Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

– Мне известно про десять и девять дверей, – говорю я.

– И ни одна из них не выводит тебя к нему. При таком темпе Аеси либо найдет его первым, либо будет рядом, когда это сделаешь ты, и выхватит его.

– Этот парень знает свою важность, – кивает Мосси на Следопыта.

– Этот парень знает себе цену, – поправляет Следопыт. – И может найти этого мальчика; твоя дверь это лишь ускорит.

– И этот судеец с тобой.

– Мосси сам по себе. Мы прошли долгий путь, Соголон. Дольше, чем я когда-либо продвигался на лжи и недомолвках, но что-то во всей этой истории… Нет, дело не в ней. Что-то в тебе и этой рыбине, выдающей свои байки строго по меркам, каждому от сих до сих, и стало причиной, по которой я здесь. А теперь это единственная причина, по которой я ухожу, – молвит Следопыт и поворачивается уходить.

Мосси делает шаг следом, но приостанавливается.

– Ну ведь так, разве нет? В этом и дело. Ты всё ждешь, чтобы мы сами свели всё воедино, как будто мы детишки, – говорит он.

– Тогда я буду матерью. Ну-ка, симпатяга, прочти ту строку еще раз.

– «Памятуя о боге-палаче, ибо он помечает убийцу королей».

– А ну-ка!

Я смотрю на них. Похоже, они не уловили, и это уже не похоже на игру.

– Всё равно звучит так, будто этот ваш дитятя – предсказанный убийца, который убьет Короля, что является государственной изменой, – хмурится Мосси.

– Нет. «Убийца королей» подразумевает убийцу порочного рода, отвергнутого богами и находящегося под влиянием полубога, черпающего свою силу от других богов. Сейчас у меня нет времени всё это разъяснять, но это то, что вам нужно усвоить. Мальчик здесь не для того, чтобы убить Короля.

Нависает тишина. «Если ты действительно хочешь привести их туда, – звучит голос, похожий на мой, – иди дорогой, по которой нет возврата».

– Он, этот маленький мальчик, и есть Король, – роняю я.

Оба отшатываются, словно опьяненные этим внезапным откровением. Я велю им сесть, потому как день только начинается, и ведаю им про Кваша Дару и принцессу Лиссисоло; об убийствах, изгнании и заговоре тайной помолвки с целью произвести еще одного наследника; о том, как мы прячем младенца, а затем теряем и его, и Басу Фумангуру. Уже близится вечер, когда я заканчиваю.

– Почему было не рассказать нам об этом с самого начала?

– Вы все отрабатываете плату. Убить его может стоить дороже, чем спасти.

– Единственная среди нас настоящая убийца – это ты, Лунная Ведьма, – кидает Следопыт.

Я ничего не отвечаю.

– Почему же этими дверями не воспользуется Аеси? – недоумевает Мосси.

– Это вопрос тому, кто делится с ним секретами.

– Надо же: из болванов в изменники, и всего за один день, – поводит головой Следопыт. – От такой скорости у меня просто башка кругом. Между тем вы доверили принца женщине, которая продала его при первой же возможности. Тут даже изменников искать не надо.

– Наверняка это дело рук ее муженька. А Бунши, дуреха, всем передоверилась.

– Но у кого мальчик? – растерянно спрашивает Мосси.

– Между прочим, здесь среди вас есть один, кого не трогают королевские интриги, – раздается голос Икеде, который входит в комнату. – Даже ты, Соголон, забываешь, что для спасения мальчика от Аеси нужно сначала спасти его от тех, кто пьет кровь. К тому же он, возможно, и не захочет, чтобы его спасали.

– Я знаю, что они используют десять и девять дверей; еще одна вещь, о которой эта ведьма умалчивала.

– Умалчивала Бунши, – пытаюсь возразить я.

– Не важно.

– Что-то у меня в голове уже путаница из всех этих королей, принцесс и заговоров. Кто в вампирской стае сейчас? – нетерпеливо спрашивает Мосси.

– По имени можно назвать двоих: Элоко, травяные демоны. Но они слишком дикие, чтобы стоять во главе, и слишком глупы. А еще среди них Импундулу, – говорю я.

– Птица-молния? – пораженно шепчет старик. – Надеюсь, вы уже нашли его ведьму?

– У этого хозяйки нет.

– О боги неба, кого вы навлекаете на нас? Повелители неба, это же Ишологу!

Ругнувшись себе под нос, Икеде направляется к окну. Плечи его согнуты словно под тяжестью; тяжесть нависает и в комнате.

– Птица-молния, птица-молния, – глухо бормочет он, – женщина, остерегайся птицы-молнии.

– Ты даруешь нам песню, брат? – спрашиваю я, на что он хмурится.

– Я говорю о птице-молнии, – отмахивается Икеде. – А остальное пустая болтовня.

– А говоришь ты так, будто сейчас споешь, – замечаю я.

– Век песен давно иссяк, Соголон. Певцы песен больше не поют.

– Только потому, что ты не записываешь деяний, не означает, что ты перестаешь петь. Как ты сохраняешь в памяти то, что мир велит тебе забыть?

– Может, я и сам хочу забыть! Ты никогда не думала об этом?

– Южные гриоты глаголят правду о короне еще со времен Кагара, если не раньше. Если б не вы, мы бы и не знали, что Король должен происходить от Сестры, а не от брата. Если б не вы, сохранившие память, никого из нас не было бы сейчас в этой комнате. Если б не вы, что уж…

Икеде кивает, зная, что меня не унять.

– Южные гриоты пошли путем ведьм, Соголон. Ты знаешь, что я имею ввиду.

– Кваш Адуваре, дед нынешнего Короля. Его солдаты обнаружили шестерых из нас. Он казнил их всех, тот король. Ты хочешь знать, была ли их смерть быстрой? По глазам вижу, что нет, вот и верно. Соголон, а ты помнишь Бабуту? Может, ты его никогда и не знала. Бабута, сын Бабуты. Однажды вечером он пришел туда, где собрались шестеро из нас, с тяжелыми связками воззваний на груди. «Довольно прятаться по пещерам без всякой вины! Мы поем правдивую историю королей!» Он тогда прочел одно длинное стихотворение о назначении истины, которое я не запомнил. Бабута сказал, что знает при дворе Кваша Адуваре человека, который служит Королю, но верен истине. Человек, мол, тот говорит, что Король прознал о нас, потому что у него всюду появились лазутчики на земле и голуби в небе. Так что соберитесь, гриоты, и отправляйтесь в Конгор, дабы жить там без опаски среди книг в Архивной палате, ибо минула эпоха голоса, и настала эпоха слов. Слов на камне, слов на пергаменте, слов на ткани; слово, которое даже больше, чем письмена, потому что слово вызывает звук во рту. Пусть в Конгоре пишущие да сохранят слово изустное, и таким образом гриот свое отживет, но слово никогда. Он подал это нам как замечательное откровение. Укрытие, по крайней мере для южных гриотов, чье единственное преступление в том, что мы говорим правду власти. «Мы больше не будем жить как собаки», – вот что сказал Бабута. Внемли этому, ибо он сказал еще и вот что: когда голубь приземлится у входа в эту пещеру, через два дня вечером возьми записку с его правой лапки и следуй туда, куда она укажет. Ты знаешь, кому тот голубь служил? Соголон знает. Бабута выполнил всё указанное с великим тщанием, но ничто из этого не удержало его от величайшей глупости. Я сказал ему: «Вспомни песни своих отцов. Людям при королевском дворе может доверять только глупец». Он же сказал: «Иди и вылижи у дикой собаки за то, что назвал меня глупцом, и уходи, если не хочешь остаться». Я ушел. Тех людей больше не видел никто и никогда. То же самое произошло почти в каждой другой пещере. Так перевелись южные гриоты. Остался один я.

– Ты не последний.

– Я последний из тех, кого видишь ты.

– День уже убегает, старик. Расскажи им о птице-молнии, и кто с ним путешествует.

– Ты же видела, как там у них.

– Ты тоже.

– Да язви ж богов, хоть кто-нибудь из вас поведает нам эту быль? – теряет терпение Мосси. Он уже даже прилег, по-собачьи наклонив голову, весь в готовности слушать историю.

Гриот присаживается на табурет и начинает:

– Дурная весть пришла с запада, две четверти луны назад. Из деревни возле Красного озера.

– Последнее, что я слышала, это что они отправились с Колдовских Гор в сторону Нигики. Они уже перешли реку? – спрашиваю я.

– Это то, что донес говорящий барабан. В деревне над Кровавым Болотом, но пониже Красного озера люди наткнулись на хижину. Вокруг хижины смердит смертью, но мерзость исходит от дохлых коров и коз, а не от людей, которые, однако, тоже мертвы: рыбак, его первая и вторая жены и трое их сыновей, но ни один из них не испускает гнилостного запаха, ничего подобного даже близко. Как описать зрелище, странное даже для богов? Их кожа как древесная кора, вся кровь, плоть и жизненные соки кем-то высосаны. У первой и второй жен вскрыта грудная клетка и вырвано сердце, но по времени не раньше, чем кто-то покусал им всю шею и оставил свое мертвое семя, чтобы оно разлагалось внутри их. А ты еще говоришь, что он не подчиняется никакой ведьме.

– Именно, – подчеркиваю я.

– Ишологу, красивейший из мужчин: кожа белая как глина, белее, чем у этого, но тоже симпатичный, как он, – говорит Икеде, глядя на Мосси.

– Ayet bu ajijiyat kanon, – произносит Мосси. Мои глаза распахиваются прежде, чем я успеваю изобразить удивление.

– Ослепительно-белая птица, красы, конечно, необычайной, но недоброй. Он даже более злой, чем люди могут себе представить, а уж Ишологу и подавно. Из-за того, что он прекрасен и в белом облачении под стать своей коже, женщины думают, что могут к нему свободно подойти, и тут Ишологу, едва войдя в комнату, поражает им разум. Он распахивает свое облачение, которое на самом деле не мантия и не накидка, а крылья, под которыми нет никаких одежд, и женщин он заставляет проделывать то, что они делать бы не стали, а также и мужчин, когда он чувствует такое желание. Большинство он убивает, некоторых оставляет, но они уже не живые, а как бы живые мертвецы с молнией, пробегающей по телу там, где раньше текла кровь. Я слышал, что он преобразовывает и людей. Так что трепещите, когда подходите к птице-молнии, ибо, заподозрив неладное, она обращается в нечто огромное и свирепое, а когда взмахивает крыльями, издает гром, который сотрясает землю, оглушает и разрушает целые дома, и испускает молнии, от которых кровь воспламеняется, сжигая человека дотла.

Вот как это было в Нигики. Жаркая ночь. Представьте себе в комнате мужчину и женщину, с тучей мух над постельным ковриком. Заходит красавец – шея длинная, волосы черные, глаза яркие, губы толстые. Эта комната ему непомерно мала. Он склабится на тучу мух и степенно кивает женщине, которая как есть голая, с кровоточащим плечом, подступает к нему. Глаза ее выходят из орбит, а губы безудержно дрожат. Она вся мокра. Она идет к нему, прижав руки к бокам, переступая через собственную одежду и сорго, рассыпанный из разбившейся миски. Она подходит вплотную, и ее кровь всё еще у него во рту.

Одной рукой он хватает ее за шею, а другой ощупывает живот в поисках признаков ребенка. Изо рта и до самого подбородка у него вырастают собачьи клыки. Его пальцы грубо шарят у нее между ног, но ей всё нипочем. Своим средним пальцем Импундулу тычет женщине в грудь, и коготь из пальца ее пропарывает. Оттуда, приливая, брызжет кровь, а он вскрывает женщине грудную клетку и ищет сердце. Травяному троллю Элоко на сердце наплевать. Он охотится только в одиночку или со своими сородичами, но с той поры, как Король пожег его лес, чтобы посадить табак и просо, он примыкает к кому угодно.

Не знаю, двое их там или просто один упоминается дважды, а затем представьте себе: туча мух, жужжащий их рой, разжиревший от крови. Мухи на мгновение отлетают в сторону, и на коврике становится виден мальчик, весь как есть в оспинах. Из их дырочек вылезают червячки – десять, десятки их, сотни, – выскакивают из кожи, расправляют крылышки и разлетаются. Глаза мальчика широко открыты, его кровь капает на коврик, тоже покрытый мухами. Они кусают, хлопотливо роются, сосут. Рот ребенка приоткрывается, и из него вырывается стон. Этот мальчик – сплошное осиное гнездо.

– Неужели Адзе? – удивляюсь я. – Ты хочешь сказать, что с ними странствует и он? Ведь адзе вроде как предпочитают холодные края?

– Времена меняются. Кто-то должен был занять место Обайифо. Вот что происходит, когда Импундулу высасывает всю кровь, но останавливается прежде, чем высосать жизнь. В женщину он мечет молнии, которые сводят ее с ума. Судьи вытянули всё это из ее уст, но она не гриот, чтобы слагать стихи. Там были те трое, и еще двое, и еще один. Вот о чем я рассказываю: они действуют сообща, но ведет их всех именно Ишологу. А затем еще этот мальчик.

– Что мальчик? – настораживаюсь я.

– Не валяй дурака, чтобы поймать мудрого. Ты же знаешь, мальчика они использовали, чтобы проникнуть в дом женщины.

– Мальчика они принуждают, – говорю я.

– Ты сейчас рассуждаешь как водяная фея. Возможно, это тоже, но и вот еще что. Он нагнал их через день или два дня, поскольку к тому времени смрад от гниющих тел, которые Ишологу не высосал, был для него приятен. У него был брат, покуда его кто-то не убил в Колдовских Горах.

Следопыт украдкой отводит глаза, после чего снова смотрит как ни в чем не бывало.

– Силой ли, по собственному выбору, не важно. Конечно же, они используют мальчика в качестве приманки, – говорит Икеде.

– Возражений от меня ты не услышишь, – говорю я.

– А сам мальчик отсутствовал три года? – уточняет Мосси.

– Да.

Все в комнате знают, какие слова последуют за этим, поэтому никто их не произносит.

– Откуда им известно о десяти и девяти дверях и как они ими пользуются? – задает вопрос Мосси.

– Надобно их спросить. Один из тех кровососов наверняка сангомин, во всяком случае бывший, – говорю я.

– Женщина, ты действительно утомительна, – вздыхает Следопыт.

– Глупцы, мы теряем время, – говорит всем нам старик и достает из сундука какой-то толстый пергамент.

– О нет, слишком уж много для одного дня. Покажешь нам сегодня вечером, – говорю я.

Мы выходим до того, как гриот возразит. Только тут я замечаю, что не выходит Якву. Потому что он давно ушел.

Этот старикан, чертов гриот. Он не только знает о десяти и девяти дверях, но и нанес их на карту. Следопыт карты прежде никогда не видел, зато Мосси, прибывший сюда морем, смотрит на нее как околдованный.

– Я думал, что эти земли не изведаны, – произносит он, а затем любопытствует, нарисованы ли они мастерами с Востока. Икеде спрашивает, уж не думает ли он, что рисовать умеют только люди цвета песка, что префекта слегка смиряет.

– Они у тебя отмечены красным – по какой науке? – интересуюсь я.

– Математика и измерительное искусство. Никто не путешествует дольше, чем один переворот песочных часов в четыре луны, если только он не перемещается как боги или не задействует все десять и девять дверей.

– Значит, это они, – произношу я. – А все или нет?

– Все, что мы знаем. Но их может быть и больше. Возможно, где-нибудь на юге.

– Что еще мы о них знаем?

– Ты и так знаешь много.

– Да я не о том, старик.

– Хм, – с лукавинкой усмехается он. – Известно и кое-что еще. Ступая в дверь, ты можешь проходить через нее сколько угодно раз, но не можешь ступать по своим стопам обратно, пока не ступишь во все двери. Так что если эти вампиры останавливаются где-то от пяти до восьми дней, то полный цикл они совершают примерно три раза за год. Где-то так.

– А что произойдет, если я вернусь в Архивную палату? – спрашивает Следопыт.

– Ее больше нет, – напоминает Мосси.

– Но дверь всё еще стоит. Или если я вернусь в Темноземье?

– Мы не знаем. Никто из выживших об этом не рассказывал, – говорит Икеде. – Эти порталы они, должно быть, используют уже года два. В Архивной палате есть бумаги, в которых говорится, что и дольше.

– Не «есть», а «были», – поправляю я.

– Их почти невозможно отследить, даже если знать, что они действуют по лекалу. Некоторые места жертвами богаты, другие нет, а кое-где им сопротивляются. Но они идут прежним курсом до тех пор, пока странствие не завершится, а затем возвращаются обратно. Вот почему я всякий раз рисую линию со стрелками на двух концах. Стало быть, они убивают ночью; уничтожают только один дом, реже два, иногда три или четыре – все убийства, которые им по силам совершить за семь или восемь дней, – а затем исчезают, прежде чем появится какой-либо реальный след.

Следопыт указывает на карту и говорит:

– Если бы я двигался из Темноземья в Конгор, то здесь, где от Миту недалеко до Долинго, мне пришлось бы идти через Увакадишу, если нужно подкормиться, или же прямиком на юг, в Нигики. Если они движутся в обратном направлении, а последнее, что мы о них слышали, произошло к северу от Нигики, даже севернее реки Кеджере, то они направились в сторону…

– Долинго, – отвечает Мосси, прижимая палец к карте. – К Долинго.

Двадцать пять

– Похоже, она просто села на твою лошадь и ускакала, – озадаченно сообщает мне Икеде.

– Не суетись. Далеко не уедет, – успокаиваю я.

На момент моего ухода он всё так и смотрит на свою кору, а я завидую, что, как бы сильно Икеде ни отмежевался от своего прошлого, он всё еще может смотреть на него как на нечто цельное, в отличие от меня. Я знаю, что это несправедливо; что он смотрит только на символ гриотства, который для него значит больше, и этот вес всё еще тяжел, но по крайней мере, когда он смотрит на прожитое, он его помнит. Я же, глядя на свое прошлое, вспоминаю его только по чьим-то рассказам и не знаю, сколько из того, что расцветает в моей голове, является воспоминанием или фантазией.

За моим отъездом смотрит О’го, который приноровился спать на крыше. Я иду по следам копыт, немного спускаюсь по дороге, после чего сворачиваю на каменистый буш. Да, вокруг ночь, но полная темнота в этих краях не наступает никогда. Первой я замечаю лошадь. В каких-то двадцати шагах впереди на грязи сидит Якву и потирает синяк на колене. Я знаю, что мое приближение он слышит, но не утруждается пошевелиться.

– Изобретательна, сука, чертовски изобретательна.

– Не притворяйся, что знаешь смысл этого слова, – говорю я.

– Я б сказал, что мог бы тебя убить, но теперь мы оба видим, что этому не сбыться.

Итак, насчет заклятия, которое я велела той ведьме наложить на девушку. Мое желание мы с ведьмой обсуждали на древнем северном наречии, которое, я знаю, Якву неизвестно – на случай, если он будет бдить и подслушивать. Те чары были наложены на девушку и на веревочку, которую я превратила в ножной браслет, ведь девушки все, как одна, любят моду. Якву мода не заботит, поэтому браслет он с лодыжки не снял. Не помню точно, на какое расстояние она может убегать, отъезжать или заплывать, но если отдалится чересчур далеко в быстром темпе, то врежется в невидимую стену, которая существует только для нее. Я хохочу, представляя картину, как Якву на моей лошади скачет галопом прочь и вдруг натыкается на неодолимую, невидимую преграду. Лошади хоть бы что, а он с нее шлепается. Я всё еще смеюсь, когда он вскакивает и в бешенстве кидается ко мне:

– Гребаное отродье из джунглей!

Он всё еще выкрикивает проклятия, когда мой ветер – не ветер – подкидывает его в небо и оставляет там кружиться кубарем. Мне приходит в голову его приподнять, чтобы он взвился еще выше, сбивая с толку птиц, которые теперь находятся под ним. Есть искушение подбросить его так высоко, чтобы у него нос покрылся инеем, но тут я вспоминаю, что нос этот не его. Ближе к земле Якву похож на разъяренную кошку, пытающуюся почесаться.

– Вреда мне ты не причинишь, – говорю ему я.

– Ты видишь, как смотрит на меня этот О’го? Он убьет это тело одним мизинцем.

– И куда ты пойдешь после этого, дуралей? Бесплотный блуждающий дух; на таких знаешь сколько охотников?

– Ты этого не знаешь.

– Ну так попробуй убедиться сам. Кроме того, О’го прикоснуться к ней не может. От насилия она защищена тем, что не чувствует боли и удовольствия. Так что давай пробуй. Попробуй трахнуть себя и посмотри, что произойдет с твоим пальцем.

Я отпускаю, и он с грохотом ударяется оземь, но тут же вскакивает на ноги, проворно как кошка. Весь ощетиненный, словно собираясь напасть, однако не решается и стоит, постепенно распрямляясь.

– Я знаю, что значит «изобретательный».

– Теперь я это наконец вижу.

– Так чего тебе надо?

Мы возвращаемся среди дня, и тут я вижу, что Следопыт выглядит обеспокоенным, но, завидев меня, тотчас это скрывает.

– Твоя девчонка назвала Сад-О’го простаком, – хмурится он.

– Ну так пусть перестанет им быть, – отвечаю я.

У меня к О’го нет ни добрых, ни дурных чувств, но я не позволю этому задаваке с двумя топориками затевать со мной возню.

– Я ничего не имею против великана, но, может, он оставит Венин в покое?

– Не называй его великаном.

Я знаю, что больше нам обсуждать нечего, поэтому ухожу, не кивнув, но тут он мне вслед говорит:

– Твой старик, он пел.

– Да ну! Лжешь.

– Лгать мне нет смысла. Бояться тоже.

– Это тот же самый человек, который лишь сегодня утром отказывался петь?

– Я не ослышался, – говорит Следопыт надменно.

– Он не пел уже тридцать лет, может, и больше, и вдруг запел перед тобой?

– Правда, он сидел ко мне спиной.

– Молчун-гриот просто так рта не раскрывает.

– Может, он не хотел, чтобы его слышала ты.

– Или пел о тебе.

Мои слова его задевают, и он не успевает это скрыть.

– Ну а как же. О моем ничтожестве.

– Гриот никогда не будет объяснять песню; может только повторять, возможно, с каким-нибудь новым оттенком, иначе это будет обман слуха, мешающий понять вложенный смысл. Он пел что-нибудь о Короле?

– Нет.

– О мальчике?

– Скажешь тоже.

– Тогда, наверное, о любви, – предполагаю я.

– Там никто никого не любит, – отрицает Следопыт, и тут меня пронизывает безмерная грусть насчет этого юнца, который не понимает, что он всё еще просто мальчик.

И у Икеде когда-то была любовь. Когда до отца Кваша Дары доходит, что у него получится изловить всех южных гриотов, и таким образом ему не пресечь крамольных песен о королях, он вынашивает новый план. Должно быть, это наущение исходит от Аеси, что, дескать, для уничтожения человека не обязательно его убивать. Как раз тогда в реках и начинают вылавливать жен и детей с отрубленными головами.

На следующее утро мы просыпаемся от плача О’го и видим возле дома мертвого Икеде. Он скинулся с крыши. Мы со Следопытом предаем тело земле, берем лошадь гриота, и все отправляемся в путь.

Долинго. Мы добираемся туда с наступлением темноты, спустя полтора дня пути. Никто не замечает деревьев, даже находясь уже прямо под ними, пока я не велю всем взглянуть наверх. Я делаю вид, что для меня зрелище не внове, хотя не бывает так, чтобы, забредя к Долинго, у человека не замерло дыхание от ощущения чуда. Двигаясь с юга, мы вначале добираемся до трехзубого древа Мкололо – центра великой цитадели, залов правительства и дворца Королевы. Сверху к нам опускается платформа, и вслед за Следопытом все бдительно достают оружие.

– Уберите, – говорю всем я. – Долингонцы способны выигрывать бои без всяких мечей и копий, – говорю я.

– Что это за место? – потрясенно озирается Мосси.

– Кажется, Долинго, – гадает Следопыт.

– Я никогда не видел такого великолепия. Здесь живут боги? Это обитель богов? – сыплет вопросами Мосси.

– Это средоточие белой науки и черной математики, – говорю я, но он еще больше хмурит брови. О’го, кажется, прежде здесь бывал; он со знанием дела ступает на платформу еще до того, как та касается земли. Мосси и Следопыт перед подъемом спешиваются, но Якву остается в седле. Я смотрю на лицо Мосси и вижу, что на такую высоту он не поднимался никогда в жизни. Он родом из тех мест, где веруют в единого бога и что этот бог живет на небесах. Скрежет шестеренок и колес мне помнится, а вот вид веревок я выталкиваю из головы, силясь забыть. Они видят это так же, как и я. Портрет с профилем королевы с королевским геле, занимающий шесть этажей, всё еще не завершен, что удивительно, учитывая нрав этой властительницы. Когда платформа выравнивается, Следопыт вынужден подтолкнуть Мосси, чтобы тот двигался.

– Это Мкололо, первое дерево и трон Королевы, – говорит Сад-О’го ровно в тот момент, когда то же самое произносит резкий призрачный голос.

– Сад-О’го, а ты когда здесь успел побывать? – интересуюсь я.

– Два года назад. Долингонцы за бои платят большие деньги.

Бои. Я не могу даже вспомнить, когда в последний раз думала о боях, не говоря уже о том, чтобы их видеть.

А уж тем более – биться самой.

– Нам надо бы как-нибудь поговорить об этом еще раз, – произношу я, а он кивает.

В последний раз, стоя рядом с этой рекой, я в нее упала. Многое из этого – широкий каменный мост, прямая дорога, исчезающая в конце; даже те места, где река течет вверх, у меня основательно стерлось из памяти: в Долинго слишком много всего, что следует запомнить. В основном я лишь наблюдаю, как потрясены те, кто со мной. На таких высотах мы кажемся похожими на букашек. В дверь нас пропускают двое часовых в зеленых доспехах до самого носа. Все мои спутники, включая Якву, снова тянутся к своему оружию.

– Не оскорбляйте гостеприимство Королевы, – указываю им я.

Я четко помню, что двор Долинго – зрелище, бесспорно, грандиозное в своем величии.

Женщины, мужчины и звери в качестве придворных. Множество лысых мужчин в дорогих шерстяных одеждах, множество женщин с башнями из тканей на головах, оборотни из львов, леопардов и гиен. Могучие стражники с церемониальными мечами и копьями, которые в нейтральном Долинго явно никто не пустит в ход. Следопыт оглядывает золотые столбы с таким же благоговением, как Мосси и Венин всё остальное. Так много всего, на что взираешь с трепетом, что не сразу становится заметна и сама Королева. Но Королеву Долинго вниманием ни в коем случае не обойти, уж она об этом позаботится. Примостившаяся на голове золотая птица – само собой, ее корона; золотые точки на веках и губах, хмурое и привычно равнодушное ко всему лицо владычицы, которое слышала всё, что только можно услышать; надменно высокий рост; золото, струящееся по швам ее платья, из-за чего кажется, что металл выливается из нее самой. Эта царственная особа больше стоит, чем сидит, уперев руки в бедра и глядя сверху вниз с высоко поднятым подбородком.

– Соголон? Вот так сюрприз. Когда стража донесла, кто приближается, я решила, что это может быть только Лунная Ведьма. Никаких преград между нашей встречей. Путешествие, должно быть, изрядно вас утомило. Сначала вы отдохнете, а уж затем мы обо всем поговорим, – произносит она.

– У нас неотложное дело, – выговариваю я.

Она меня перебивает:

– Дела государственной важности обременяют меня. Ступайте и вкусите плодов нашей величайшей заботы, – милостиво говорит она, и к нам уже направляются два толстяка в одеяниях до пола.

– Что может быть лучше блаженно расслабляющей ванны, да или нет? А также изысканных кушаний, нет или да? Конечно же да! – услужливо лопочут они.

– О великая! Памятуй, что наше дело срочно до чрезвычайности! – восклицаю я. – Срочно – это то, что я считаю действительно срочным.

Позже, тем же вечером, меня снова вызывают ко двору. Сейчас рядом с ней сидит и стоит лишь около трети ее людей – советники, чиновники и четверо часовых по углам тронного зала.

– Воин с конской гривой, я еще никогда не видела такой кожи. Это какая-то болезнь?

– Так выглядит большинство людей, живущих за морем, ваше величество.

– Неужели? Как жутко и как восхитительно! Сядь, – говорит она, по обыкновению оставаясь стоять. Двое мужчин подкладывают под меня табурет и толкают, чтобы я села.

– А где Сестра Короля? Где моя Лиссисоло? – спрашивает Королева.

– Ваше предположение совпадает с моим, великая. Известия я получаю только от Бунши, но и их уже несколько дней не поступало.

– Значит, после всех хлопот с рождением наследника и бог весть каким варварским способом они теряют мальчика? Я хочу выслушать эту историю.

Скорее всего, она ее уже знает, но я терпеливо пересказываю ей всё, что мне известно.

– И она доверила это решение водяной фее.

– Она выбрала женщину, преданную делу, великая. Но с мужем дело обстоит иначе.

– Нет. Она выбрала не женщину, преданную делу, а женщину, преданную ей. Эти существа считают себя божествами, в то время как быть богами не хочет никто. Я не жду преданности, Соголон. Я принуждаю к повиновению, это проще. Но, учитывая, как недолго длилось наше с Лиссисоло сестринство, я удивлена, что ты здесь. Как она обретается там, в Мверу?

– На этот вопрос может дать ответ лишь она единственная.

Я удивлена ее удивлению, но пока не знаю, является ли это одной из ее игр; то, что игра уже началась, сомнения нет, и остается только продолжать.

– Бо€льшую часть этого я уже изложила вам в записке, Королева.

– Записке? Я не помню никакой записки.

«Конечно, ты этого не знаешь», – думаю я, но вслух не говорю. К чему беспокоить монаршую голову вопросом, достойным уровня советников?

– Где-то в Долинго они нашли портал. Мы считаем, что они пользуются им в течение многих лет.

– Кто?

– Кто пользуется?

– Кто такие «они»?

– Импунд… Ишологу и его товарищи. Вампиры, если угодно. Они странствуют вместе с мальчиком. Мы думаем, что они используют его как приманку.

– Какая жуткая удача, не правда ли? Сбежать от одной шайки монстров, чтобы каким-то образом угодить в другую?

– Эта дорога опасная, – говорю я, хотя на самом деле не знаю. Всё-таки здесь чего-то недостает, и мне неизвестно, узнаю ли я это когда-нибудь. Но мы с ней мыслим примерно одинаково: что-то во всем этом одновременно и слишком гладко и слишком неправильно.

– Ты теперь полагаешь, что шайка кровососов с малышом уже находится на пути сюда, в Долинго? И что они уже бывали здесь раньше?

Какой-то вздор. Мертвые в Долинго так просто не исчезают. Есть записи, свидетельства. Требования. Обязательства. Даже мертвого писца здесь непременно хватятся.

– Им хватает ума не оставлять заметных следов, великая. Так что, возможно, в Долинго они не убивают, а лишь используют его для прохода. Или убивают рабов.

– Рабов у нас нет.

Я знаю, она видит, как я моргаю, сгоняя этим хмурость со своего лица.

– У них есть сила внушения, позволяющая становиться невидимыми, – высказываю я предположение.

Рабство в Долинго полностью искоренили. Долингонцы просто не понимают, как можно воспринимать убийство рабов как смерть. Королева оборачивается к своим советникам, но вид у них такой же непроницаемый, как и у нее. То, что здесь может произойти нечто столь зловещее и без ее ведома, заставляет ее злиться, а их – бояться. По ее лицу уже видно, что кто-то должен будет поплатиться за такое невежество. О десяти и девяти дверях я решаю ей не рассказывать, хотя мне ничего не станет, если она ими воспользуется. «Но если тебе это ничего, то почему бы и не рассказать?» – раздражая меня, произносит голос, похожий на мой.

– Об этом портале я узна€ю больше, – говорит она.

– Это в Долинго, но не в цитадели. В трех днях езды верхом.

Я излагаю ей всё, что мне известно о десяти и девяти дверях. Сначала она обещает на рассвете выпороть всех своих советников и ученых, потому что они должны быть великим кладезем знаний, а оказываются невеждами. Я хочу сказать, что, по слухам, те двери являются путями богов, но долингонцы в богах не нуждаются, так что откуда им знать, но сдерживаюсь. Эта Королева ведет себя еще более странно, чем при прошлой нашей встрече.