Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

Десять

Гляньте на девушку среди всей этой кутерьмы событий. За ней никто не наблюдает, и она не смотрит ни за кем. Внешне это вполне похоже на свободу, пока до Соголон не доходит, что все свободнорожденные здесь находятся во власти Короля. Пускай за ней никто не наблюдает, но все наблюдают за домом Сестры Короля, куда больше никто не заглядывает. Всякий позор, постигший Эмини, теперь распространяется и на нее: из знакомых придворных с ней никто не здоровается, а при ее появлении все разговоры тотчас снижаются до шепота. Перестает приходить та молодая служанка, и ее сменяет новая. Улыбка у нее беспричинно широка – в самом деле, кому и чему здесь радоваться? Вначале возникало ощущение, что это насмешка; особенно в том, как служанка продолжает называть Эмини «высочеством». Правда, эта женщина не очень хорошо видит – не дальше, чем на три вытянутые руки, – а ночью и вовсе слепа. Тем не менее она готовит, прибирает и подает с такой приятностью, что невольно задаешься вопросом, а не глухая ли она вдобавок? Как она могла не слышать об этой юдоли падшей женщины? Кто она, эта женщина, у которой в сердце ничего, кроме доброты? На ее примере тянет даже поверить, что в свете всё еще не выродилось добро – пока не вспоминаются чары Аеси. Это определенно они; служанка повсюду их так и источает.

Соголон говорит об этом Сестре Короля, но Эмини не помнит даже воителя Олу. Забвение расползается по этому чертогу словно болезнь, и известно, кто ему причиной. Причем он знает, что знает она, а она знает, что ему известно о ее осведомленности. Любое дальнейшее знание было бы своего рода безумием, поэтому Соголон гонит всё из головы. Это не забывчивость; забывчивость подразумевает наличие в памяти чего-то, что следует вспомнить, как у Олу, который вслед за Йелезой исчез куда-то в обитель никогда не бывавших. Впрочем, есть различие между незрячестью с рождения и постигшей человека слепотой. Между тем Соголон наблюдает и размышляет. Эмини по большей части сидит у себя в комнате, появляясь иногда наружу, чтобы с зубчатых стен понаблюдать за полетами ястребов. Весь двор ожидает решения Кваша Моки, но это уже длится так долго, что напряжение постепенно спадает; может, кара и состоит в заточении принцессы среди стен спальни. А тем временем Соголон украдкой делает приготовления: запасы сушеной пищи, заботливо заточенный ножик; бурдючок с прорезанными отверстиями, чтобы надевать его на голову и видеть, не будучи узнанной, а еще фигурку-фетиш, которую она находит в комнате старой поварихи. В фигурку она вбивает два гвоздя, чтобы сделать свой собственный нкиси-нконди. Есть и другие вещи: например, зелье в зеленой бутылочке, обнаруженной под кроватью поварихи, – по ее словам, оно всего за одну ночь заживляет порезы; магнит в форме яйца, а еще сандалии, для ее ступней непомерно большие, но зато с ремешками в рост ребенка. Интересно, что такого поварихе наговорили стражники, что она спешно покинула дворец, даже не тронув своего тайника? Может, сказать Кеме? Нет, лучше не надо: он королевский служака, забывший своего друга-гриота сразу, как только тот канул без вести. Лучше держать тайну при себе. Никому нет дела, что она уйдет, а вот за попытку уйти могут наказать именем всё того же Короля. Причем она уже видит, куда направится; и это не какой-нибудь там город или какие-то земли и моря, а просто место, которое не здесь. Не Миту и не дом шлюх или госпожи, что замужем за хозяином, который без шлюх жить не может. Ночь без луны, вот когда ей надо будет отправиться в путь, чтобы светлое одеяло в лунном серебре не отливало белизной. Накануне Соголон проследила взглядом за сточными водами и заметила, как они с задней стороны замка стекают в акведук, который идет через дикое поле и дальше за ворота. А значит, надо сделать вот как: связать между собой полосы из простыней и все веревки, какие удастся отыскать, спуститься на них по задней стене замка и пойти путем сточных вод.

Она возвращается в свою старую комнату, зная, что никто этого не заметит. Остается единственно выбрать ночь. Здесь нет способа иного, кроме как почувствовать себя готовой. Это оставляет время подумать до завтра, а может, до послезавтра; или еще две луны или два года. Хотя нет, не два, и даже не один. Нужен более четкий план: такого понятия, как «подходящая ночь» или «готовность», не существует там, где с каждым днем вокруг стен выставляется все больше и больше караулов и постов.

В тот день она просыпается от жуткой вони, которая шибает в нос и заставляет открыть глаза. Соголон обнюхивает все свои простыни, затем каждую склянку в комнате; разворачивает свой мешочек с сушеной едой: не гниет ли что-нибудь внутри. Но гниение какой-то горстки еды не вызывало бы такого зловония. За пределами комнаты смрад становится еще несносней – гнилостный и липкий, с каким-то сладковатым привкусом. Это что, гниющая плоть? Запах влечет ее вниз по ступеням, через просторный зал и еще один покой в третий, памятный по тому, как ее напугали спящие здесь львы. Смрад налетает порывами, но еще более манит к себе звук. Жужжание мушиного роя, запах спелого и мухи, что слетелись пировать. На другом конце комнаты хлопают шторы, скрывая открытое окно. Соголон затаивает дыхание, но запах ощущается даже на языке. Она распахивает шторы.

Кто-то водрузил за открытым окном кол, предоставив остальное ветру. На Соголон таращится лицо с открытыми окаменелыми глазищами; растрепанные космы сбиты в колтуны, щеки ввалились, растрескавшиеся губы растянуты в улыбке, но зубы красны от запекшейся крови. Руки свободны, ноги расставлены. Через дыру снизу в тело вогнан кол, острием выходящий сбоку через шею. Грудь и живот покрыты похожей на чернила кровью. Труп пронзен насквозь, как обычно поступают с ведьмами. На колу она, старшая женщина.

Соголон безудержно рвет; каждый спазм выбрасывает наружу струю блевотины. Она подбегает к урне и ее тошнит туда, а подняв мокрые от слез глаза, она видит Сестру Короля, которая с кресла неподвижным взглядом смотрит в окно.

– Бывает, когда печаль и гнев борются за место в твоей голове, но не побеждает ни тот ни другой, – говорит она, не оборачиваясь. – Я внушаю себе: «Эмини, ты должна испытывать печаль», но ощущаю лишь жалость. Я вопрошаю: «Эмини, разве в тебе не вскипает гнев? Чем ты ответишь своей ярости?» Но нутро мне сводит лишь отвращение такое, что впору блевать. Впрочем, это хоть что-то, а в большинстве случаев я просто ничего не испытываю. Глупая дурная корова, чем, она думала, это для нее закончится? Предав меня, она оказала Королю столь нужную ему услугу, но, сделав это, была помечена как та, что предает. Ведь если в ней ошиблась принцесса, то разве этого допустит Король? Усвой этот урок, девочка, особенно если думаешь только о себе.

– У нее там что-то в руке, – замечает Соголон.

– Да мало ли что. Может, браслет.

– Но он не на запястье. А в пальцах, как будто она его держит. Что-то красное.

– Кровь?

– Кровь была бы уже черной.

– Соголон, мне и без того тошно. Кого волнует, что там в руке у этой мертвой суки?

Но что-то вызывает у Соголон беспокойство.

«Ты что задумала?» – звучит голос, похожий на ее собственный, когда она подходит к окну.

Тот же вопрос задает и Сестра Короля. Соголон делает вид, что не слышит. За раздвинутыми шторами мертвая выглядит так, словно присела и сейчас распрямится. Кол наклонен под таким углом, словно покойница готовится сама залезть в окно.

«Видеть этого не могу!» – вопит в голове голос, но Соголон у окна присматривается и видит, в какую именно дыру всажен кол. Сама не своя, она мучительно сглатывает, не давая животу вывернуться наизнанку через рот. Та красная штуковина не блестит и не мерцает, но алеет, как яркая ткань или шелк, подвижный и живой, в отличие от всего остального на трупе.

– Принеси это сюда, – велит Эмини.

Соголон оборачивается; Сестра Короля сидит, потупив взор. В этом доме действительно многое изменилось, и это ясно им обеим.

– Умоляю, добудь, – молвит Эмини голосом настолько просительным, будто выпрашивает милостыню.

Отчего-то Соголон это трогает – не из жалости, а скорее от изумления. В эти два слова Сестра Короля вкладывает столько сил, сколько у других, наверноё, ушло бы на вращение жернова. В попытке дотянуться до той красной штуковины Соголон чуть не вываливается из окна. Снова поднимается смрад – такой, что щиплет глаза.

Покойница противно склабится ей своими красными зубьями. Оказывается, это вовсе не улыбка, а просто у нее отъедены губы. Нет, так просто ту штуковину не заполучить; разве только подлезть ближе и вырвать из этих мертвых рук. Но где взять сил? На мучительном выдохе Соголон с задачей все же справляется.

– Это ключ, – показывает она свою добычу. – Ключ на красной ленте.

– Что? – вытесняет Эмини, поднимаясь со своего кресла. К окну она подбегает как раз в тот момент, когда Соголон появляется обратно. Принцесса смотрит на ключ, и губы ее мелко дрожат. Лицо искажается страхом, и она медленно отступает, пятясь в угол, будто загнанный зверь. Один раз она даже спотыкается. «Но ведь это всего лишь ключ», – недоумевает Соголон. Или она не видит, что это просто ключ на красной ленте? И ничего больше. Соголон делает шаг к Сестре Короля, а та при этом вскрикивает и убегает.

Ключ на красной ленте вверяется лишь женщинам особого статуса. Им отпирается дверь, куда входят лишь немногие избранные, причем к этому выбору не причастна ни одна из женщин. У Соголон в ушах до сих пор слышны сухие рыдания Эмини, которыми она давится при беге, изредка останавливаясь, чтобы не упасть. Это не на шутку озадачивает, учитывая, что каждое оскорбление, нанесенное до сих пор, эта женщина принимала, смеясь над своим обидчиком. Ее находчивость и острый язык неизменно отбривали и старейшин, и жрецов, и вельмож, и даже ее собственного брата, – а тут вдруг спасовали всего перед каким-то там ключом. Медный и даже не блестящий – вот и всё, что с виду можно про него сказать, а еще увесистый. Соголон прежде никогда такого не видела и не знала, что он собой представляет, пока на кухню для готовки не пришла та вечно улыбчивая служанка. Ее улыбка от уха до уха Соголон так раздражает, что ужас как хочется стряхнуть ее с этих растянутых губ – если надо, то и пощечиной.

– Ты разве не видела, что там снаружи? – хмуро спрашивается она.

– А что там? – знай себе улыбается служанка.

Ну что с ней делать: наорать? Подтащить к окну? Или просто спросить эту долбанутую бестолочь, не чувствует ли она, язви ее, запаха? Хочется сделать и то и другое сразу, и эти мысли зудят мурашками, пока не вспоминается, что ведь этой бабе ни разу не доводилось бывать ни на задней, ни хотя бы на дальней стороне дворца. Что до вони, то она, может, уже исчезла или они к ней обе принюхались, а может, эта двинутая жизнелюбка просто его игнорирует. Временами, правда, бывает, что служанка улыбается как бы через силу: губы растянуты, а сами глаза неулыбчивы, и она скалится как бы впустую. Сейчас она раскатывает тесто, думая испечь на камне хлеб. Соголон в это время выкладывает на стол ключ. Служанка оборачивается со своей всегдашней улыбкой, но та исчезает с ее лица при одном лишь виде этой вещицы.

– А… о… откуда это? – выдыхает она. Заикание, опаска, с какой она отходит от стола, говорят сами за себя. – Как оно к тебе попало?

– Прислали во дворец, – отвечает Соголон.

– О боги, – потрясенно шепчет женщина. – Прислали тебе?

– Нет.

– Уповай на богов. Доверься им. Только боги и могут спасти, по вере твоей.

– Я же говорю: прислали не мне.

– А кому?

– Кому прислали, тот сразу убежал.

– Должна бежать и ты!

– Что значит этот ключ?

– Нет, ты и впрямь из буша.

– Ты сейчас нашла время грубить? Я тебе задаю вопрос.

– Милочка, да если кто-то его получает, то он умрет смертью.

Женщина подходит к окну, всё так же говоря без умолку, но не с Соголон.

– Да, так оно и есть. Всё одно к одному. Она Сестра Короля, а Король, он ведь почти что божество. Так кто же посмеет убить сестру бога, а? Кто?

– Женщина, вразумись.

– Она приговорена к смерти, но никакая рука не может ее убить. Когда мужчине надоедает старая жена, но та не хочет уступать место новой, или когда богатей скрывает незаконнорожденную девочку, или замедленное дитя, или уродца, или оно рождается луноликим. Так вот их засылают туда, девонька, ключ на красной ленте открывает ту дверь. Я слыхала, что тем ключом можно впустить, но выпустить обратно никаким ключом уже нельзя.

– Я вижу, ты из тех, кто своими объяснениями нагоняет лишь больше тумана?

– Скоро придут стражники, чтобы схватить тебя. Клянусь богами, я уповаю, что не заберут и меня тоже.

– Но ведь я ничего не сделала?

– Но ведь ты с ней.

– Ты тоже.

– Доверься богам. Доверься воле их.

– Так куда же ее пошлют?

– В Манту, – отвечает женщина с глазами, полными запредельной жалости.

Ночь все длится. Гигантский крокодил съел половину луны. Соголон вскакивает с постели оттого, что голос, похожий на ее собственный, говорит, что пора. Да, именно сейчас, когда ночь уже старится, но вокруг всё еще темно. Сухая еда засунута в мешок, нож подвешен к поясу. Она хватает кожу с прорезями, чтобы надеть на голову, и тут дверь под ударом слетает с петель. В комнату врываются непонятно кто – мужчины или женщины, – просто все в белом, с щелями для глаз. Соголон пятится к окну, а они рассыпаются вокруг веером. Она чиркает в воздухе ножом, но из темноты по руке бьет посох и вышибает его из ладони. Она отступает к окну, пока не стукается задом о подоконник. Всё это время ее молча теснят. «Им по нраву, когда ты дерешься», – говорила ей служанка. Тому, что ближе, Соголон дает тумака и успевает пнуть еще одного, но тут на нее наваливаются сразу двое, хватая за обе руки, а третий дважды лупит кулаком в живот. Соголон бессильно обвисает на пол. Чужие руки стягивают с ее головы кожаную маску и хватаются за тунику, которая тут же рвется. Руки ей связывают веревкой и тащат по каменному коридору. То, что они никак не отзываются на ее крики, заставляет думать, что они глухи, пока один из них не шлепает ее рукой по губам. Кто-то кряжистый хватает Соголон за талию, взваливает себе на правое плечо и как ни в чем не бывало топает дальше.

Фигуры в белом вытаскивают их с Эмини из дворца; некоторые из них там остаются. И она, и Сестра Короля по дороге силятся высвободиться, извиваются на плечах своих пленителей и пытаются как-то лягнуть ногой, но хода процессии это не замедляет. Эмини ругается на чем свет стоит, пока к ней сзади кто-то не подходит и не затыкает рот кляпом. Еще один приближается к Соголон, но отходит, когда она утихомиривается.

Их подтаскивают к бассейну в форме полумесяца, который еще не до конца наполнен дождями, привязывают к их рукам длинные веревки и кидают в воду. Слышно, как Эмини что-то вопит в кляп. Это единственное, что удерживает от крика саму Соголон. Два белых балахона забредают в бассейн, хватают их за головы и запихивают под воду. Соголон задыхается. Голову ей обхватывает сильная рука, сжимая так крепко, что противиться бесполезно, но она всё равно борется. Цепкая хватка удерживает ее под водой до тех пор, пока она уже не смиряется со своей злой участью; но тут рука вытаскивает ее наружу. Возле бассейна появляются еще двое; они что-то держат в руках.

Узниц вытаскивают на берег; здесь каждую из них один хватает за руки, а по двое – за ноги. Далее белые фигуры натирают их чем-то так сильно, что кажется, будто в темноте на коже проступает кровь. Трут чем-то вроде пористого камня, скребут до тех пор, пока не загорается вся кожа на шее, спине, на ягодицах, которые они бесцеремонно раздвигают; затем наступает черед грудей, локтей и коленей. Два жестких пальца разводят Соголон ку и вбрызгивают туда воду, вначале бдительно всё ощупав.

Причина этой бдительности ясна. У большинства женщин из племен грязевых хижин этот отросточек вырезается перед тем, как девочке исполнилось десять и еще три года. «Убрать мужчину внутри женщины» – так это называется у них. Но в местах, откуда родом Соголон, никому и дела не было до того, кем она вырастет. «В тех местах не все резаные!» – хочется ей крикнуть своим мучителям. После терки пленниц умащают маслами и травами, после чего снова натирают. Удовольствовавшись содеянным, белые балахоны тащат их обратно в бассейн и опять едва не топят.

Затем их, мокрых и голых, тащат обратно в направлении дворца. Милостивцу Квашу Моки хватило доброты не выстроить вдоль дороги весь свой двор любоваться, как этих падших несут обратно. Сестра Короля при этом помалкивает, а Соголон злится – на нее, на них обеих, на тех, кто решил наказать ее за близость к осужденной, а еще на госпожу Комвоно за то, что притащила ее сюда в качестве подарка. Она злится на ветер, который приходит на помощь только тогда, когда всё оборачивается еще хуже. Язви богов! В большом зале принцессиного дворца их обеих облачают в белые одежды, и тогда с ними впервые кто-то заговаривает.

Голос звучит как женский, но это может быть и евнух или просто кто-то молодой. Голос говорит, что теперь, когда они очищены ото всего, они ничто и не должны ничего носить. Но нагота – это тоже не ничто, ибо в ней мы рождаемся и таковыми живем, созидая жизнь, и не бывает двух одинаковых оттенков наготы.

– Но всё ничто одинаково, и поскольку вы обе ничто, то и носить должны цвет ничто – белый.

Они уносят всё – даже кровати; даже баклажку вина, которая припрятана у Эмини. Это производит свой эффект. Впервые Эмини кричит, что она принцесса и Сестра Короля, и что все они будут обезглавлены за то, что содеяли с ней этой ночью, с ней и Соголон. Тот, что похож голосом на евнуха, подходит прямиком к Эмини и отвешивает ей две звучные пощечины.

– Взываю к покорности! – чеканит он.

– Да кто тебе внушил, что ты смеешь мною распоряжаться? Ты думаешь, раз я иду в ваш дурацкий монастырь, значит я монахиня? Меня посылают туда, чтобы убрать от глаз Короля, а не затем, чтобы стать одной из вас!

– Повторять дважды мы не будем.

– А иначе вы меня что, убьете? Гляньте на эту дурищу, которая считает, что раз она моет мне кожу, то смывает мою кровь. Я Дом Акумов! Мои предки повелевают твоими предками!

Балахон-евнух кивает двум другим, и те хватают Эмини. Она вызывающе хохочет, по-прежнему крича, что боги обрушатся на них как океан, за осквернение королевской крови.

– Взываю к покорности. Тому, кто не видит покорности, мы выколем глаза. Тому, кто ее не явит, мы отрежем руки. Тому, кто не слышит ее, мы отрежем уши.

Одна из фигур выкручивает Эмини руку за спину, другая засовывает ей в рот пальцы и раздвигает челюсти, а третья подходит с зажимом. Эмини пытается кричать. Соголон вскидывается, но ее тоже хватают. Принцессе зажимают язык и тянут.

– Тому, кто не взывает о покорности, мы …

Близится фигура с кинжалом. Эмини судорожно борется. Даже в сумраке видны ее полные страдания глаза, и Соголон тоже плачет. Фигура подносит кинжал к губам Эмини, готовясь отрезать язык, но затем останавливается и убирает кинжал в ножны. Эмини отпускают, и она без сил падает на пол, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Соголон, сама не своя, подбегает и прижимается к ней.

– Примирись со своей посмертной жизнью, – говорит балахон-евнух. – Завтра мы отбываем.

Кваш Моки, король сиятельного могущества и не менее сиятельной любви, более склонен к уединению в своих покоях, нежели лицезреть отъезд своей сестры. Ибо, хотя она отправляется в служение богам, он без особого стыда сознает, что спровадить ее в монастырь – это всё равно что проводить ее на тот свет.

«Возрадуйтесь, люди Фасиси! Ибо тот, кто однажды приумножит число богов, разделяет чувства, свойственные мужчинам и женщинам мира сего!» – вещают на площадях, на улицах и с крыш домов королевские окъеаме. Такова истина для народа Фасиси. Увидеться напоследок со своей сестрой Кваш Моки не желает и потому направляет к ней своих близнецов. Своих ибеджи.

– Тетя, значит, теперь, когда ты монахиня, ты бедна? – справляются близнецы.

– В глазах богов мы все бедны. Даже ваш отец.

– Но у нашего отца есть львы и золотая колесница!

– Ну есть.

– Значит, он богат. Он кто-то.

Они уже большенькие и имеют обличье принцев. Раньше они носили что вздумается, то есть не больше, чем свои вихры при полном отсутствии одежды, или что-нибудь, стянутое с других по их приказу. Теперь же на них свободные, ниспадающие черные накидки – такие носил их отец до того, как стал Королем. Согласно традиции, они отпустили длинные волосы.

– А теперь, когда ты монахиня, ты будешь носить пояс верности? – интересуется второй.

– Что? Кто тебе всё это скармливает, мальчик?

– Никто не скармливает. Женщины болтают при дворе и смеются. Им всё равно, услышит кто-то или нет. Они говорят, тебя здесь больше нет, чтобы держать их за языки.

– Что ж. Гадючья яма возвращается к своему шипению. Ты будешь по мне скучать?

– Нет.

В комнату входит Соголон и сразу делает шаг назад, но близнецы ее окликают. Кто из них кто, она отличить так и не может.

– А рабыни монахиням разве полагаются, тетя? – спрашивает один из них.

– Она не рабыня, – отвечает Эмини после некоторой паузы.

Ибеджи смотрятся в той же поре, однако Соголон чувствует себя старше, особенно в этой белой рубахе с длинными рукавами и длиннющей юбке, что раздувается как рыба на любом ветру. На голове у нее повязка, такая белая, что кожа от нее кажется бесцветной. Хотя, может, это несколько скрывает ее от близнецов, которые иначе могли бы ее распознать и расправиться – выпороть, если не убить.

– На такую, как ты, посмотришь и сразу забудешь, – говорит один из них. Соголон с быстрым поклоном в обе стороны поворачивается, чтобы поскорее уйти.

– Эй! Тебя никто не отпускал, – говорит один и направляется к ней.

Соголон смотрит в пол, стараясь не дрожать. Кто это из тех двоих, непонятно. Они оба выше ее, поджаристенькие симпатяжки с неизменно изогнутыми бровями и ядовитыми ухмылками, не сходящими с губ.

– Ты так до сих пор и не поротая, – зловеще шепчет он ей.

Соголон пытается уйти, но ноги не слушаются. Близнец привольно ее оглядывает, после чего возвращается к своему брату. Соголон снова спешит улизнуть туда, откуда пришла.

– Тебя не отпускали, – снова говорит близнец.

– Ступай, Соголон, – подает голос Эмини. – У тебя много дел.

– Отец наш говорит, что ты больше не из королевской семьи, а значит, не можешь и распоряжаться.

Сестра Короля склоняет голову.

– Ах да, – вырывается у нее.

Соголон стоит и бессильно мечтает о своем мешке, ноже и нкиси-нконди, в который надо бы срочно вогнать гвоздь, и не один. Гвоздь для каждой из этих баб в белых балахонах, чтобы все они силой заклятия рассыпались в труху, прожженные молнией, оглушенные громом или ослепленные своей глупостью. Так она и стоит, пока ибеджи не уходят. Стоит до тех пор, пока Эмини, подойдя сзади, не кладет ей на плечи свои руки.

– Эти двое уничтожат королевство еще раньше, чем поубивают друг друга, – говорит она.

Женщина, которая для всех подобна воздуху, может делать как раз то, что воздух – куда угодно проникать, входить в любые помещения, витать где угодно, и никому нет до этого дела. А вот женщина в белом спрятаться не может ни от кого. Мужчины думают: «Вот идет женщина, которая так и напрашивается, чтобы ее совратили, а значит, она уже совращена». Женщина, в свою очередь, полагает, что всю свою пользу как женщина она истратила и подалась в обитель демониц в балахонах, которые руками теребят свои ку и плодят на свет демонят. Дети считают ее призраком, а сыновья Короля – мишенью для стрел.

На подходе к двери библиотеки мимо Соголон проносятся две стрелы. Она шарахается вбок, и тут в дверь попадают еще две. Соголон бежит, а мальчишки, которые обычно прилипалами ходят за принцами-близнецами, со смехом пускаются вдогонку. Один кричит, что жаль, их высочества сегодня в скучливом настроении: дичь-то пошла вон какая крупная! Соголон бежит под акведук, они за ней. Еще одна стрела, а следом дротик пролетают мимо нее и падают в траву. Она рывком оборачивается глянуть на своих преследователей и неожиданно видит, что к ней подскакивает Кеме. Преследователи близятся, но он, крепко расставив ноги, натягивает лук и пускает огневую стрелу. Та втыкается прямо у ног самого рослого, который смотрит вниз и оторопело хихикает. Через секунду огонь перекидывается озорнику на одежду; еще через несколько пламя охватывает весь травяной пятачок, куда сбежались «охотники». Секунда, и все начинают визжать, пытаясь сбить с себя пламя. Двоих, что пытаются дать дёру, охватывают веселые языки огня. Кеме хватает Соголон за руку, и они вместе бегут прочь.

В саду возле лестницы, ведущей к дому Олу, они останавливаются.

– Тебе надо было оставить меня им на расправу.

– Но ты не хотела погибать.

– Откуда тебе знать, чего я хочу.

– Я знаю людей, которые этого хотели, но они на тебя не похожи.

Сейчас он ей просто невыносим. Соголон, дернув плечами, собирается уходить.

Голос Кеме ее останавливает:

– Они похожи на Алайю. Городские власти посадили его на кол.

– Вот как? Но ведь он гриот, а не ведьмак.

– Ведьмы – это те, на кого указывает любой из приверженцев Сангомы.

Говоря это, Кеме первым трогается с места, ожидая, что она пойдет следом.

– Я в провожатых не нуждаюсь, – упрямится Соголон, но он не обращает внимания.

– Чтобы нанизать человека на кол, нужны определенные навыки, даже некое извращенное искусство – знать, как пронзить его так, чтобы он не умирал в течение нескольких дней. На вторую ночь все слышали, как он стонет и плачет. На третью я упросил охранника отвернуться и вонзил ему в сердце нож. Он мне улыбнулся. Он улыбнулся мне, проклятый отступник!

– Алайя не был ведьмаком.

– Он возводил хулу на Короля.

– Раньше ты говорил, что он рассказывает правду.

– Я никогда этого не говорил.

– Тогда выходит, что лгали он или я?

– Так я тоже не говорил.

– Тогда удивительно, кому служит твой рот.

– Почему твой чертов язык всегда обвивает меня змеей? Какая разница, кому я что говорю.

– Первое, на чем мы сходимся.

– Я спас его от страданий.

– Почему нельзя было просто его спасти?

Он смотрит на нее так, словно она произносит что-то дичайшее или глупейшее из всего, что он когда-либо слышал. Тем не менее он всё равно отводит взгляд.

– Сестра Короля мне говорила, что я всегда должна верить своим врагам, – говорит Соголон. – Они единственные, кто никогда не обманет ожиданий.

– Я могу…

– Куда идти, я знаю.

Когда она выходит вперед, он на секунду приостанавливается, но затем следует за ней.

– Они всё расскажут принцам, и те явятся за мной и за тобой, – говорит Соголон через плечо.

– Чтобы принцы рассказали отцу, который повелит всех высечь за охоту на человека? Никто никому ничего не скажет. Ты мне даже не сказала, как ты вообще поживаешь. Может, скажешь, Соголон?

– Ты серьезно? По-твоему, это уместный вопрос? Я хорошо поживаю, стражник. Так, как еще никогда. Всё хорошо настолько, что меня собираются упечь на какой-то безвестный холм, куда никому нет ходу, из-за того, чего я никогда не делала. Ну а как дела у тебя? Так же хорошо, как у меня?

– Поверь, слышать всё это мне очень прискорбно.

– По-твоему, я нуждаюсь в твоей скорби? Тем более что поделать с этим ничего нельзя.

– Соголон.

– Помоги мне бежать.

– Что?

– Что слышал. Помоги мне бежать. Идти в тот монастырь я не могу, понимаешь, Кеме? Никакой вины на мне нет, так почему я должна туда отправляться?

– Я… Таков наш удел, простых смертных.

– Удел быть трусами?

– Я не трус!

– В этой империи трусы все, включая вашего Короля.

– Ты даже не знаешь, что ты сейчас говоришь.

– Я знаю людей, которые не трусливы, и они не похожи на тебя. Они похожи на Алайю.

Это его ошеломляет – настолько, что он покачнулся на месте.

– Если ты сбежишь, то ты только накликаешь за собой погоню. Королю будет всё равно, какую часть от тебя они вернут, даже если просто палец или глаз. Он даже сам, если захочет, может присоединиться к этой охоте. Не превращай себя в предмет их любимой забавы, Соголон. Не надо.

Она умоляюще смотрит ему в глаза:

– Кеме, но ведь ты можешь мне помочь.

– Ты слышишь, что я тебе говорю? Это не люди Кваша Кагара. Этих хлебом не корми, дай только погоняться за беглыми рабами.

– Но ведь я же не рабыня!

Он нервно бросает взгляд влево и вправо: не слышит ли кто. Вроде бы нет: послеполуденная тишина в чести у всего королевского двора.

– Однако ты подневольная, так же как я.

– О боги, у тебя есть сказать мне хоть что-нибудь, кроме призыва сдаться? Я вижу, нет.

Она дарит ему единственно горький смешок.

– Ты теперь божественная сестра. Никто из мужчин не смеет к тебе даже прикасаться, – говорит он.

– У тебя есть какая-то иная цель меня видеть, кроме как бередить все чувства подряд?

– Поверь, я не пытаюсь причинить тебе страдание.

Из-под туники он вытаскивает нечто, завернутое в полотно, и, воровато оглядевшись, протягивает ей.

– На, возьми.

– Что это, и зачем?

– Не открывай. Потом, у себя.

– Ничего я у тебя не возьму.

– Это кинжал.

– Что? Тебе что-то известно?

– Ничего. Просто дороги коварны, а уж люди подавно.

– Нас каждое утро обыскивают. Где я его, по-твоему, спрячу?

– Ехать в Манту без защиты, Соголон, крайне опрометчиво. Придумай что-нибудь.

– Ты глухой? Я говорю, нас обыскивают каждый день. Бывает, что и не по разу.

– Тогда спрячь там, где проверять не будут.

– Там тоже проверяют.

– Я говорю, спрячь там, где не будут проверять, и всё.

– Этот чертов нож мне не нужен. Если хочешь мне помочь, то скажи им, что хочешь, чтобы я стала твоей второй женой.

– Что? Да нет, уже слишком поздно.

– Поздно для кого?

– Соголон, что ты имеешь в виду?

– Я говорю, возьми меня себе второй женой или третьей, или кем угодно еще.

– Я не могу…

Она делает к нему шаг, и он отступает.

– Ты весь из того, чего ты не можешь. Целый день я жду, когда сможешь хоть что-нибудь.

– Соголон.

– Я хорошо управляюсь со всеми женскими делами. Я уже не девочка.

– То есть как? В смысле, что?

– Ты думал, я не вижу, как ты на меня пялишься? Каждый раз, когда я оборачиваюсь на тебя посмотреть, ты смотришь на меня первым. Скажи им, что ты находишь меня подходящей и хочешь взять в жены. Скажи.

– Это не будет иметь никакого значения…

Соголон подступает еще на шаг. Кеме больше не отодвигается.

– Скажи им. Ты думаешь, я не умею делать то, что надо от жен? У тебя уже есть сучка, чтобы готовить и убирать; я могу дать тебе кое-что другое. Перестань искать во мне маленькую девочку, ее больше нет. Женщина, которую ты жаждешь, прямо перед тобой.

Она подступает, почти прижимаясь к его груди.