Читать книгу "Закованные в броню"

С противоположного конца королевского шатра, где была устроена небольшая молельня для короля, появился сам Владислав-Ягелло в сопровождении Альберта Ястшембца, епископа познанского.

Поскольку все, таким образом, были в сборе, оруженосцев, мелкую сошку из свитских и просто всех лишних, без долгих слов выдворили на свежий воздух. Эвелина осталась стоять в карауле, только теперь уже не с внутренней, а с внешней стороны королевского шатра. Хоть приглушенный, но довольно явственный звук голосов и шум споров достигали ее ушей, но слышать что-либо определенное она уже не могла.

Смирившись с этим, Эвелина уставилась в звездное небо, пытаясь отыскать Полярную звезду и Большую медведицу, чтобы определить направление, в каком завтра предстоит двигаться войску. Она знала, что это совершенно бесполезное занятие, поскольку все в войске союзников прекрасно знали, что они двигаются по направлению к Дабровне, и где именно она находится, просто ей нужно было хоть чем-то заняться, чтобы отвлечь себя от тревожных мыслей. Ее успели сменить на посту раньше, чем закончилось собрание в королевском шатре.

13 июля передовые полки союзной армии достигли Дабровны и после нескольких часов ожесточенного штурма, взяли город. Весь гарнизон крестоносцев, защищавший Дабровно, был вырезан без остатка, а сам город спален дотла. В ожидании неминуемой встречи с армией магистра, оба государя не хотели затруднять себя хлопотами о пленных, и дали отрядам, бравшим Дабровно, полную свободу действий. Благородный гнев поляков и литвинов, побывавших в руках рыцарей Христовых, на своем собственном опыте или на горьком опыте своих родных, живых или погибших, испытавших жестокое иго немецких рыцарей, вылился в чудовищный погром, завершившийся огромным пожарищем, в которое превратился несчастный город, пылающий подобно факелу на фоне быстро темнеющего закатного неба. Никто не сомневался, что армия магистра, шедшая союзникам наперерез, также могла издалека наблюдать пожар и дым, застилавший все небо до горизонта, который также должен был продемонстрировать им решимость союзных войск сражаться до конца.

Эвелина оказалась на окраине пылающего Дабровно, будучи одним из гонцов короля Владислава Ягелло, посланных им к командирам Серадзского и Познанского полков для того, чтобы передать им распоряжение о прекращении погрома. Но город уже ничто не могло спасти. На своем пути по выжженному, продолжающему пылать Дабровно, Эвелина видела следы ожесточенных боев, трупы, плавающие в крови, остекленелыми глазами уставившиеся в небо, затоптанные в грязь и кровь, белые Орденские плащи с черными крестами, стаи собак, грызущие еще не остывшие трупы. Словно потерявшие рассудок в опьянении битвы, польские рыцари и литвины скакали по гулким улицам пустынного вымершего городка с факелами и поджигали то, что еще не горело.

Отыскав командира Серадзского полка, пожилого усатого поляка с чубом, словно у запорожца, Эвелина передала ему приказ короля и, из последних сил удерживая позывы рвоты от запаха горелого мяса и вида бойни, свидетелем которой она оказалась, постаралась как можно скорее выехать за городские ворота. Но как она не торопилась, ей не удалось сдержаться. Кубарем скатившись с коня возле самых крепостных ворот Дабровно, Эвелина упала на колени и, не останавливаясь, в течение нескольких томительно длинных минут извергала из себя содержимое желудка, поскольку перед самым отправлением в путь непредусмотрительно съела завтрак. Побледнев так, что ее лицо приняло зеленоватый оттенок, и по-прежнему держась руками за горло и за живот, она привалилась спиной к теплой, начавшей перегреваться от разгорающегося в городе пожара каменной крепостной кладки, закрыв глаза, чтобы больше не видеть трупов и следов разрушений, попыталась отдышаться и успокоиться. Даже в подземельях комтура в Гневно на заре своей впечатлительной юности, она не испытывала подобного омерзительного чувства тошноты.

Здесь, возле стены горящего Дабровно, и обнаружил ее князь.

– Вы с ума сошли! – закричал он, поднимая Эвелину на ноги и встряхивая, как мешок с картошкой. – Вы что же, хотите сгореть заживо, упрямая девчонка?! Вы же собирались, черт возьми, собственноручно убивать крестоносцев до последней капли крови. Ну-ка, немедленно придите в себя! Вас, к тому же, послал с приказом король!

– Я передала приказ, – слабым голосом ответила Эвелина, цепляясь за его рукав, чтобы устоять на ногах. – О господи, князь, неужели так необходимо это было делать!

– Это война! – жестко ответил Острожский.

В освещении от пламени пожара его лицо казалось суровым и четким, словно выбитом из камня.

– Вставайте немедленно! – скомандовал он. – И помните, вы ввязались в мужское дело!

– Я до конца своей жизни этого не забуду, – прошептала Эвелина, огромными от ужаса и слез глазами глядя на дымившиеся развалины.

– Думаю, что то, что вам придется увидеть завтра или послезавтра, будет еще более незабываемым, – сухо сказал князь.

– И послушайте меня! – он неожиданно схватил Эвелину в объятья и прижал к себе так крепко, что она видела его лицо совсем рядом со своим. – Я повторяю вам это в последний раз, потому что другого шанса сказать вам это у меня, возможно, уже не будет. Если вам хоть немного дорога ваша жизнь, держитесь подле короля! Забудьте о том, что вы слабонервная барышня. Вам ведь нужно отомстить и выжить, не правда ли? Вы же собирались иметь детей, мужа и все остальное?

– Вы были правы, князь! – сказала Эвелина, глядя в его темные глаза, в то время как ее шевелившиеся губы чуть не касались его рта. – Я должна была остаться дома и дать вам возможность и право отомстить за меня самому. Но тогда бы я никогда не поняла глубину той жертвы, на которую обречены мужчины, идущие на войну!

Острожский отпустил ее так неожиданно, что она чуть не упала.

– Возвращайтесь к королю! – коротко сказал он.

– А вы?

– У меня свои дела.

Он помог Эвелине взобраться в седло, потом по-литовски, не касаясь ногами стремян, взлетел на спину своего белого арабского жеребца, сразу же заплясавшего на месте, возбужденного громкими звуками и испуганного треском и пламенем со всех сторон.

– Отправляйтесь к королю, – повторил Острожский, крепкой рукой удерживая его на месте.

– Когда я смогу вас увидеть? – спросила Эвелина, также с трудом сдерживая грызущую удила от беспокойства лошадь.

– Не знаю. Езжайте, Эвелина!

– Не раньше, чем вы мне ответите!

Он сердито сверкнул глазами.

– Что за, ей богу, непонятный интерес к моей персоне? Вы же уже добились своего! Вы присутствуете на бойне, увидеть которую так мечтали! Завтра крови будет еще больше, надеюсь, достаточно для того, чтобы вы почувствовали себя полностью отомщенной!

– Не говорите так, князь! Вы же знаете, что у меня есть все основания жаждать мести!

– Я убил для вас Валленрода! Что вам еще нужно? Увидеть, как будут рубиться, как мясники на бойне, лучшие и достойнейшие люди с обеих сторон? Вы просто не представляете, что такое рукопашный бой! Рыцарские турниры – это медовые пряники по сравнению с тем, что вам предстоит увидеть. Заклинаю вас, Эвелина! – он снова сделал движение по направлению к ней, удерживая своего скакуна на безопасной дистанции от нервной лошадки Эвелины, – не вздумайте лезть в бой! Держитесь возле Ягайло!

– Когда я смогу вас увидеть? – снова повторила Эвелина, не сводя с него глаз. – Мне надо с вами поговорить, князь.

– У меня нет времени, моя дорогая, совсем нет! Ни минуты. То, что я разговариваю с вами сейчас, значит, что я манкирую службой и жизнями моих людей. Крестоносцы уже близко. Завтра или послезавтра мы с ними встретимся. И мы должны знать, где они. Я должен ехать. Помните, что я вам сказал. Я хочу увидеть вас живой!

Он развернул коня и, в последний раз взглянув на Эвелину, поскакал вдоль горящих домов улицы, из окон которых начинал валить дым, к крепостным воротам, половина которых уже успела развалиться под ударами ворвавшихся в город союзников. Эвелина подобрала поводья, заметив, как дрожат ее руки. Ей также нужно было спешить назад, к королю.

Глава 3
Накануне сражения

14 июля 1410 г.

Союзная армия покинула Дабровно вечером 13 июля, и на рассвете следующего дня достигла озера Любень. Вокруг него расстилалась почти пологая равнина с небольшими холмами и возвышенностями возле деревени Стебарн, которую немцы называли Танненбергом, и Людвигово. Примерно в трех милях от них находилась третья деревушка – Грюнвальд, название которой литвины из свиты великого князя Витовта произносили как Жальгирис. Расстилавшаяся от края до края равнина была густо испещрена перелесками, а ближе к Любени начинался настоящий густой Жевалдинский лес.

Эвелина знала, что отход армии союзников к озеру Любень был предпринят по совету великого князя Витовта для того, чтобы выиграть время и окончательно договориться с королем Владиславом Ягелло о примерном плане грядущего сражения. Утром 14 июля от барона Жулавы она обнаружила также, в чем заключалась причина столь поспешного отъезда Острожского прошлой ночью. Оказалось, что сторожевые полки и разведчики князя прикрывали марш армии, введя в заблуждение разведку магистра. Только к середине дня магистр, наконец, обнаружил правильное направление отхода союзной армии, и тогда стало ясно, что противостояния уже не избежать. Под проливным дождем, начавшимся во второй половине дня 14 июля, рыцари-крестоносцы Ульриха фон Юнгингена произвели утомительный 25-и километровый марш-бросок с тем, чтобы ночью с 14 на 15 июля сконцентрировать свои основные силы возле деревни Грюнвальд, в трех милях от того места, где располагались союзники.

Решив, хоть и с опозданием, подчиниться требованиям князя, Эвелина старалась держаться поближе к королю. Проливной дождь не утихал, к вечеру он еще более усилился, кроме того, поднялся ветер, настолько сильный, что полотнища королевского шатра оглушительно хлопали, грозя быть сорванными совсем. Свитским короля никак не удавалось установить палатку для походной часовни Ягайло, который решил воспользоваться моментом и вновь просить совета и молить прощения за надвигающееся кровопролитие у Бога.

Злополучный тент, в конце концов, к вящему облегчению короля, был установлен, но как только Владислав-Ягелло проследовал в него, к королевскому шатру прискакал на взмыленном коне чуть не валившийся с ног от усталости разведчик. Его принял вместо короля главнокомандующий польской армии пан Зындрам из Машковиц и маршал Польши пан Бжезинский.

– Крыжаки численностью примерно в две хоругви подошли со стороны Грюнвальда и стоят меньше, чем в двух милях от нашей армии! – лаконично доложил гонец.

У Эвелины забилось сердце от тревожного ожидания страшных новостей. Но ничего не случилось.

После этого, в течение получаса, прибыло еще три гонца, каждый из которых называл разное количество хоругвей, подходивших к Грюнвальду и строившихся в боевые порядки. Пан Зындрам и пан Бжезинский послали гонца в часовню к королю. Владислав-Ягелло не прореагировал, оставаясь глух ко всему, что не касалось его беседы с Богом.

Затем, в течение следующей четверти часа, у полога королевского шатра стало многолюдно. Эвелина с возрастающим ужасом наблюдала, как гонцы и разведчики, входя к пану Зындраму и пану Бжезинскому, по очереди докладывают им о все новых и новых хоругвях крестоносцев, накапливающихся напротив польско-литовской армии.

Еще через полчаса пан Зындрам послал второго гонца к королю и первого – в расположение полевого стана великого князя, разбитого примерно в полумиле от польского, ближе к озеру Любень. Обескураженный свитский короля чех Бениаш Веруш вернулся с сообщением о том, что король раздражен тем, что его отрывают от молитвы, и просит их предпринять соответствующие меры, более не затрудняя его. Почти вслед за ним прибыл посыльный великого князя, которым оказался князь Кароль Радзивилл.

– Его высочество великий князь Литвы, – коротко, по-военному сказал Радзивилл, – начал выстраивать свои войска в боевые порядки к северу от озера Любень. Он советует вам, пан Зындрам, начать делать тоже самое, возможно, к западу и югу от литовской армии. Великий князь просил вас не медлить, господин воевода. Ситуация серьезная и, хотя крыжаки не будут атаковать ночью, нам следует быть готовыми к тому, чтобы вступить в сражение завтра рано утром.

– Ну, что ж! – помолчав, сказал неторопливый воевода Зындрам из Машковиц и посмотрел на бледнеющего от сознания падающей на их плечи бремени ответственности пана Бжезинского. – Значит, время пришло. Пошлите гонцов к каждому из командиров с приказом поднимать людей. Вы останетесь с королем, пан Бжезинский, я лично займусь построением армии. Великий князь прав, мы не можем медлить ни минуты. Когда король закончит мессу, поставьте его в известность о принятых мерах.

Эвелина не стала слушать, о чем еще говорили в королевском шатре. Несмотря на проливной дождь, она выскочила на улицу, чтобы успеть переговорить с уже садившимся на коня Каролем Радзивиллом.

– Господин князь! – окликнула она его.

– Что такое? – высокомерно спросил литвин, оглядывая ее щуплую фигурку с ног до головы.

– Мой господин, князь Острожский, – начала было говорить Эвелина.

– А, оруженосец, – смягчился Радзивилл, и во взгляде его проскользнуло любопытство. – Твой князь с его светлостью строит полки, и велел тебе передать, если ты вылезешь, чтобы ты сидел возле Ягайла как мышь. Понял?

В этот момент загрохотал гром, с треском прокатившийся раскатами по всей долине. Дождь, казалось, еще больше усилился. Не утруждая себя дальнейшей беседой, Кароль Радзивилл умчался в сторону озера, оставив Эвелину, мокрую до последней нитки, стоять под проливным дождем.

Эвелина вернулась в шатер короля одновременно с ввалившимся туда, мокрым и взъерошенным, паном Збышком Олесницким.

– Вот это гроза! – прокричал ей на ухо он. – У крыжаков уже посносило палатки и отнесло их ветром прямо на стан Гойты, пан Енджей ругается, как Витовт, а пан Миколай Повала, так тот смеялся над этим до слез, пока не начали срываться палатки и у третьей хоругви, у него, в том числе. А что нового здесь делается?

Эвелина пожала плечами.

– Ничего. Все как было, так и осталось. Король молится и ничего не хочет слышать. Пан Зындрам отправился в войска, а господин подканцлер не знает толком, что делать.

– Вот и хорошо! – не совсем к месту сказал пан Збышек, – пусть Витовт и пан Зындрам занимаются военными приготовлениями, это их стезя, а его величество тем временем вымолит у господа нашего победу над проклятыми рыцарями. Сколько времени, Эван?

– Два часа до рассвета, – растерянно отвечала Эвелина.

– Йезус Крайст! Похоже, нам спать уже не придется. Правда, и крестовники не спали, шлепали по лужам аж от самой Остроды…

Он все говорил и говорил, будучи в том приподнятом состоянии духа, который складывается в результате нервозности перед грядущими переменами, которых ожидали так долго, что, очутившись на пороге их, немного теряешься от быстрого осуществления своих самых затаенных замыслов и часто спрашиваешь сам себя, а не мерещится ли это, сон это или реальность.

Эвелина уже давно не слушала его. Она размышляла о том, что должно было произойти на рассвете у Грюнвальда. Основываясь на донесениях разведки, пан Зындрам был убежден, что стоявшие на поле под Грюнвальдом рыцарские полки были основными силами армии магистра. По-видимому, не сомневался в этом и князь Витовт, поскольку он первым стал строить в боевые порядки свои войска. Это могло значить только одно. Сражение. «В штабе у Ягайло, – думала она, у нее нет абсолютно никакого шанса участвовать в боевых действиях. Разве что если вся королевская рать будет уничтожена, и крестоносцы доберутся до обозов, стоявших за озером Любень, чтобы присоединиться к сражающимся. Если эта битва состоится, ей нужно примкнуть либо к польским полкам, либо к литовским. Князь категорически запретил ей это делать. Но раз она ввязалась в мужское дело, – упрямо повторяла про себя Эвелина, значит надо продолжать его до конца. Иначе просто не стоило все это затевать. Если она выживет, она сумеет договориться с князем о прощении, – с неожиданным теплым чувством в груди подумала она. – А пока надо ждать, что принесет рассвет!»

Раннее утро 15 июля 1410 г

Эвелине повезло. В 5 часов утра подканцлер Польши пан Бжезинский послал ее в войска, к пану Зындраму из Машковиц. Большая Краковская хоругвь стояла на самом переднем плане, там, где кончался редкий лесок, и начиналось неровное поле, поросшее густой зеленой травой. Пробираясь среди стоявших польских колонн, Эвелина с любопытством осматривалась по сторонам. Никогда в жизни она не видела такого огромного сборища вооруженных людей. Ржали кони, слышалось позвякивание оружия, пахло дымом костров, срочно заливаемых водою, то там, то здесь проносились на конях посыльные, раздавались окрики и брань или царило напряженное молчание перед битвой.

Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы в такой неразберихе все-таки обнаружить пана Зындрама на самом переднем фронте, перед рядами своих воинов. Протолкавшись к нему и передав послание пана Бжезинского о том, что король появится перед войсками, как только закончится утренняя месса, Эвелина взглянула в сторону позиций крестоносцев и замерла от удивления.

Было чуть больше пяти часов утра 15 июля 1410 г. Напротив польских полков безмолвно стояли крестоносцы – с флагами, на огромных лошадях, привезенных со всех концов света, казавшихся просто гигантскими по сравнению с мелкорослыми лошадками литвинов и татар, которые приходилось видеть Эвелине. Стояли, одетые во все белое – белые плащи с черными крестами, белые попоны на лошадях, – в металлических шлемах, тускло отливающих серебром при свете поднимающегося солнца. Частокол пик, ровный, как подстриженный газон, высился на фоне рассветного неба. Все они казались одинаковыми сказочными великанами, возникшими из зубов дракона за одну ночь, чтобы беспощадно убить храброго рыцаря, посмевшего восстать против их хозяина. В безмолвном молчании развевались на ветру отрядные флажки и полковые знамена. Одно из них Эвелина узнала сразу и безошибочно, знамя с широкой белой полосой на красном поле – хоругвь Куно фон Лихтенштейна, великого комтура Ордена, дяди Карла фон Ротенбурга. Перед ровным строем рыцарей тускло и зловеще отливали металлом трубчатые тела бомбард.

Это было поразительное зрелище. Никогда прежде ни одна из армий Европы не производила столь внушительного впечатления – стройные ряды бесчисленных воинов, одетых в белое, в шлемах, с мечами, с колыхаемыми ветром знаменами, молчаливые и неподвижные, словно сам рок.

– Черт бы побрал этих крыжаков! – услышала за своей спиной Эвелина голос пана Зындрама. – Уж так они любят сыграть на чужом воображении! Чего рот открыл, парень? Никогда такого видать не приводилось?

Эвелина оторвалась от созерцания завораживающего зрелища армии герцога фон Юнгингена, и посмотрела на краковского воеводу. Старик выглядел озабоченным.

– Скачи к пану Бжезе и скажи ему, что нам нужен король. Если Ягайло не появится перед рядами своих воинов хотя бы на полчаса, их боевой дух падет так низко, что он может распрощаться с наемниками. Я делаю, что в моих силах, но я не король и не пан Витовт!

Эвелина развернула коня и поскакала в ставку короля.

Там царила еще большая неразбериха. Вся свита короля, все, как один, собрались в королевском шатре подле пана Бжезинского, лицо которого приобрело зеленовато-землистый оттенок, и подавленно переглядывались друг с другом. Одни пан Збышек, в силу своей молодости, вероятно, выглядел более жизнерадостным.

– Похоже, месса подходит к концу, – шепнул он Эвелине после того, как она передала пану Бжезинскому слова командира польской армии и присоединилась к остальным, хотя ей до смерти хотелось вернуться назад к пану Зындраму.

Еще через полчаса звуки песнопений, доносившиеся из походной часовни Ягайло, смолки, а затем, в окружении архиепископа Гнездненского Миколая Куровского и епископа познанского Альберта Ястршембца появился и сам король, бледный после бессонной ночи, проведенной в великом беспокойстве и чтении молитв, с темными кругами под глазами, лицо которого было серым и усталым. Длинные темные волосы его, тем не менее, были аккуратно причесаны, а вся одежда короля, состоящая из черного бархата с серебром придворного костюма, поверх которого была одета серебряная, с эмблемами Польши, кольчуга, и наброшен отороченный горностаями темно-малиновый королевский плащ, свидетельствовала о том, что Владислав Ягелло, хоть и провел всю ночь в молитвенных бдениях, но все-таки помнил о своем королевском достоинстве.

При появлении Ягайло все разговоры смолки. Глаза свитских, маршала Польского королевства пана Бжезинского; пана Миколая, подканцлера королевства Польского; пана Яна Обиховского, Каштеляна Срешского; пана Клеменса из Мошкожова, Каштеляна Вислецкого; пана Эватиана из Острова, Каштеляна Краковского; пана Енджея Тенчинского, Каштеляна Войницкого; пана Винцента Грановского, Каштеляна Сремского и старосты Великой Польши, которые в это время находились в королевском шатре, устремились на короля. Эвелина заметила, что, несмотря на бледность и усталый вид, Владислав Ягелло выглядел все-таки лучше, чем она ожидала, по крайней мере, он не был растерянным или нервным.

– Шановне панство! – ясным голосом сказал он, – мы стоим на пороге великого дня в истории всей Польши и в жизни каждого из нас. Что бы он ни принес нам, мы должны встретить это со смирением и достоинством. Надеюсь, это будет день великой славы для Великой Польши, над которой распростер десницу покровительства всемогущий Господь!

– Амен! – нестройным хором повторили все присутствующие в королевском шатре.

Не проронив больше ни слова, король Владислав Ягелло вышел из шатра в окружении святейших лиц, пана Бжезинского и пана подканцлера. Вслед за ними чуть ли не бегом устремилась королевская свита, моля Господа только об одном, чтобы король не утерял свою решительность и дал сигнал к началу битвы.

В 6 часов утра поднялось солнце. Король по-прежнему оставался в своей ставке, не считая того короткого момента, когда он проехал по рядам польского войска, встретившего его громкими приветственными криками и явным облегчением, засветившимся в глазах обеспокоенных людей.

В половине седьмого в королевской ставке появилось три польских рыцаря, в полном воинском вооружении, в шлемах с поднятыми забралами, с развевающимися за их спинами отрядными флажками. Приоткрыв рот от восхищения, Эвелина смотрела, как спрыгнув с лошадей на землю так, что грохот доспехов был слышен, наверное, в рядах крестоносцев, великолепные в своей суровой воинской красе и превосходных, завоеванных в боях, иностранной работы латах, украшенных родовыми гербами, пан Завиша Чарный из Гарбова, пан Миколай Повала из Тачева и пан Лис из Тарговиска, со скрежетом преклонив колено перед королем, просили у него разрешения вести армию в бой.

Король Владислав Ягелло посмотрел на их склоненные в поклоне головы и сказал:

– Нет!

Королевская свита и командиры хоругвей, находившиеся в тот момент подле короля, удивленно зашумели.

– Позвольте спросить, ваше величество, чего мы, в таком случае, ждем? – стараясь быть максимально вежливым, спросил пан Завиша Чарный, скрывая нетерпение.

Ягайло дернул плечом и, отводя с глаз длинные темные волосы, спокойно начал говорить голосом, чуть громче необходимого, чтобы его услышали не только три известных своей доблестью польских рыцаря, но и все люди, собравшиеся вокруг него:

– Мы ждем, пока солнце раскалит их доспехи так, чтобы им стало нечем дышать, чтобы они запарились и почувствовали усталость, еще не вступая в битву. Пусть они томятся все утро на жарком солнце, в то время как наши войска стоят в благостной тени. Когда они будут изнывать от жары и жажды, когда долгое ожидание сделает их более нервными и уязвимыми и замутит их рассудок, который, по их словам, позволяет им выходить победителями в большинстве боев, когда они сами, на своей шкуре испытают все значение психологической атаки, так часто применяемой ими на практике, только тогда мы пойдем в бой!

Поляки встретили вдохновенную речь короля шквалом одобрительных возгласов и аплодисментов.

Эвелина все еще находилась под ее впечатлением, когда скакала с поручением от пана Бжезинского на передний край войск в распоряжение литовских полков Витовта. Она нашла великого князя объезжающим ряды литовских и части польских рыцарей и своим громким уверенным голосом ободряющего солдат.

– Какого черта там делается в ставке у Ягайло? – напустился на нее он. – Что, черт возьми, происходит?!

Когда Эвелина, стараясь быть по возможности краткой и точной, объяснила ему тактику короля, великий литовский князь разразился целым рядом замечаний по поводу состояния здоровья своего кузена, с использованием эпитетов, от которых у нее начали гореть уши.

Его продолговатое бледное лицо раскраснелось, янтарные ястребиные глаза то метали молнии, то сверкали, как кусочки расплавленного золота.

– Я, черт побери, поговорю с ним сам! – неожиданно закончил свою экспансивную речь он и, не обращая внимания на ошалелый вид молоденького оруженосца, посланного к нему гонцом, поскакал прямо в расположение ставки польского короля.

– Как вам понравился великий князь в повседневной жизни, а не на королевских приемах, в общении с дамами? – раздался у нее под ухом вкрадчивый голос Острожского.

Эвелина быстро обернулась к нему и вспыхнула от радости. Ее стремление все время оказаться в передних рядах польско-литовского войска было вызвано именно желанием хоть одним глазком увидеть князя. Как и все польские командиры, он был в полном боевом вооружении рыцаря, за исключением шлема, пристегнутого к седлу. Его темные искристые глаза улыбались Эвелине, лицо потемнело от солнца и обветрилось, так, что его каштановые волосы, выцветшие на солнце, казались почти такими же светло-золотистыми, как у Эвелины.

У князя замерло сердце, когда он увидел улыбку, с которой поспешно обернулась к нему Эвелина, улыбку столь ясную и счастливую, что он на одно мгновение даже перестал сожалеть, что поддался ее чарам и разрешил ей находиться в войсках.

– Я так рада видеть вас, князь! – не удержавшись, воскликнула она.

– Даже оруженосцы смотрят на тебя влюбленными глазами, как девушки! – пошутил появившийся рядом с ними, словно из-под земли, князь Кароль Радзивилл. – Прехорошенький мальчик, между прочим. Я слышал, родственник?

– Почти, – сказал князь, отворачиваясь в сторону, чтобы скрыть разочарование. – Совсем еще ребенок. Пан Бжезинский послал его к великому князю, и Эван был, хм, немного удивлен реакцией Витовта на то, что он услышал.

При этих словах пан Кароль Радзивилл расхохотался.

– Могу себе представить! Я слышу эту реакцию великого князя с самого утра. С тех пор, как проклятые крыжаки стали мозолить нам глаза и действовать на нервы. И вправду, почему бы не ударить по ним рано утром, учитывая то, что они устали, как собаки, отмахав за вчерашний день больше 20 миль по проливному дождю?

– Его королевское величество считает, что если заставить их подождать и пожариться в железных доспехах на солнце, они будут не только еще более утомленными, но, ко всему, более нервными и уязвимыми, – дипломатично скзала Эвелина.

– Не знаю, как крыжаки, но литвины, да и поляки точно станут нервными, как барышни! – сразу же заявил на это пан Кароль Радзивилл, переставая смеяться. – А еще более нервным будет великий князь!

По рядам литовского войска ветерком прошелестело волнение.

– Великий князь возвращается, – заметил, поглядев в сторону ставки короля, князь Острожский.

– Мрачнее тучи! – высказал общее мнение пан Кароль Радзивилл, присматриваясь к выражению лица приближающегося Витовта. – Значит, приказа к атаке нет. Что будем делать, князь?

Острожский покачал головой.

– Посмотрим, что скажет Витовт.

Великий князь ничего не сказал. Вернувшись к войскам, он вновь начал бесконечное движение по рядам воинов, подбадривая оробевших, обещая нетерпеливым скорое наступление и поднимая дух разочарованных крепкими солдатскими шуточками и словечками.

– Возвращайтесь к королю, дорогая! – шепнул Эвелине Острожский.

Она взглянула ему в лицо и, воспользовавшись тем, что пана Кароля Радзивилла на секунду кто-то отвлек, тихо сказала прямо в его удивленное лицо:

– Поверьте мне, князь, я не послушалась вас и поехала на войну не потому, что хотела этого, а для того, чтобы отомстить и выжить, и быть достойной вас. Эва Ставская и Эвелина Валленрод умрут сегодня на поле боя. Останется только Эвелина Острожская, которая начнет жить заново, с вами и для вас!

Пришпорив коня, не дожидаясь ответа князя и все время опасаясь, что он окликнет ее, Эвелина галопом понеслась к польскому лагерю.

Когда она достигла ставки Ягайло, оказалось, что короля там уже не было. Вняв совету кузена, великого литовского князя Витовта, подкрепленного, по всей вероятности, весомыми словесными аргументами, его величество польский король появился на поле перед войсками.

Бросившись по его горячим следам, Эвелина оказалась в расположении Большой Краковской хоругви в тот момент, когда король заставил свои войска слушать утреннюю мессу. На лицах стоявших в первых рядах рыцарей пана Завиши Чарного, Флориана из Корытниц, Домрата из Кобылян, Скарбека из Гур, Станислава Харбиновского, Яса из Тарговиска, застыло выражение, которое трудно было передать словами. Русские и литовцы князя Витовта, за исключением той части его войска, которое было православным и обходилось своими собственными священниками, а также татар, тоже были тут. Сам великий князь, присоединившийся к королю Владиславу Ягелло, выглядел как святой Себастьян, пригвожденный стрелами к столбу. Эвелина протолкалась в ряды королевской свиты, заняв свое место рядом с паном Збышком.

Слушание утренней мессы заняло еще полчаса. Солнце поднялось выше, и становилось действительно жарко, несмотря на то, что союзные войска находились в тенистом подлеске. Утирая со лба пот, Эвелина начала думать, что в плане короля, пожалуй, была определенная доля истины. В 8 часов утра, после того, как месса, к вящему облегчению, как поляков, так и литвинов, наконец, завершилась, король Владислав Ягелло обратился к войскам с краткой речью.

– Братья и соотечественники, поляки и литвины, славяне и татары, все, кто пришел сегодня сюда под стягами двух великих государств Польши и Литвы! Наступил день, который все из нас ждали, но никто не мог предположить, что он наступит так быстро! День, когда мы совместными усилиями, наконец, раз и навсегда свергнем тиранию, которую возложили на нашу многострадальную землю так называемые рыцари церкви! Снова и снова крестоносцы, по обыкновению, с благословения церкви и папы, с христианским крестом за их спиной приходят к нам для того, чтобы отнять у нас землю, завещанную нам дедами и отцами, а нас и наших потомков обратить в покорных рабов! Высоко в своей руке они держат сверкающий крест, на котором погиб в муках за все человечество Сын Божий Иисус Христос, но сами, погрязнув в грехах и лжи, бессовестно и откровенно творят зло, прикрываясь его священным именем! Но не те истинные слуги Божии, кто, громко и во всеуслышанье выкрикивают о своей любви к нему, а те, кто своими благородными делами угождают ему! Мы пойдем в бой с несокрушимой верой в нашу правоту и победу, с глубокой любовью к Господу в наших сердцах! И мы умрем за них! За свободу! К победе!