Читать книгу "Закованные в броню"

Острожский и княгиня Радзивилл обменялись многозначительными взглядами поверх голов Эльжбеты и снова залившегося краской от прозрачности намека барона фон Ротенбурга. Старая княгиня едва удерживалась от смеха.

– Что это за намек вы отпустили по поводу деталей вашего расследования в Мальборге, связанного с именем Эвелины Валленрод? – спросил князь Острожский через некоторое время после того, как они, оставшись наедине, вышли из залы на широкую лужайку, с одной стороны окаймленную вымощенным из камня высоким барьером, с другой – граничившую с садом.

В вечернем воздухе стоял сладковатый запах свежесцеженного меда и слышалось непрекращающееся гудение пчел.

– Видите ли, князь, – сказал Карл, принюхиваясь и вертя головой в разные стороны, пытаясь обнаружить, где же расположена пасека. – Дело в том, что меня, как и вас, не было на ее похоронах. Я, как вы справедливо заметили, в это время штурмовал Троки.

– Ерунда! – не совсем любезно отозвался князь. – Троки вы штурмовали двумя годами раньше. Не думаю, что упоминание о том, что вы крестоносец, остановит пани Радзивилл, если она решит, что вы подходящая партия для ее Эльжбеты. Она – женщина либеральных взглядов, подобно княгине Александре и покойной королеве Ядвиге.

– Стало быть, у меня есть шанс? – недоверчиво спросил Карл.

– Если вам удастся убедить ее, что вы – не монах.

Карл рассмеялся.

– Где у вас пасека, князь? – неожиданно спросил он.

– За садом. Но мед вы получите только тогда, когда расскажете мне все то, что вам удалось обнаружить в замке.

– Вообще-то, это должны были сделать вы, – трезво заявил Карл, взглядом отыскивая место, где бы можно было присесть.

Князь жестом указал ему на широкий каменный барьер.

– Пойдемте не террасу. Я распорядился установить по краю скалы скамейки, и вы сможете потешить свое столь падкое на драматические эффекты воображение, созерцая открывающийся оттуда вид.

Панорама, явившаяся перед взором Карла после того, как он встал перед барьером, достигавшим ему до пояса, в самом деле, была захватывающей. Он на секунду почувствовал себя птицей, парящей в воздухе, которая может видеть землю на сотни верст вокруг: зеленые кровы вековых дубов, казавшихся крошечными с такой высоты, причудливые изгибы речушек и ручьев, распаханные пашни и заросшие разноцветными полевыми цветами луга.

– Моему воображению далеко до вашего, – выдохнул он немного погодя. – Я могу только оценить гений вашего предка, построившего замок в таком живописном месте.

– Вы мне льстите, – с притворной кротостью в голосе, подражая манере говорить рыцарей Ордена, сказал Острожский. – Мои предки построили замок на две мили дальше вглубь леса, но от него, к сожалению, остались одни развалины. Я, в свое время, не стал ворошить их, и построил новый замок на вершине скалы.

– Вы настоящий стратег! – похвалил его Карл фон Ротенбург, усмехаясь. – А озеро вы тоже выкопали?

– Нет. Я только его расширил и углубил, – доверительно сказал князь. – Так как же насчет того дела, которое, по вашим словам, я должен был сделать в Мальборге самолично?

Карл плюхнулся на скамью у барьера, еще раз взглянул на величественный вид, открывавшийся со скалы, и, с неохотой оторвавшись от его созерцания, положив на лавку вытянутые ноги, которые он тут же скрестил для удобства, уже серьезно сказал, глядя в лицо Острожского:

– Вернувшись в Мальборг и узнав от милейшей леди Рейвон потрясающую новость о том, что Эвелина Валленрод скоропостижно скончалась от холеры и ее даже уже успели похоронить, я, честно говоря, был неприятно поражен. Черт возьми, такая красавица, как Эвелина, не могла умереть от эпидемии какой-то холеры, которая, к тому, же вспыхивает в Мальборге почти каждый год. Чушь какая! Леди Рейвон, конечно, била себя кулаком в грудь и клялась, что она сама ухаживала за умирающей Эвелиной, но меня это не убедило. Женщины, знаете ли, князь, большие лгуньи. Сегодня она клянется тебе в любви до гроба, а завтра спит с твоим лучшим другом.

– Что же вы сделали? – спросил князь, усаживаясь рядом с ним на скамейку.

Карл лениво повернул голову в его сторону.

– А что бы на моем месте сделали вы?

Острожский пожал плечами.

– Да что угодно, – с сомнением произнес он. – Например, заставил бы леди Рейвон сказать правду. Или, еще больше, раскопал бы могилу Эвелины Валленрод.

– Я так и сделал! – торжествующе подтвердил Карл. – Взял, так сказать, грех на душу. Ближайшей же ночью, вооружившись киркой и ломом, я собственноручно вскрыл могилу Эвелины. Заметьте, это произошло через неделю после похорон. Стояла ранняя весна, и за такое время труп не мог быстро разложиться. Вот теперь вам пора хвататься за сердце, князь. В гробу не было ничего, кроме камней!

– Прямо какой-то восточный роман! – пробормотал Острожский, стараясь скрыть свое изумление.

– Сначала я просто глазам своим не поверил, – довольный произведенным эффектом, продолжал Карл. – Какого черта ей понадобилось объявлять себя умершей? Да еще накануне свадьбы с таким завидным женихом, как вы, мой дорогой принц крови.

– Прекратите острить, Карл, и говорите по существу, – посоветовал ему Острожский.

– И, самое главное, куда она после этого могла подеваться? – посмеиваясь, продолжал барон. – Вашу кандидатуру как ее соучастника и избавителя, я отмел сразу же. В этом не было никакого смысла. Во-первых, за всем этим спектаклем стояло явное стремление удрать, простите, именно от вас. И, во-вторых, дядя что-то упомянул о письме, в котором ваш темпераментный король сообщал о том, что посадил вас в крепость за самовольный брак. Сколько вы там просидели, князь, если это, конечно, не происки моего любезного дядюшки, любящего позлословить о нравах и обычаях полуязыческого польского двора?

– Два месяца.

– Так это правда? – присвистнул Карл. – Примите мои соболезнования.

– Вы знаете, как с ними поступить, – не совсем вежливо сказал князь. – Так что же случилось дальше? Вам удалось раскрыть эту зловещую тайну?

– И да, и нет. Точнее, уверенности в том, что я прав, вы сами понимаете, нет никакой. Но существует довольно веское подозрение.

– Гойта? – спросил Острожский.

– Ничего подобного! – отмахнулся Карл. – Да, конечно, в первую голову я пошел к оружейнику, но он, утирая слезу, не смог сообщить мне ничего путного, кроме того, что он уже возложил букет к могиле незабвенной Эвелины. Тогда я отправился к итальянцам. Помните того венецианского парня, которого вы выудили из Ногаты, когда ему вздумалось похвалиться своими кавалерийскими способностями перед Эвелиной?

Сведя воедино темные нити бровей, князь кивнул и задумчиво сказал, тщательно выговаривая каждое слово:

– Его имя, кажется, Бартоломео Контарини. Ее итальянский кузен.

– Не знаю, кузен он или не кузен, но что он – итальянец, это точно. Завидую вашей памяти, князь. Так вот, этот ее кузен, Бартоломео Контарини, уже в течение долгого времени собирался вернуться на родину, в Венецию. Он там единственный сын, наследник, то ли просто единственный уцелевший из всего семейства, за точность не поручусь. Зато могу поручиться за то, что он уехал в любезную его сердцу Венецию не один. Естественно, и здесь я опоздал. Бартоломео Контарини и его отряд покинули замок за два дня до моего приезда. Зато Дитгейм, который возглавлял в этот день дворцовый караул, сам того не подозревая, сообщил мне важную вещь. Капитан итальянцев, дель Альбино, рассказал ему о двух молодых сеньорах, которых должен был сопровождать в Венецию его отряд. Проводив их туда, дель Альбино вернулся в замок. Я переговорил с ним, и, в настоящее время, могу почти присягнуть на Библии, что вторым «сеньором» была Эвелина. Итальянец описал ее как весьма тщедушного и застенчивого юношу, который на привалах стеснялся даже снимать свою шляпу, и старательно отворачивал ото всех свое лицо.

– Значит, она в Италии, – задумчиво подытожил Острожский.

– Она жива, князь! – убежденно сказал фон Ротенбург, и тут же не смог удержаться от насмешки: – Правда, постаралась убежать от вас как можно дальше.

– Что ж, здесь я бессилен. Как говорят русские, насильно мил не будешь.

– Но ведь у вас был с ней роман, если не ошибаюсь, – возразил Карл, внимательно вглядываясь в бледное лицо Острожского. – Все эти шуры-муры, жмурки-пряталки, которые стоили жизни ее любезному дядюшке, гори он в аду! Вас ведь даже, кажется, застукали где-то в разобранном виде? И это, насколько мне помнится, вовсе не выглядело так, словно вы поймали ее е темном переходе и насильно принудили к соитию. Видимо, вы оба были здорово разобраны, если Конрад фон Юнгинген позволил вам сделать ей предложение, и созвал капитул специально для того, чтобы одобрить ваше обручение. Какого же рожна тогда она устроила весь этот некрофильный маскарад с гробами, камнями и переодеваниями?

– Вероятно, этот брак по каким-то причинам перестал ее устраивать, – сухо сказал Острожский.

– Помилуйте! – вскричал Карл фон Ротенбург в удивлении. – Вы, черт возьми, принц крови! Не на короля же она, в конце концов, глаз положила!

– Возможно, ее кузен, – начал Острожский, и Карл тут же с издевкой перебил его: – который вовсе не приходится ей кузеном, увел ее у вас из-под носа? Чушь собачья! Она знала его до того, как появились вы. Если бы ей нужен был ее кузен, то она, простите за грубость, князь, спала бы не с вами, а с ним.

– Мы никогда не сможем понять женской логики, – подытожил Острожский, уклоняясь от дальнейшей дискуссии. – По крайней мере, вы успокоили меня, барон, она жива.

– Не будьте таким Исусиком, как эти проклятые монахи! – закричал Карл в возмущении. – Вспомните, как в замке вы взяли ее сердце приступом!

– У этой девушки нет сердца! – тихо и жестко сказал князь и, взглянув в его потемневшие от боли глаза, Карл фон Ротенбург, которого трудно было смутить или вывести из себя, растерялся. – Послушайте меня, Карл. Когда-то давно ее обидели, и обидели так сильно, что, возможно, понадобится целая жизнь для того, чтобы она могла это забыть.

– Тогда найдите ее и заставьте забыть! – так же тихо и твердо сказал Карл, не отводя взора.

– Сначала влюбитесь, барон, – не совсем вежливо ответил князь, – а потом приду я и буду давать вам советы!

Глава 2
Охота на лису

Остроленка,

Королевство Верхняя Мазовия, Польша, весна 1407 г

Месяц, проведенный Карлом в поместье Острожского, показался ему бесконечным блаженным сном. Никто и ничто не нарушало идиллию разворачивающихся на фоне живописной природы в расцвете лета его романтических взаимоотношений с прекрасной темноглазой литвинкой, которая нравилась ему все больше и больше с каждым днем. Он едва ли заметил появление в Остроленке воеводы Ставского, пропустил отъезд Острожского в Вильну на несколько дней и его возвращение, и уж тем более не замечал снисходительных взглядов старой княгини Радзивилл, несомненно благоволившей к нему настолько, что она казалась абсолютно слепой и глухой, словно не замечая пылких взглядов и речей Карла, обращенных к Эльжбете Радзивилл.

Они проводили в обществе друг друга все свободное время: катались по озеру на лодке, бродили по лугам и полям. Набирали огромные охапки цветов, которые Эльжбета потом расставляла в букеты по всему дому, собирали в лесу душистую землянику и чернику, и, наевшись ее до отвала, хохотали до изнеможения, как дети, глядя на перемазанные лица друг друга.

Как-то раз за завтраком Эльжбета спросила у Острожского разрешения поохотиться. Тот, поочередно посмотрев на пани Радзивилл, слегка качнувшую утвердительно головой, и Карла, глаза которого загорелись азартом, подумал и согласился. На первый раз договорились устроить гон лисы, поскольку Карлу, не знакомому с обычаями охоты литовских племен, необходимо было некоторое время, чтобы забыть о куртуазностях декоративных охот, принятых в замке, и приобщиться к тем жестким правилам, по которым, по старинке, было принято охотиться в польских и литовских лесах.

На рассвете назначенного дня охоты, Карл, одевший, по обыкновению, свой камзол и тяжелые рыцарские сапоги со шпорами, вышел на крыльцо дома, огляделся по сторонам, и почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

Несмотря на то, что только начинало светать, на дворе суетились люди, слышался лай собак, ржание коней, словом, царила та приятная сердцу Карла суматоха, которая обычно предшествует полному событий дню охоты. Рядом с князем, одетым в польский полукамзол, узкие, в обтяжку, литовские штаны из сыромятной кожи, и высокие сапоги, еще более подчеркивающие стройность и длину его ног, стояла, сжимая в руках плеть, Эльжбета Радзивилл. Ее темные, длинные волосы были распущены и небрежной волной ниспадали ей на плечи. Когда она повернулась и приветственно помахала ему рукой, у Карла захватило дыхание. Прекрасная литвинка была также одета в узкие, обтягивающие ее стройные бедра и длинные ноги, литовские штаны, на ногах у нее были короткие легкие полусапожки, а прямо на голое тело одета безрукавка из волчьей кожи, вывернутая мехом наружу, оставляющая обнаженными ее руки, открытую шею и верхнюю часть груди. Карл взглянул на нее еще раз и почувствовал, что вся кровь отлила от его щек и разом прилила к тому самому месту, о котором не принято говорить.

– Ты не думаешь, что поторопилась, моя маленькая кузина? – спросил у Эльжбеты Острожский, сочувственно поглядев не побледневшее лицо Карла. – Так ведь и до сердечного приступа довести недолго.

– Ты знаешь, где у мужчин сердце? – дерзко спросила Эльжбета.

– На месте твоей матери, я бы тебя высек, – серьезно заметил князь. – Имей в виду, он в тебя влюбился.

– Он слишком скромный, – сказала Эльжбета, понизив голос. – И по-христиански целомудренный. У них там, знаешь ли, сплошные запреты. Врага не убей, с женщинами не прелюбодействуй, чужого коня не укради и все такое прочее.

– Кто тебя крестил, несчастная? – разразился смехом Острожский. – Похоже, рыцари правы, говоря о погрязшей в язычестве Литве. О чем только думает Радзивилл, когда у его дорогой сестрички такая мешанина в голове?

– И мама, и Кароль разрешают мне делать все, что я хочу, – заметила Эльжбета, глядя на приближающегося к ним Карла фон Ротенбурга.

– До поры, до времени. Смотри, не соблазни мне барона! У них, по их христианским законам, как ты выражаешься, свальный грех запрещен.

– Да что ты! – усмехнулась Эльжбета. – Что, ты думаешь, он откажется, если я предложу ему греховные утехи?

– Отказаться, может, и не откажется, но потом или заставит тебя выйти за него замуж, или сам отправится в монастырь, чтобы замолить ваши грехи.

– И часто он их замаливает? – невинно полюбопытствовала Эльжбета, поглядев на невозмутимое лицо Острожского.

– В Мальборге, если мне не изменяет память, – отвечал князь, – он сидел на исповеди у дворцового капеллана так долго, что за ним выстраивалась очередь.

– Врун! – возмутилась Эльжбета, в сердцах ударив кнутовищем плети по отвороту своего сапога.

Острожский рассмеялся.

Барон фон Ротенбург подошел к ним, стараясь выглядеть как можно естественней, словно ему приводилось наблюдать полуобнаженные руки и грудь Эльжбеты каждый день, но глаза его, помимо воли, так и обращались к немного просторным вырезам безрукавки литвинки, сквозь которые он мог видеть покачивание ее высокой, круглой, крепкой молодой груди.

Поздоровавшись с ним, князь велел подавать коней и сделал все распоряжения, касающиеся начала охоты.

Только очутившись в седле, Карл почувствовал себя немного лучше. По правую руку от него ехал, как всегда, спокойный и невозмутимый Острожский, начавший расспрашивать Карла об его охотничьих трофеях, а затем рассказавший ему забавную историю о том, как он в четырнадцатилетнем возрасте пошел на свою первую самостоятельную охоту на медведя. По левую сторону от Карла, куда он старался не смотреть, ехала молчаливая Эльжбета Радзивилл.

Собаки внезапно заволновались, и вдали, в лесу, зазвучал охотничьий рожок.

– Лиса! – сказала Эльжбета и ударила свою лошадь по бокам ногами, пришпоривая ее.

Как в замедленном действии Карл успел заметить, как плавно и стремительно, словно выпущенная из лука стрела, сорвалась с места лошадь Острожского. Опомнившись, издавая помимо воли воинственные крики своих предков, за ними последовал барон фон Ротенбург.

Следующие четыре часа все трое провели в бешеной гонке по полям и лесам в погоне за жалким комком рыжей шерсти, который, по мнению Карла, вовсе не стоил поднимаемого из-за этого шума. С трудом поспевая за скачущей впереди Эльжбетой, с развевающимися на ветру темными волосами, словно древняя Валькирия, уклоняясь от хлеставших его по лицу веток, Карл забыл о времени и обо всем остальном. Остались только бурлящий в крови азарт преследования и доминировавший над самим его существом древнейший охотничий инстинкт человечества на самой заре его существования – догнать и убить, а потом хоть трава не расти!

Лису, к своему собственному удивлению, совершенно случайно убил Карл. Разрубленное сильным ударом пополам тельце рухнуло на землю, и свора собак тут же растерзала его на куски. Карл наклонился с седла и поднял пушистый лисий хвост. Потом подъехал к Эльжбете, также остановившейся и заворожено смотрящей на лужу крови и кучку шерсти, все, что осталось от лисы, и положил ей на плечо пушистый хвост.

– Возьмите на память обо мне, Эльжбета, – хриплым от усталости погони голосом сказал он.

Литвинка откинула со лба прядь влажных волос.

– В моем народе, – тоже хрипловатым и низким голосом сказала она, – мужчины оставляют на память о себе детей, а не жалкие останки животных.

Карл вспыхнул от внезапно пронзившего его желания, от нестерпимой боли в паху, преследовавшей его все утро по вине этой дерзкой девчонки, бесстыдно обнажившей свое тело, а теперь еще словно подталкивающей его к греху.

– Я не принадлежу к твоему народу, – устало сказал он, тяжело спрыгивая с седла и, растянувшись на траве возле ног своего коня, сразу же принявшегося щипать траву, добавил: – Мы потеряли Острожского.

– Охота еще не завершена, – заметила литвинка, также спешившись и садясь на траву рядом с Карлом. – Я слышу рожок справа. Князь, наверное, погнался за второй лисицей, я слышала, как выжлятники говорили о двух или трех крупных лисьих норах в лесу.

Карл кивнул, прикрыл на секунду глаза, и словно провалившись в темную дыру, мгновенно, на несколько минут, как крупный хищный зверь, уснул. Проснулся он от того, что Эльжбета легко коснулась рукой его плеча.

– Эй, крестоносец, ты что, спишь? – удивленно спросила она.

Открыв глаза, Карл увидел, что она, наклонившись над ним, смотрит на него своими огромными черными колдовскими глазами, ее волосы спадают ему на грудь, а в приоткрывшемся при наклоне вырезе ее волчьей безрукавки откровенно виднеется ее неприкрытая ничем другим грудь. Тогда он медленно, глядя прямо в ее огромные глаза, сделал то, что мечтал сделать с самого раннего утра – протянул руку и коснулся ее груди, соски которой тут же предательски затвердели. Гибкое тело Эльжбеты непроизвольно изогнулось от неожиданного наслаждения, волной прошедшего по нему от простого прикосновения его руки, и она быстро отшатнулась от него, сама напуганная той готовностью и жадностью, с которой откликнулось на его ласку все ее существо.

Но Карл схватил ее за плечи и повалил на траву.

– Ты этого хотела, да, маленькая чертовка? – задыхаясь от возбуждения, прошептал он. – Ты специально надела эту безрукавку, чтобы подразнить меня, правда? Совершенно невинно показать мне свои прелестные маленькие грудки? Так вот, ты в этом преуспела! Но сейчас моя очередь! Не беспокойся, красавица, я тебя не трону, всего лишь проучу, чтобы ты раз и навсегда перестала шататься полуголой в моем присутствии.

Он прижал ее к земле, одним движением сорвал кушак, стягивающий половинки ее волчьей безрукавки, и в следующую минуту она полетела в кусты вслед за кушаком, а Эльжбета оказалась лежащей на земле под Карлом, обнаженной до пояса. Он крепче сжал ее тонкие запястья и завел их за ее голову, прижав к земле, упершись коленом ноги в бедро Эльжбеты, не позволяя ей двигаться. Затем он наклонился к ее груди и стал легко и нежно целовать ее, играя языком с твердыми, как горошинки, сосками.

Эльжбете казалось, словно внутри ее тела вдруг вспыхнул пожар, судороги восторга и незнакомого ей прежде вожделения скручивались и раскручивались внутри нее. Она закрыла глаза, чтобы не видеть прижимающуюся к ее груди рыжеволосую, с густыми, коротко подстриженными волосами, голову Карла, вид которой вызвал у нее еще больший прилив греховных желаний, но ничего не могла с собой поделать. Пожар захватывал уже не только ее грудь, а начинал медленно спускаться вниз. В тот же момент крестоносец внезапно отпустил ее. Встал, отряхнулся, потом полез в кусты, достал из них ее волчью безрукавку и кушак, прежде чем снова подошел к затихшей на земле Эльжбете. При его приближении она вскочила на ноги, как кошка. Карл протянул ей одежду, все еще не в силах отвести взгляда от ее груди, и старательно скрывая от нее свое возбуждение. Больше всего на свете в этот момент ему хотелось снова повалить ее на землю и заняться с ней любовью.

– Немедленно прекратите на меня таращиться! – прошипела Эльжбета, чувствуя себя униженной от неутоленного желания.

Карл отвернулся и пошел к лошадям.

Он хотел было помочь ей забраться на коня, но Эльжбета отбросила его руку и с кошачьей ловкостью вскочила в седло, по-литовски не касаясь ногами стремян. Пришпорила коня, и, не сказав ему ни слова, даже больше не взглянув на него, умчалась вперед.

Всю ночь Карл не смог сомкнуть глаз. Перед его мысленным взором все время стояло видение красивой высокой груди Эльжбеты, с напрягшимися сосками, на губах словно застыл вкус ее кожи, тонкой и нежной, под которой бушевало горячее пламя желания его, Карла, поцелуев. Он не мог спать, не мог есть, не мог думать. Спазмы желания, неуемной мужской похоти, как со злостью говорил себе он, сотрясали все его тело.

Удивленный отсутствием барона за завтраком, Острожский пришел навестить его самолично, когда Карл не появился к обеду. Ничем не выдав своего изумления, он только приподнял бровь, когда хмурый Карл, снова отказавшись от еды, прямо сказал:

– Мне нужна женщина, князь!

– Любая? – не моргнув глазом, уточнил Острожский.

– Да! – выпалил Карл. – Не думаю, чтобы вы держали подобного рода женщин в своем замке.

– Мы поедем в Остроленку, – согласился Острожский. – Городок всего в пяти верстах от замка. Даже если бы я держал подобного рода женщин для гостей, то не думаю, что вам хотелось бы, чтобы о ваших забавах узнали наши дамы. Особенно моя маленькая темпераментная кузина.

Они провели в городе два дня, в течение которых Карл не обошел своим вниманием ни одного кабака. После второй дюжины перепробованных женщин, самого верного средства от романтических привязанностей, Карл сдался.

– Я чувствую себя как дерьмо, и я есть дерьмо! – откровенно сообщил он Острожскому, проснувшись в комнате на втором этаже постоялого двора, которую они занимали.

– Во всем виновата Эльжбета, надо полагать? – поинтересовался князь, и как бы вскользь, добавил: – Надеюсь, вы хорошо представляете себе, барон, что Радзивилл убьет вас, если вы коснетесь его сестры раньше, чем сделаете ей предложение?

– Надо думать, покойный комтур Валленрод тоже не погладил вас по головке, когда узнал, чем вы занимались с его племянницей, – огрызнулся в ответ Карл. – Все мужчины одинаковы. Вы рисковали, и я рискую.

– Уже рискуете? – удивился Острожский. – Зачем же тогда вам эта утомительная экскурсия по местным домам терпимости?

– Я уже рискую в моих мыслях, – поправил себя Карл.

– Ах, только в мыслях! Тогда, может быть, останемся еще на день?

– Нет, – твердо сказал Карл. – Мы возвращаемся в Остроленку.

Первое, что они увидели, вернувшись на рассвете следующего дня в замок Острожского, была огромная туша дикого кабана, которую дворовая челядь разделывала недалеко от господского дома.

– Вот так Эльжбета! – присвистнул князь, аккуратно обходя лужи крови на лужайке. – Признайтесь, Карл, вы с ней поссорились, что ли? Если да, то можете быть уверены, что она думала именно о вас, заваливая эдакого зверюгу.

– У вас, у литвинов, странное чувство юмора, – пробормотал себе под нос барон.

Острожский, тем не менее, его услышал, и усмехаясь над явной растерянностью, в которой, казалось, пребывал молодой крестоносец, вошел в дом.

В гостиной мирно сидели и разговаривали о погоде старая пани Радзивилл и воевода Ставский.

– Князь! – весело прощебетала пожилая литвинка, поднимаясь навстречу вошедшему Острожскому, и протягивая ему, согласно польским традициям, в знак приветствия свою руку для поцелуя. – Вы не поверите! Это уже второй кабан за второй день вашего отсутствия!

– Что я говорил? – через плечо сказал Острожский следовавшему за ним Карлу фон Ротенбургу. – Будьте осторожнее, барон, а то третьим кабаном можете быть вы. У нас, у литвинов, знаете ли, странное чувство юмора.

– Рад вас видеть, воевода! – тут же сказал он пану Ставскому и, вытолкнув вперед Ротенбурга, немедленно представил его поляку: – Барон Карл фон Ротенбург, мой гость. Воевода Ставский, из герба Сулима, королевский рыцарь, подданный его величества короля Владислава Ягелло, которого так уважает ваш магистр.

– Я видел вас в Мальборке, – нахмурив брови, сказал Карл.

Воевода внимательней взглянул на молодого человека.

– На территории Нижней крепости, – медленно произнося каждое слово, подтвердил он, вспомнив о впечатлении, которое произвела на него тогда встреча с ослепительной красавицей Эвелиной Валленрод, стоявшей рядом с этим крестоносцем в обществе еще одной красивой и, судя по виду, иностранной, дамы.

– Точно! – вскричал Карл. – Два года назад. Помнится, мы с леди Рейвон и Эвелиной Валленрод как раз собирались на ужин в Верхнем замке, даваемый в честь приезда польской делегации, прибывшей по поводу обмена пленными. А за столом магистра вы сидели почти напротив меня!

– Вот видите, пани Радзивилл, оказывается, мы здесь все старые знакомые, – сказал Острожский, проходя вглубь гостиной и останавливаясь у высокого стеклянного окна, занимавшего почти всю противоположную от входной двери стену, от пола до потолка.

Это окно, так необычное для интерьера домов в Польше, было сделано в замке по личному заказу князя и привезено из Италии. По слухам, оно стоило ему немало денег, и в первые годы после того, как Острожский отстроил замок, многие из известных вельмож Польши стремились попасть к нему в дом лишь для того, чтобы своими глазами посмотреть на эту диковинку. Через стекло открывалось изумительное зрелище цветущего сада, возрожденного стараниями пани Радзивилл и Эльжбеты во всей его былой красе и великолепии.

– Где же Эльжбета? – оторвавшись от созерцания разросшегося рядом с тропинкой розового куста, спросил Острожский, оборачиваясь к пани Радзивилл.

– Пошла переодеваться, – охотно откликнулась старая княгиня. – Она приехала вся заляпанная кровью, как мясник.

– Я говорил княгине, – вмешался в разговор пан Ставский, – что довольно рискованно отпускать девочку на охоту на такого зверя одну, но она только смеется в ответ.

– Этой весной, – с улыбкой сказала пани Радзивилл, обращаясь к Карлу и пану Ставскому, – Эльжбета и Острожский вдвоем ходили на медведей.

– И что же? – спросил Карл, подозревая подвох.

– Эльжбета заколола рогатиной двоих, а я всего одного, – с сожалением заметил Острожский, поглядев на залившуюся смехом княгиню. – А потом мы завалили медвежьим салом все погреба Остроленки. Кстати, Ставский, как ваша больная спина? Пани Радзивилл утверждает, что для старых ран нет ничего лучшего, чем медвежье сало.

– Зато ты убил рысь! – сказала Эльжбета, появляясь на пороге гостиной в белом домотканом платье, поверх которого была одета темно-синяя туника, подвязанная узорным литовским пояском.

– Ты подслушивала! – обвиняющим тоном сказал Острожский.

– Я только что вошла!

– Может быть, тогда ты поздороваешься с нами, как подобает благовоспитанной девушке из хорошей семьи? – ласково спросил Острожский, подмигивая Карлу.

Воевода Ставский с видимым удовольствием наблюдал их веселую перепалку, чувствуя себя словно вернувшимся домой после долгого отсутствия. Даже пребывание в замке чужака – этого светлоглазого рыжеволосого крестоносца, не могло нарушить его умиротворенного настроения.

Сердито блеснув глазами, Эльжбета вежливо раскланялась перед всеми присутствующими. Посмотрев на ее зарумянившееся лицо, пан Ставский сказал:

– Знаешь, малышка, в Вильну вернулся боярин Верех со своими девицами. Я видел их перед отъездом. Марина приглашала тебя погостить.

– Терпеть не могу Марину! – фыркнула Эльжбета в ответ.

– А если Кароль на ней женится? – поддразнил ее Острожский.

– Тогда я утоплюсь!

– Не утопишься, – сказала княгиня Радзивилл под смех окружающих. – Я тебя замуж отдам. У меня уже и жених на примете есть.

– Еще чего! – рассердилась Эльжбета.

– Распустили мы молодежь, – притворно горестно посетовал воевода Ставский, обращаясь к старой княгине. – Ты им слово, они тебе десять в ответ.

По знаку Острожского проворная дворня начала накрывать к завтраку стол, на котором вскоре появился травяной чай, свежеиспеченные булочки, взбитые сливки и малиновое варенье. Выслушав сообщение одного из его людей, князь извинился и вышел вслед за ним. Воевода Ставский и княгиня Радзивилл, увлеченные горячей дискуссией о заветах старины и падении нравов, казалось, не обращали на Карла и Эльжбету никакого внимания, предоставив им развлекать самих себя.

Отпив чаю, Эльжбета поднялась из-за стола и отошла к стеклянной двери в сад, возле которой чуть раньше стоял, созерцая розовые кусты, князь Острожский. Карл тоже встал и, пользуясь тем, что старшее поколение продолжало беседу, приблизился к Эльжбете.

– Поздравляю вас, княжна, – несколько сухо произнес он.

Эльжбета подняла на него свои темные русалочьи глаза.

– С чем это, господин барон? С убитым кабаном, что ли?

– Матушка нашла вам жениха, – стараясь быть спокойным, сказал Карл, делая вид, что не замечает намеренного высокомерия в ее голосе.

– Ну и ладно, – равнодушно сказала Эльжбета, открывая стеклянную дверь, ведущую в сад и переступая через порог. – Все равно замуж выходить придется, пусть у матушки голова о женихах и болит. А мне пока беспокоиться не о чем.

Она прошла вдоль ряда цветущих кустов роз, крупных, преимущественно белых и красных по цвету, с хрустальными капельками росы, застывшими на их лепестках. Карл последовал за ней, горя желанием схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока в ее глазах не появится осмысленное выражение. Эльжбета присела на колени перед одним из кустов, усыпанным на удивление большими чайными розами и легонько, нежно коснулась пальчиками лепестков одного из бутонов на самом верху.