эван Контарини, я – итальянец, и наш отряд был снаряжен на деньги моего друга и брата сеньора Бартоломео Контарини. Мы пришли в Жемайтию с миром. Мы не хотим сражаться на стороне Ордена, и просим вас пропустить часть наших людей, следующих домой, в Италию. Другая часть хотела бы остаться в Литве, примкнуть к отрядам литовской армии и сражаться на ее стороне.

– Никакой армии в Жемайтии нет, – выслушав его, скупо заметил князь.

– К какой же армии принадлежит ваш отряд? – спросил нахальный мальчишка.

– К моей собственной.

– А кому принадлежите вы?

– Богу и королю, – отвечал Острожский.

– Тогда укажите нам дорогу к Вильне, и мы встретимся с князем Витовтом для того, чтобы предложить ему свою помощь!

– Вы что же, не знаете, куда идете? – удивился здоровый, диковатого вида литвин, стоявший рядом с князем.

– Кругом одни леса и болота! – сказал мальчишка с непонятной досадой. – Нет ни дорог, ни деревень!

– Все сожгли крестоносцы, – проворчал Гунар.

– Я не жег! – внезапно рассердился мальчишка.

Острожский, все это время молчавший и о чем-то напряженно раздумывающий, поднял руку ладонью вверх, призывая к тишине.

– Хорошо, – в установившемся молчании жестко сказал он, – я доведу вас до Вильны и представлю великому князю. Оттуда все, кто пожелает, отправятся куда глаза глядят, но не к крестоносцам. Что делать с остальными, решит сам Витовт.

– Благодарю вас, князь! – с чувством сказал мальчишка.

– Я еще не закончил, – холодно заявил Острожский. – Поскольку наши силы почти равны и мы все еще на территории Ордена, я предлагаю вашим людям сдать оружие. Это всего лишь мера безопасности. Я гарантирую вам, что никто из литвинов не тронет вас и пальцем, если ваши люди не нападут на нас первыми.

Мальчишка наморщил нос, раздумывая над словами князя, потом кивнул головой и сказал:

– Я думаю, что это справедливо. Мы можем положиться на ваше слово, ваша светлость.

– Поговорите с вашими людьми! – посоветовал ему князь, внимательно присматриваясь к нему.

– Мои люди доверяют мне целиком и полностью! – довольно высокомерно заявил мальчишка, но, подумав, добавил: – Как, видимо, ваши доверяют вам. Иначе бы вы не говорили за них так уверенно.

– У европейских рыцарей другие законы, – несколько нетерпеливо сказал Острожский. – У меня нет времени с вами пререкаться. Или вы подчиняетесь моим распоряжениям, или уходите.

– Хорошо.

Мальчишка вернулся к застывшей неподалеку настороженной группе европейцев и о чем-то оживленно стал с ними разговаривать. Острожский наблюдал за ним со все возраставшим чувством неосознанной тревоги, и лицо его постепенно темнело. Он медлил, сам не отдавая себе отчета в том, что же настораживало его в поведении этого юнца. Было в нем нечто странное, заставлявшее обычно проницательного князя Острожского, хорошо знавшего крестоносцев и орденских рыцарей, подозревать нечистое.

Европейцы выслушали мальчика и, судя по их жестикуляции, стали с ним спорить.

– Какого черта они там обсуждают? – пробурчал за спиной Острожского Гунар. – Они что, собираются тут ночь сидеть? Мы должны уходить немедленно, князь, пока до комтура не дошло, что Ольштын остался практически без охраны, и неплохо было бы послать сюда подкрепление, пока не нагрянул сам Скирвойло.

– Потерпи немного, парень возвращается, – заметил ему в ответ единственный поляк в отряде Корибута, пан Торва из Златорыи.

– Что сказали ваши люди? – холодно спросил Острожский у мальчишки, который возвратился к литвинам с несколько вытянутой физиономией.

– Они сказали, что в данной ситуации сдавать оружие глупо и небезопасно, – вздохнул юнец.

Острожский прищурил темные глаза, раздумывая.

– Они правы! – неожиданно согласился он. – Я хочу поговорить с ними сам.

Европейцы удивленно зашумели, когда к ним подъехал на коне сам литовский князь.

– Кто ваш командир? – негромко спросил Острожский по-итальянски.

Итальянская речь «дикого литвина» произвела на европейцев такое неизгладимое впечатление, что многие из них поснимали шлемы, не ограничиваясь поднятыми забралами, чтобы получше его разглядеть. Наконец, один из них сказал, указав на распростертое на земле тело рыцаря, над которым проливал слезы мальчишка:

– Его светлость граф Бартоломео Контарини.

– Бартоломео Контарини, – задумчиво повторил вслед за ним князь. – Откуда-то мне знакомо это имя.

– Это один из знатнейших родов Венеции! – с пафосом заявил рыцарь, казавшийся старше остальных.

– Меня не интересуют генеалогические изыскания, – холодно сказал Острожский. – Все, что я хотел узнать, сводится к следующему. Вы согласны добровольно последовать за нами в Литву и в знак этого поклясться на кресте, что вы не причините нам вреда?

Итальянцы ответили нестройными выкриками и бешеной жестикуляцией, судя по всему, обозначающей согласие.

– Я признаю справедливость вашего требования сохранить оружие, – негромко сказал князь, по очереди оглядывая каждого из рыцарей внимательным взором темных глаз. – Мы все еще на территории Ордена и может случиться всякое. Согласны ли вы не поднимать ваше оружие против нас в случае стычки с рыцарями Ордена, а напротив, оказать нам поддержку, если она нам понадобится?

Итальянцы заволновались, зашумели, потом тот из них, кто выглядел старше остальных, деловито сказал:

– Мы согласны с вашими требованиями, Корибут. Взамен, вы гарантируете нам полную безопасность в Литве.

– Хорошо. В таком случае, сеньор Бартоломео Контарини и этот расторопный молодой человек пойдут с моим отрядом. Вы двинетесь вслед за нами. Как ваше имя, сеньор? Думаю, что именно вы возглавите итальянцев.

– Сеньор Д’Ольмио, – поклонившись, назвал свое имя польщенный итальянец.

– Вы знаете, кто я такой, – кивнув в ответ, в свою очередь, коротко сказал Острожский. – Вы под защитой моего слова. Стройте своих людей, сеньор Д’Ольмио. Время не ждет. Мы уходим немедленно.

– Но наш сеньор Бартоломео, – начал было один из рыцарей.

– Среди моих людей есть целитель, – сказал Острожский, давая знак своим литвинам поднять с земли безжизненное тело молодого рыцаря. – Если есть хоть малейший шанс спасти жизнь вашему сеньору, он это сделает. Его кузен, или брат, также отправится с нами.

Д«Ольмио кивнул и бросился отдавать команды своим людям. Острожский мельком взглянул на замершего, как изваяние, рядом с ним мальчишку-итальянца, который начинал вести переговоры. Очнувшись, он уже хотел было последовать вслед за литвинами, которые подхватили на руки и понесли его брата, но по знаку князя, Гунар остановил его.

– Сеньор Эван, – сухо сказал Острожский, приближаясь к нему, – вы единственный из итальянцев, кто не обнажил головы во время переговоров. Более того, у меня создалось впечатление, что вы даже постарались ниже опустить забрало. Снимите шлем, я хочу посмотреть вам в лицо.

Мальчишка скривил губы, но, тем не менее, послушно стащил с головы шлем. Его волосы под ним были так туго стянуты сеткой, что казались прилипшими к его голове. Уткнувшись взором в землю, он что-то негромко пробормотал себе под нос, а когда, удивленный его несговорчивостью, князь приподнял концом кнутовища его подбородок вверх, чтобы посмотреть ему в лицо, ясные светло-голубые глаза юноши вспыхнули гневом.

Не отдавая себе отчета в том, что заставило его так поступить, Острожский резким быстрым движением отвел с его головы тугую сетку. Длинные светлые вьющиеся волосы водопадом упали на плечи мальчика, покрыв его плечи и спину блестящим покрывалом цвета бледного золота.

Литвины за спиной князя охнули. Итальянцы перестали греметь оружием и все, как один, уставились на мальчика, оказавшегося в одночасье прекрасной польской кузиной их сеньора, Эвелиной Контарини, с которой многие из них были лично знакомы в Риме. Изумленный Дитгейм уронил на лицо планку забрала и никак не мог справиться с ней, пока сжалившийся над ним Гунар не водворил ее на положенное место.

Острожский онемел от неожиданности, мгновенно узнавая в ничем не примечательном мальчишке прекрасную племянницу комтура Валленрода.

– Кто вы такая, сударыня? – тем не менее, стараясь не выдать себя, по-итальянски спросил он. – И что вы делаете в отряде сеньора Бартоломео?

Эвелина стряхнула упавшие на лицо светлые пушистые пряди волос и впервые за все время пристально и внимательно посмотрела на князя. Лицо молодого человека, легендарного князя Корибута, к встрече с которым она так стремилась, чтобы упросить его позволить ей сражаться в его отряде в Жемайтии, показалось ей чем-то смутно знакомым, так же как и взгляд его прищуренных, словно от ветра, темных глаз.

Весь день преследующее Острожского предчувствие несчастья сбылось самым невероятнейшим образом. Давняя забытая картина со скоростью молнии проскользнула в его мозгу: рыцарский турнир в Мальборге, он, посол польского короля Владислава Ягелло, князь Острожский, принадлежащий к литовской семье Корибутов, коленопреклоненный перед королевой турнира, фройлян Эвелиной Валленрод, которая кладет ему на голову венец победителя. Словно много лет назад через забрало своего шлема, он увидел ее красивое бледное лицо, тонкие кисти рук, державшие золотой убор, и вспомнил то самое чувство, которое испытал, взглянув ей в лицо. Это была любовь, любовь с первого взгляда, неожиданная и обжигающая, но, кроме того, оскверненная самим звуком ее имени, которое – польская наложница гневского комтура Валленрода, драгоценная игрушка похоти старого развратника, которую он держал в своих апартаментах как в тюрьме. Бедная пленница, чем-то неуловимо напомнившая ему покойную красавицу-королеву. Он знал, что любил эту женщину и всегда будет ее любить, ибо сквозь черты ее он всегда будет видеть образ своей королевы, прекрасной и надменно-холодной, словно закованной в доспехи ее горя и одиночества. Сам Господь снова направил ее в его руки!

Сквозь полуопущенные ресницы Эвелина чувствовала невидящий, пристальный взгляд странного литовского князя. Какое-то смутное воспоминание зашевелилось у нее в памяти. Его выразительный жест, поворот головы, сильная сухая кисть его руки с длинными пальцами аристократа, на которую она смотрела, кого-то напоминали ей. Мысль билась в мозгу, как птица в клетке, но она никак не могла ухватить ее. В следующее мгновение она снова услышала его голос, который на сей раз стал неожиданно язвительным:

– Что же вы молчите, сударыня? Надеюсь, вы не преданная невеста сеньора Контарини, последовавшая за ним на войну потому, что не желали покидать своего возлюбленного?

– Это не ваше дело, ваша светлость! – громко и четко сказала Эвелина по-польски, уязвленная его тоном.

– Серьезный малый, – ворчливо заметил Гунар, в свою очередь внимательно присматриваясь к ней.

– Она полячка! – удивленно прошелестело по рядам воинов Острожского, столпившихся на поляне и не сводивших глаз с Эвелины.

– С каких это пор на стороне Ордена воюют итальянцы, среди которых обнаруживаются поляки? – неумолимо спросил Острожский, все так же пристально глядя на Эвелину.

Эвелина сдула с лица упавший локон из копны своих белокурых волос, и устало сказала:

– Поляки, ваша светлость, кажется, воюют где угодно, только не под польским флагом своего короля!

«Ответ, достойный Эвелины Валленрод!» – мельком, с циничной усмешкой подумал князь. Ее намек был так кристально ясен, что вызвал усмешки на лицах итальянцев, ропот среди литвинов и легкую краску, появившуюся, как заметил Дитгейм, на лице молодого князя.

– Ну что ж, – заметил казавшийся, тем не менее, невозмутимым, Острожский, – приятно встретить в вашем лице соотечественницу.

– Князь!

Из рядов литвинов выступил старый, с обветренным лицом, воин-литвин, который год назад приехал к Острожскому с поручением от пана Ставского, а затем пожелал остаться с князем в Литве.

– Гунар?

Изломив бровь, Острожский вопросительно смотрел на него.

Литвин насупился и кивнул головой в сторону безмолвно стоявшей Эвелины, чувствовавшей себя весьма неуютно под его тяжелым, обвиняющим взглядом.

– Эта девушка – пропавшая дочь воеводы Ставского! Та, которую король и Витовт приказали искать в Литве, – медленно, точно неохотно сказал он. И тяжело добавил, словно повесив жернов на ее тонкую длинную белую шею: – Та, которая сбежала из дому с крестоносцем!

«Вот и все! – с горечью подумала Эвелина, – моя песенка спета. Как минимум, меня ждет монастырь!»

В голосе старого литвина прозвучал металл, который отныне светился во взглядах всех людей князя Корибута на поляне, с хмурым удивлением обратившихся к Эвелине. Она отважилась взглянуть на молодого литовского князя, ожидая увидеть в его глазах то же осуждение и презрение, что и у остальных, но с изумлением отметила, что по его лицу скользнула лишь тень неудовольствия и сожаления, а через минуту услышала его спокойный голос:

– Я не ожидал от тебя, Гунар, повторения этой сплетни! Никто не знает, что именно случилось с дочерью Ставского, известно лишь, что несколько лет назад она пропала из дома. Если эта девушка, в самом деле, дочь воеводы Ставского, мы должны доставить ее в Литву к великому князю, который, по просьбе короля, обещал пану Ставскому ее найти. В таком случае, тебя ожидает награда.

«Конечно же, он прав! – подумал Острожский. – Это действительно Эвелина – польская наложница комтура Валленрода и, одновременно с тем, дочь воеводы Ставского, девушка, которую мого лет назад определили ему в невесты покойный князь Наримант, его отец, и королева Ядвига». Девушка, которую он любил, и которая никогда не любила его. Девушка, которая была предназначена ему и знала это еще тогда, в замке. Подумать только, не будь этой позорной Крымской кампании Витовта, его бы заставили жениться, и она уже несколько лет могла бы принадлежать ему! Как принадлежала ему в замке. Боже мой, сколько боли и стыда принесла ему эта любовь! Бессмысленное, ошеломившее его самого по глубине чувство к этой прекрасной молодой женщине, выглядевшей холодной и гордой, словно снежная королева, которую комтур украл практически из дома ее отца. Она не поверила ему, как не верила никому, даже Господу, обрекшему ее на подобную участь, и не захотела уйти с ним. Просто отдала ему свое тело, свое восхитительное молодое, гибкое тело, вкус которого до сих пор жарким пламенем поднимается в его крови при упоминании ее имени, свое великолепное тело, с которого он снял скверну бесчестия, и предложил ей взамен свое имя и свою любовь. Она была предназначена ему. Он знал это всегда, даже когда она была для него тайной, загадкой, девушкой без имени и без родных, с которой случилось несчастье. Он знал это и сейчас, когда она снова стояла перед ним, опустив голову от стыда. Эта женщина принадлежала ему. И он больше не выпустит ее из своих рук. Он снова вспомнил свою надменную фразу, которую он бросил ей в ответ на ее само обличительную речь во время их первого знакомства: «Мне нет никакого дела до того, что случилось с вами. Я хочу вас для себя». Это была правда. Он ее хотел. Это было сильнее него. А она, судя по всему, даже не помнит его. Господи, он потратил почти два года, чтобы ее найти! Он был бы счастлив, если бы мог возненавидеть ее за все то, что она с ним сделала!

Князь очнулся от своих дум от звука ее голоса:

– Вы зря тратите время, панове! Я не собираюсь ни перед кем оправдываться! Думайте, что хотите! Я стремилась к встрече с князем Корибутом, и я добилась этой встречи! Я буду говорить только с ним.

Как ни странно, но от этих решительных слов настроение литвинов несколько смягчилось. Они зашумели, сдержанно заулыбались.

Молодой литовский князь усмехнулся, и Эвелина с облегчением увидела, что он, наконец, отвернулся от нее, перестав сверлить ее своим пристальным взглядом. Пан Рында из Бискупиц, один из немногих поляков в отряде Корибута, лично знавший воеводу Ставского, подъехал к нему сзади, прокашлялся, не решаясь начать разговор, а потом, набравшись духу, брякнул:

– Что вы собираетесь с ней делать, князь?

Острожский быстро обернулся к нему, глаза его сверкнули:

– Разве у меня есть выбор? Отвезу ее в Вильну, к Витовту. И дам знать об этом ее отцу.

– Вы скажете ей, кто вы такой?

Острожский снова взглянул на Эвелину. Она непроизвольно поежилась от его тяжелого взгляда, в котором, однако, светилось какое-то странное выражение.

– О чем вы хотели говорить со мной, сударыня? – как ей показалось, холодно и отстраненно спросил он у нее, не отвечая на вопрос пана Рынды.

– Я хотела попросить вас о милости позволить мне воевать в вашем отряде! – вскинув голову, быстро ответила Эвелина. – Я хочу сражаться с рыцарями! Поверьте мне, князь, у меня есть все причины просить вас об этом! Не смотрите на то, что я девушка! Не верьте слухам! Я не убегала из дома с крестоносцем! Бартоломео Контарини – мой кузен по материнской линии. Он мой друг, и он привел своих людей в Литву для того, чтобы присоединиться к армии Витовта.

Литвины смолкли, прислушиваясь к разговору.

– Вы понимаете, о чем меня просите? – помолчав, спросил князь. – Если бы не обнаружилось, что вы девушка, я бы оставил вас в отряде. При условии, что вы сказали мне правду. Если бы обнаружилось, что вы девушка, но у вас есть повод отомстить крестоносцам и хоть какие-то навыки военного дела, я бы сделал исключение и подумал бы над вашей просьбой. Но я знаю, кто вы такая, я знаю ваше имя и ваше положение, и в настоящей ситуации у меня нет выбора. Я должен отправить вас в Вильну. Вы принадлежите к знатному роду. Слишком много людей волнуются о вас и разыскивают вас в Литве.

– Оставьте меня в своем отряде!

Голос Эвелины сорвался, когда она увидела в глазах молодого человека, таких до боли знакомых и незнакомых, непреклонную решимость, и она упавшим голосом договорила почти полушепотом:

– Пожалуйста!

– Я не могу этого сделать, панна Ставская.

Повернувшись к Гунару и больше не глядя на Эвелину, Острожский коротко приказал:

– Отвечаешь за нее головой!

Тот молча кивнул в ответ. Его вмиг отяжелевшие веки, казалось, совсем прикрыли глаза.

Пан Рында, не отрываясь, смотрел на Острожского. Пожалуй, он один в отряде, кроме Гунара, знал, что дочь воеводы Ставского до сих пор считалась невестой литовского князя Корибута, бывшего одновременно польским князем Острожским. Официально, сплетня о том, что Эва Ставкая сбежала из дома с крестоносцем, была ничем не подтверждена. А сам воевода упрямо твердил всем, даже королю, что его дочь гостила у родителей ее матери в Новгороде. Но видимо, слухи не были лишены основания, потому что стоявшая сейчас перед ними девушка была обнаружена в отряде итальянских рыцарей, служивших Ордену, и совсем недавно она так трогательно рыдала над телом своего раненого сеньора. Пану Рынде было очень любопытно узнать, о чем думал, и что собирался делать со своей так неожиданно объявившейся невестой князь Острожский. Пойдет ли он она этот брак в стремлении удержать благоволение короля и выполнить волю своих родителей? Или откажется от нее, и при подобных обстоятельствах ни одна живая душа в Польше и в Литве, ни даже в рыцарском замке, не сможет осудить его за это.

Лицо молодого князя было непроницаемо спокойно и не выражало ничего. Подчиняясь его резким, четким приказам литвины забегали, готовясь к отъезду. Пан Рында увидел, что к нему подвели рыцаря Дитгейма и краем уха услышал, как крестоносец неуверенно сказал:

– Вы не можете нас повесить, князь, не правда ли? Мы же все еще на территории Ордена.

Литвины, окружавшие князя, как-то по-обидному рассмеялись. Князь остался спокоен.

– Никто не собирается вас вешать, Дитгейм. По-крайней мере, не сейчас.

– Стало быть, я ваш пленник? – уточнил сразу же помрачневший рыцарь.

– Стало быть, так.

– Но я в плену у литвинов или у поляков? – продолжал допытываться дотошный Дитгейм.

– А какая вам, собственно, разница?

– О, князь, разница огромная! – уверил его серьезный рыцарь. – Литвины – дикари и язычники. Смотрите, как косится на меня вон тот, рыжий, – тут немец неожиданно для пана Рынды указал на него, – Живьем сожрать готов. Он ведь литвин, не правда ли?

Острожский кивнул в сторону пана Рынды.

– Этот-то как раз и есть поляк, – коротко сказал он. – Угомонитесь, Дитгейм, никто не собирается есть вас живьем или поджаривать на медленном огне. С вами мы побеседуем попозже.

В фамильярности, с которой разговаривал литовский князь с Дитгеймом, было нечто, напомнившее Эвелине о замке, словно они были старыми знакомыми, рассеянно подумала она, пытаясь сосредоточиться, чтобы вспомнить, где же она могла видеть этого человека. Она знала, что он ей знаком, она чувствовала это.

Негромкий, с хрипотцой, голос Гунара нарушил ее мысли.

– Пошли.

Эвелина повиновалась. Ей было все равно. Бородатый, свирепый на вид литвин подвел к ней коня, играючи, одной рукой подбросил ее в седло и, подавая поводья, неожиданно наклонил ее к себе, чуть не свалив с лошади, заглянул в лицо. Усмехнулся, будто осклабился:

– Не признала еще, малышка?

Эвелина впервые внимательно взглянула на него и тут же вскрикнула от неожиданности, узнав в нем человека ее отца и своего прежнего учителя.

– Гунар! – голос ее сорвался на шепот. – Что ты делаешь в Литве? И зачем ты сказал, что я сбежала с крестоносцем? Это неправда!

– А кто этот сопляк итальянец? – хмуро спросил ее в ответ Гунар, и, не дожидаясь, пока она снова заговорит, грубо добавил: – Счастье твое, что князь тебя не повесил. Просто удача, что ты его не поранила своим глупым выстрелом, дурочка. А то бы литвины растерзали тебя на куски. И правильно бы сделали. Таких, как ты, нужно топить еще в малолетстве, как котят.

– Дай мне меч! – вспыхнув, сквозь зубы, быстро сказала Эвелина. – Или заруби меня сам!

– Я за тебя перед князем отвечаю, – угрюмо проворчал Гунар, но больше с ней не заговаривал, только без конца понукал, хотя Эвелина чуть не валилась с седла от усталости.

Небольшой отряд Острожского, несколько обремененный тяжеловооруженными итальянскими рыцарями, которые затрудняли его передвижение, двигался хорошей рысью почти до заката дня. Как только стало темнеть, по приказу князя литвины и европейцы спешились, и быстро и умело разбили в лесу лагерь. По знаку Острожского раненого сеньора Бартоломео и Эвелину в сопровождении Гунара повели дальше в лес.

Закусив губу, Эвелина терпеливо тащилась за своим стражем. В горле першило, хотелось сесть на землю и разреветься от нестерпимой жалости к самой себе. Но Эвелина понимала, что ее слезы только позабавят литвина, ибо во времена далекого и счастливого детства она была любимицей старого и преданного всей душой воеводе Ставскому и его семье литовского воина. Он был ее нянькой и учителем с юных лет, и не чаял в ней души до той самой страшной декабрьской ночи, когда случилось несчастье. С первых же его слов она поняла, что он поверил в историю ее бегства с Валленродом, которую придумала Марина Верех, и с той минуты возненавидел ее также люто, как сильно когда-то любил. Кроме того, эта ненависть, по-видимому, усугублялась и тем, что она чуть не убила легендарного князя Корибута, известного своими дерзкими вылазками против крестоносцев, которого почти обожествляли литвины и жемайты, хотя по происхождению, как она слышала, он считался поляком и был подданным его величества польского короля Владислава-Ягелло. Князь чудом остался невредим, но это не меняло отношения к ней. Он…

Эвелина резко остановилась. Смутное подозрение о том, что она знает его, мучившее ее с той самой минуты, когда она только увидела молодого литовского князя, внезапно разрешилось с простотой и ужасом от мгновенной догадки. Ну, конечно же! Недаром ей все время казалось, что она должна вспомнить что-то важное, связанное с замком, недаром ей казался знакомым этот поворот головы, прищур темных искристых глаз, сам голос литовского князя. Да кто же еще мог быть одновременно поляком и литвином, свободно объясняться на немецком и итальянском языках! Блистательный польский посол в замке Мальборг, племянник и протеже покойной королевы Ядвиги и плоцкой княгини Александры. Частый победитель турниров, красивый, высокий, с густыми блестящими каштановыми волосами, с темными искристыми глазами и редкой ослепительной улыбкой, напоминавшей ей милого литовского мальчика-принца, ее жениха. Ее заставили с ним обручиться. Но она глубоко сожалела, что пошла на это, потому что знала, что он ее любил, в то время как в ее сердце тогда царили только чернота и отчаянье преданного ребенка, каким она была в момент, когда с ней случилось несчастье, и которые вопили об отмщении. Только один этот вопль и стоял у нее в ушах, заслоняя от нее все другие звуки окружающего мира.

Перед мысленным взором Эвелины снова пронеслись события двухлетней давности. Она вспомнила, как через несколько дней после того, как состоялось их обручение, и он покинул замок, экипированный во всем великолепии польского королевского посла, она пришла в покои сеньора Бартоломео, приходившимся ей дальним родственником по матери, и слезами и мольбами добилась от него согласия помочь осуществить ее рискованный план. Они вместе придумали и разыграли все представление – болезнь Эвелины Валленрод, по роковой случайности заразившейся холерой, эпидемия которой вспыхивала в замке почти каждую весну. Затем – ее роскошные похороны за счет Ордена, когда Эвелине пришлось пережить несколько неприятных моментов, лежа в своем собственном гробу. Итальянский лекарь Бартоломео дал ей сонного зелья, и она благополучно проспала тот ужасный момент, когда ее заживо закапывали в землю. Ночью Бартоломео, лекарь и сын Гойты откопали могилу и вытащили ее на свет Божий. Помедли они еще несколько часов, и она бы умерла в гробу от удушья! Все это было сделано для того, чтобы избавиться от этого поляка, навязанного ей в мужья! Если бы он только согласился просто помочь ей бежать с ним в Литву! Она не хотела его обманывать, она даже в некотором роде привязалась к нему! Она смутно скучала по нему несколько лет, которые она провела после своего побега в солнечной Италии, со своей итальянской родней, пока слухи о боях в Жемайтии и объявлении Орденом войны Польше и Литве не пробудили в ней давнее желание сражаться с проклятыми рыцарями и отомстить им за свой позор. Она снова упросила чувствительного к ее обаянию кузена Бартоломео позволить ей вернуться на родину. Вернуться, чтобы воевать, чтобы отомстить за себя и умереть в бою. Но даже этого ей было не дано! Судьба прямиком привела ее к человеку, избавиться от которого ей стоило таких титанических усилий! Будь проклят этот проницательный и упрямый мужчина, который словно играючи разгадал ее тайну!

Эвелина с усилием удержалась от слез.

– Эй! Стой!

Она вздрогнула и очнулась.

– Стой! Да стой же, тебе говорят! – повысив голос, сказал Гунар все с той же явной недоброжелательностью. – Разбежалась!

Эвелина оглянулась по сторонам, чтобы осмотреться, но неумолимый литвин сильно толкнул ее сзади, и к ее величайшему изумлению, она оказалась перед входом в полуземлянку, прикрытую ветками кустарников, о существовании которой она за минуту до этого даже не подозревала. Гунар быстро разбросал ветки и валежник, прикрывавшие вход и бесцеремонно втолкнул Эвелину внутрь.

Внутри землянки было темно. Когда глаза Эвелины привыкли к полутьме, она различила в глубине очертания стола и лавки, составляющих, по-видимому, единственные предметы интерьера. Пол, к ее удивлению, был выстелен обстуганными досками, сухими и пахучими, что несколько скрывало общее впечатление подземелья, которое создалось у нее сразу же, как она вошла. В землянке пахло землей и лесом, но не сыростью и запустением.

– Это, конечно не Мальборг, – с издевкой сказал наблюдавший за ней Гунар, утрируя извиняющийся тон. – Но все же лучше, чем ничего. Не правда ли, панна Эвелина?

Эвелина ничего не ответила, даже не взглянула на него. Послушно опустилась на указанное ей место и стала наблюдать, как Гунар и другой литвин раскидывают на полу перед ней мохнатые рысьи и медвежьи шкуры, которые, очевидно, должны были служить ей ложем. Латы нестерпимо жгли и давили ей кожу, но она молчала, ловила враждебные взгляды Гунара, дожидаясь, когда он, вместе с другим литвином, уйдет, оставив ее одну. Когда они, наконец, ушли, Эвелина долго сидела одна, в полной темноте, без движения, слезы текли по ее лицу, но она не могла вытереть их железной перчаткой.

За стеной землянки явно слышались голоса, смех, брань. Потрескивал костер. Эвелине даже на секунду показалось, что она смогла различить в общем шуме голос польского князя. Голос Острожского, единственного мужчины, к которому она испытывала противоречивое чувство влечения и ненависти одновременно. Мужчины, с которым она была физически близка и которого она выбрала себе в любовники сама. Он, конечно же, узнал ее с первого взгляда, как узнавал ее в Мальборге по шороху шагов, по шелесту платья, когда она прибегала к нему через коридоры Среднего замка, ускользнув от бдительного ока комтура. Краска прилила к ее щекам от мгновенного воспоминания о том, как нетерпеливо он срывал с нее одежду и страстно и пылко любил ее. Он открыл ей желания и потребности ее тела, о которых она раньше даже и не подозревала, щедро и бескорыстно отдал ей всего себя, предложив не только свое сердце, но и свое имя. Он научил ее всем тонкостям плотской любви, к которой она испытывала до этого чувство глубокого отвращения, пробудил в ней желание близости с мужчиной. Но ее душа, глубоко раненая всем случившимся с ней в ранней юности, оставалась холодной и безмолвной.

Ее тревожила странная предопределенность их встреч, словно предназначенных судьбой. Он не наказал ее за дерзость, за то, что она стреляла в него, пусть даже по случайности, но, наверняка, запомнил это, присоединив к долгому списку ее прегрешений против него. Недаром он был так высокомерен и горд, хотя Ставские ничем не уступают Острожским, к тому же, выходцам из захудалых литовских князей. Как он смотрел на нее! Как на мерзкое привидение, осмелившееся потревожить его из пыльного гроба!