Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

Тут она цепляется за что-то пальцем ноги и падает. Крик вырывается из горла прежде, чем она успевает спохватиться, и при падении она с хрустом проламывает какие-то ветки. Рассчитывая сейчас очутиться в грязи, Соголон крепко зажмуривается, но падения не происходит. Даже медленного; никто так не падает, когда земля жаждет тебя принять. Может, она уже упала, и настолько сильно, что потеряла чувствительность? Или падение могло ее отключить, и она сейчас лежит в джунглях сна? Однако вот оно ее лицо, до сих пор сморщено, а глаза всё еще закрыты.

Они открываются всё в ту же темень, где мокрые папоротники касаются ее лица. По крайней мере, Соголон различает листья и слышит ночных насекомых. Чувствуется даже запах влажной грязи. Но непонятно, отчего она не чувствует ни боли от падения, ни слякотных ошметков на лице или во рту, ни твердости земли. Она зажмуривает глаза, затем снова открывает – вот она, вся как есть, лежит почти плашмя в вершке от земли, но не касается ее. Соголон задыхается, но не от страха, а от изумления, когда чувствует, что полы ее одежды свободно свисают. Пошевелив пальцами ног, она обнаруживает, что висит, легонько покачиваясь в воздухе.

Соголон протягивает руки, и кончики папоротников щекочут ей пальцы, но затем перестают касаться кожи. Она взмывает – выше кустов, выше папоротников, выше деревьев, под прохладный встречный ветерок; теперь уже выше, чем Эмини. Что, если она поднимется до самых небес? Ветер с ней то ли резвится, то ли потешается над ней – а затем падение такое резкое, что отнимается дыхание. Теперь во рту грязь, грязь и папоротник, шершавый и горький; Соголон его жует, просто чтобы вспомнить, где находится. «Не важно, куда ты бежишь – главное, бежать». Но что, если бежать некуда? И на нее находит печаль, сгущаясь грузом усталости, от которой тянет ко дну. Всё, что она видит вокруг, – чернильная тьма, всё, что слышит, – гудение насекомых. Пока не слышны другие обитатели ночи – змеи, гиены, другие твари, которые всадят клыки прямо ей в шею, чтоб лопнула кожа и хрупнули кости. Через кустарник ничего особо не движется, но если там что-то шуркнет или зашевелится, Соголон знает, что закричит. «Своей боязнью ты ничего не отпугиваешь», – звучит голос, похожий на ее. Может быть, те, кто видит в ночи, ее уже заметили, уже принюхиваются, примеряясь как к добыче, особенно теперь, когда у нее нет защиты ни в числе, ни в огне или оружии. Голос, похожий на ее собственный, говорит: «Детка, памяти об этом буше у тебя нет». Она поворачивается идти обратно к колымаге, и тут до нее доходит, что обратного пути отсюда нет. Тогда Соголон обхватывает себя руками и сквозь озноб себе твердит, что дрожь – это только от земли, а не от нее самой. Теперь уже ничего не остается, кроме как дожидаться первого света и надеяться, что ее здесь ничего не ждет.

Эмини убеждает ее напялить тот свиток с городами.

– Они будут лазить ко мне в места, каких не тронут на тебе, – говорит она.

Вообще эта принцессина штуковина для нее великовата, и если ее таскать, то зуд тела покажется сущим пустяком. Зуд приходит к ней в джунглях сна, а вместе с ним жара, сначала слабая, зато потом как от десяти пустынь разом, да с таким треском, стуком, а затем и ревом. И запах – резкий, жгучий, от которого морщишься, с удушливым едким дымом. Соголон выкашливает себя из сна, соображая, что она вовсе не спит.

Не спит и не видит снов, а горит. Огонь мечется вверх по стенке колымаги, скрежеща и разъедая крышу. Остается лишь обожженный остов, а рыжие огневеющие змеи пожирают до костей пол, бесовски пляшут вверх и вокруг, снизу и сверху. Соголон вскакивает за секунду перед тем, как часть крыши обваливается прямо на ее спальную подстилку. Дым ослепляет, и она пытается бежать в переднюю часть короба. Глаза жжет, дерет горло, а дымные языки пламени набрасываются и отпрыгивают словно дикие псы. Она кидается вперед, но обо что-то запинается и навзничь падает на горящее дерево, хотя чувствуется, что это пока дерево, а не горящий факел. Сейчас этот огонь доберется до ее волос, до масел в них; доберется до духов, которые она подворовывает у Эмини, чтобы втирать их себе под нос. Пламя трещит громким сухим треском, а Соголон пробует завопить, но тут же закашливается и тут видит, обо что она споткнулась. Одна нога вплотную к другой; обе горят, прикрепленные к горящим бедрам и черному как смоль животу, пузырящемуся женским соком. Словно шкварки шипят кожа и жир, похоже на упавший факел. Эмини. Огонь разорвал ее, и вот он малыш, что уже рос у нее в животе – догорающий ком в черной оболочке. Соголон вопит ее имя, а в ответ на этот крик слышен смех спереди колымаги. Она напрягает глаза и там, где находится дышло, видит мальчонку, а рядом с ним неподвижный кокон пепла. Яркие руки, пронзительно-желтые, как солнце, растут из детских плечиков того дворцового выкормыша; ребенка-огня, которого обычно таскали на цепи Ликудовы ибеджи. Теперь внутри его катается не свет, а огонь, черно-багровый, как грозовые тучи. Лысая головенка, желтые глаза и желтые зубы, которые при виде Соголон складываются из улыбки в оскал. Беги, девочка, беги сейчас же. Выпрыгивай прямо на землю, или на песок, на камень, на муравейник – всё лучше, чем огонь. Мерзкий мальчонка отпускает кокон возницы, и тот рассыпается в прах; огненный запрыгивает в повозку ровно в тот момент, когда оси под ней ломаются и вся колымага обрушивается на землю. Соголон падает, увлекая на себя весь верх повозки, но ни один обломок не касается ее кожи, и даже волос, только этот самый светляк оказывается к ней вплотную. Он тянется к ее шее – чувствуется, что ее обволакивает жар, – но при попытке схватить девушку за горло его ручонка соскальзывает. Чем усердней он хватается, тем быстрее она соскальзывает, но не с шеи, а как будто с воздуха, потому что к Соголон он не притрагивается. Между ней и им какая-то тончайшая преграда, но не похожая на ветер. Огненный злобно шипит и потрескивает. Всю свою ярость Соголон безо всякой мысли направляет в один лютый взгляд, отчего тугой порыв ветра – или не ветра – шибает мерзкого мальчонку в грудь и подкидывает вверх тормашками, пока ветер – или не ветер – не отпускает его, и тот врезается в обломки. Сестра Короля сгорает дотла, но накаляется докрасна разум Соголон. Огненный бросается на нее леопардом, но с мощным треском ударяется о незримый щит. Ветер – не ветер – подхватывает его снова, поднимая в воздух, откуда опять швыряет мальчонку вниз – и еще, и еще раз, вышибая из него дух, как прачки выбивают влагу из скрученного белья. Это выбивает из него и огонь, и свет, и дыхание, и кровь с плотью, не оставляя ничего. Точнее, это делает она, та, что находится за пределами слов. Она, Соголон.

По огненному мальчонке криком причитают два голоса. Над догорающим остовом повозки призрачно мелькает буроватое пятно, чем-то похожее на руку; вот оно на мгновение застывает, затем снова размывается. Соголон готова поклясться, что видит там глаза, рот и руки. Пятно бросается к трупику огненного, рычит и возится, покуда не образует на одном теле две головы. Трупик начинает шевелиться, затем поворачивается и рычит уже на Соголон. Она копошится, пытаясь убежать, но двухголовый расплывается в ничто, а пятно-призрак бросается прямо на нее, сбивая с ног. Двухголовая нежить наваливается на нее с силой быка. Состязаясь друг с другом в смрадности дыхания, головы клекочут на непонятном языке; при этом когда одна голова говорит, другая кивает. Затем обе таращатся на нее. Соголон выкликает ветер, мысленно говоря: «Ветер, призываю тебя», затем «Ветер, внемли мне», затем «Ветер, молю тебя», но он не приходит. Впору клясть такое непостоянство, но на ее горле уже две руки, по силе сравнимые с четырьмя, и невозможно дышать; да что там дышать, даже кашлянуть. В глазах уже темнеет, когда Соголон нащупывает у себя на руке кинжал. В это время ее запихивают в обломки. Кинжал наконец попадает в ладонь, и Соголон прижимает его к шее одной из голов.

– Палочка! Она идет на нас с палочкой! – перекликаются меж собой головы. Обе еще смеются, когда из рукояти выстреливает лезвие, пронзая шею головы, что слева. Правая смотрит и в ужасе вопит; секунда – и на ней обмякает мертвое тело ребенка.

Времени на слова нет. Соголон озирается и видит вокруг только огонь и погибель. На безымянную женщину, эту легкую добычу для огненного, никто и не смотрит. Фургон впереди тоже полыхает. Лошади, мулы и ослы пали; некоторые с ревом носятся, объятые пламенем. Белые женщины перебиты, а те немногие, что еще остались, пытаются биться на мечах против сангоминов, но они все же монахини, а не воины, а Соголон и вовсе девчушка. Ей надо срочно бежать. Ужас сковывает сердце, стучит в висках, вгоняя в дрожь руки и ноги. «Беги, девочка, – велит себе Соголон. – Эта драка не твоя, и эти белые тебе не друзья, а значит, тот, кто с ними сражается, делает тебе благо». Но Сестра Короля сожжена, а вместе с Эмини они убили и ребенка, что внутри ее.

В остове другого горящего фургона две белые женщины замахиваются мечами на одного из сангоминов – одна на шею, другая на ногу, – но обе промахиваются, когда тот взмывает в воздух, а опустившись, взмахом двух мечей срубает обеих. Охристый мальчик с бритвами вместо пальцев режет, кромсает и рубит, прокладывая себе путь сквозь четверых монахинь, которые истекают кровью и роняют мечи, не успевая осознать, что мертвы. Свой кровавый путь он прокладывает к Соголон, но не торопится, упиваясь каждым убийством. Пухляк без ног, но с руками как корни деревьев, на которых он толкается повсюду, сбивая одних и вдавливая в землю других словно букашек. Тем не менее женщины в белом сражаются. Вот одна, могучего сложения, бежит с копьем и метает его в спину кого-то глыбистого, как камень. Он пошатывается, давится, напряженно дрожит, а затем валится навзничь. Огонь перекидывается на ближние деревья, а трава вокруг из зеленой делается все краснее. Трое белых монахинь отступают к дереву, кинжалами и мечами отбиваясь от охристого, у которого на месте свежеотрубленного пальца-клинка отрастает новый. Но с верхушки дерева свешивается дитя-паук, вздергивая двоих за шеи. Третья, возведя взгляд, видит, как на нее сыплются куски той, которую он уже успел разодрать. А охристый своим окровавленным пальцем-лезвием вспарывает монахине горло.

Вот она, девушка, бежит без оглядки. Видно, как она смотрит незрячими от слез глазами, прячется за недопустимо тонкими деревьями и гибельно низкими папоротниками. Где спрятаться, где укрыться на оголенной, открытой местности? Ведь это не тропический лес, а скалистый склон из долины. Бежать здесь некуда, кроме как вниз, перепрыгивая через каменные выступы, что норовят сбить тебя с ног, чтобы ты, споткнувшись, при падении изрезала себе ноги. Она пытается скатываться по склону, который берет в сторону от узкой тропы, и старается не переломать при спуске ног, что весьма непросто при таком угле наклона.

Но ее несет слишком быстро, и она не в силах удержаться. Задев ступней о камень, она подлетает в воздух и на мгновение зависает там, вслед за чем падает и летит кубарем, ударяясь о камни и снова катясь, пока не падает плашмя среди высокой травы какого-то луга. Кинжал ею потерян. Из ссадины на голове сочится кровь, прямо в глаза. Сквозь нее ей видится черная фигура, спешащая через листву, – дитя тьмы, что подбирается все ближе и ближе. Соголон пробует ползти, а затем приподнимается на ноги, но левая нога этого не позволяет. Тогда она пригибается и ковыляет прочь, но уже на третьем шаге ее за лодыжку хватает черная рука и подпрыгивает вместе с ней в воздух. Дважды дитя-паук ее выпускает, чтобы она ударилась оземь, выронила кинжал и сбилась с дыхания.

Склонившись, на нее, лежащую ничком, всем скопом таращатся сангомины. В голове у Соголон плывет, правый глаз видит всё в красной дымке: вытаскивая ее обратно на холм, дитя тьмы не глядел, обо что она лупится спиной и затылком. Один говорит, что надо ее настругать кусками; другой возражает, что лучше сжечь, пока она жива: так боги учуют сладкий аромат боли и страха. Третий куражится:

– Да к бесам ваших богов! Теперь мы сами боги и холма этого, и долины!

Одним глазом Соголон различает, как к какому-то долговязому устрашающе прет кругляш и замахивается, норовя сбить его с ног. Долговязый мгновенно обращается в туман, а затем снова в плоть и дает кругляшу такого тумака, что тот катится, пока не врезается в древесный ствол. Все сангомины хохочут. Шалости мерзких детишек. Ржут так самозабвенно, что Соголон, прихрамывая, поднимается и уползает прочь. Спустя минуту чей-то голос взволнованно орет:

– Держи ее!

– Тихо! Пускай отползет! – отвечает другой, с глумливым азартом предстоящей погони.

Вот она, охота сангоминов. Гляньте, как они преследуют свою добычу. Вверх по узкой, с обрывами по обе стороны дорожке податься некуда, кроме как через огонь, обломки, трупы и беспорядочно разбросанные части тел. Соголон уворачивается от катящегося колеса кибитки и не сразу видит за ним девочку, у которой кожа свободно болтается по всему телу. Белая покрывает ей грудь, живот и ноги, а затем пятнами переходит в коричневую. У девочки в руках по кинжалу, с которыми она ступает навстречу Соголон, вынужденной шаг за шагом отступать. По мере приближения кожа на девочке натягивается и выпускает наружу еще одну, белую, как альбинос; теперь Соголон грозят уже четыре ножа. Белая гибко прыгает и врезается в тот самый слой пустоты между ними, от которого у нее хрустят кости. Разъярившийся ветер – не ветер – сшибает ее в лицо и треплет так быстро и неистово, что у нее ломается шея.

Белая падает замертво, а коричневую терзает удушье. Не успевает она и вякнуть, как ветер – не ветер – подхватывает ее и начинает лупить о камни, пока лупить становится нечего.

Соголон хватают за шею пять каменных рук и бросают вниз – высоченный белый истукан, который при этом рассыпается. В памяти мелькает та белая глиняная девочка в плавучем городе. Некто бесформенный заимствует форму камня в облике долговязого истукана. Соголон стремглав катится, пока что-то не прерывает ее падение. Нога того охристого с пальцами-бритвами.

– А я считала тебя семилеткой, – коснеющим языком выговаривает Соголон.

По его лицу расползается злобная ухмылка; палец на руке становится всё длиннее. Следом торопливо толкается на руках пухляк, а с ним возникший из воздуха долговязый и дитя тьмы, сигающее с камня на камень. Чуть дальше красно-синяя девочка с языком ящерицы бросает на белую груду мертвую монахиню. Пухляк хихикает, спрашивая, видали ли они, на что способна эта вот.

– Эта вот особенная. Почти такая же, как мы.

– Таких, как мы, нигде нет, – самодовольно бросает тощий.

– Ладно, хватит, – обрывает охристый, собираясь рубить и кромсать.

Всё происходит как-то само собой и очень быстро. В ту секунду, когда Соголон оглядывает всех своим красным глазом, приток ярости в ней вытесняет страх. Ветер пробегает по коже живой рябью – сейчас она это чувствует особенно остро, – а оба глаза туманятся багровой дымкой.

– Что она делает? Эй, какого…

Одиннадцать

Чувствуется, как темнота своей толщей сминает ей лицо. Темень сжимает ноги, корчится в ущелинах живота, льнет к рукам, скрещенным на груди в позе покойника. Как будто она мертва. Никто не говорил ей, что смерть – это просто темнота, тяжесть и ожидание, но втроем они сдавливают ей голову, и правую ногу тянет куда-то не туда. Она не может вспомнить, что было до темноты – только то, что сейчас; а сейчас темно, ровно и безбрежно. У темноты есть запах, как от огня, кустарника, червей, грязи и дерьма, а еще вкус, вливающийся в рот, – вкус камня и тех же червей, грязи, дерьма. Глаза открываться не могут – не могут, и всё, а рот не может закрыться. Он чем-то набит. Руки не в силах пошевелиться, а ноги – где у нее левая нога? От правой приходит боль, потому что она согнута не в ту сторону. «Выбирайся, девочка, выбирайся отсюда, как там тебя по имени, – давай, давай, давай».

Превозмогая тяжесть, она двигает руками и сжимает в ладонях комья грязи, когтит и подгребает их к себе, пока руки не вытягиваются, и тогда грязь падает, заполняя мелкие пустоты. Тогда она принимается царапать, лягаться и сплевывать грязь, и опять царапает, лягается и плюется, пока тело не начинает движение вверх – где карабканьем, где ползком, иногда оскальзываясь вбок. Грязь размазывается по груди, какие-то камни царапают и кусают ноги и бедра. И всё равно она упрямо вгрызается когтями и скребется, взбираясь всё выше, а вокруг струями и комьями опадает грязь, пока правая рука невзначай не хватает сгусток ветра. Затем левая, а затем уже обе вытаскивают ее из земли, и голова девушки высовывается на воздух, который бьет по ней так, что чуть не сшибает обратно в яму, из которой она выбралась. От грязи, застрявшей внизу горла, она надсадно кашляет, в содроганиях от нахлынувшего ужаса, и взахлеб, судорожно дышит. Вылезая из грязи, Соголон плачет, но тут хилое желтушное солнце пробивает затуманенность глаз, и от увиденного плач обрывается.

Грязевые наносы по краям – вот что она видит в первую очередь; неровные и щербатые, как будто кто-то здесь недавно в спешке вырыл могилу. Свет меняется – или же это просто перепад в глазах, – и кромка видится горной грядой вдалеке. Проходит несколько мгновений, прежде чем до Соголон доходит, что она медленно вращается, оглядывая навороты грязи на кромке цельного, громадного круга. Края его наверху так высоки, что сложно даже измерить, и она по грязи ползет наверх, где можно более-менее осмотреться. Вся эта грандиозность не иначе как деяние богов. Должно быть, боги услышали ее крик и метнули луну как ядро, дабы пресечь кровавое злодеяние, а затем своими божественными перстами вынули ее обратно, оттерли от земли и снова вывесили на небо. Ибо иного способа объяснить всё это просто нет. Шутка ли – она сейчас находится посредине покатой воронки шириной с озеро, из которой ей теперь предстоит выбираться.

Слякоть, грязь и камни продолжают осыпаться вниз и увлекают ее вместе с собой. Соголон хватается за каменные выступы, но они отрываются и скатываются вместе с ней. В какой-то момент она до крови расшибает о камень колено. Чаша-впадина настолько огромна, что за нее уходит солнце, хотя небо вокруг всё еще ярко-синее. Наконец Соголон добирается до края впадины и едва не соскальзывает обратно, когда видит, что там кружатся они — ближе всех верхняя половина того удальца с пальцами-лезвиями: внутренности висят наружу, глаза уставились в никуда, а ноги будто обрезаны. Точнее не «будто», а их там и в самом деле нет, раскиданные осколки да каменная крошка – вот и всё, что осталось от белого истукана. Идя по осыпи, Соголон минует красно-синюю девочку с языком ящерицы – руки и ноги у нее покачиваются как под водой; лицо – как маска, затылок взорван выплеском содержимого. Что удивительно, все трое парят в сонно-застывшем хороводе, как будто всё произошедшее до сих пор не заканчивается. Через затылок девочки-ящерицы выпрастывается всё ее содержимое, но там и остается, не растекаясь и не падая наземь; просто кружится, и всё – как и части мальчонки, у которого две головы. То же самое и камни, и деревья, и два отбитых колеса повозки, и тела в белых одеждах, и мертвые лошади, ослы, мулы и даже мертвые птицы. Ноги охристого торчат из ствола дерева, как будто оно с ними и произрастало. Ничто не поднимается выше, но и не опускается ниже. Соголон бежит туда, где был перед каравана, а затем обратно в конец, и видит: всё, что поддается опознанию, разбито в щепу, разнесено в клочья и парит в воздухе. Даже огонь, даже часть ведущего на гору скального выступа, который оторвало от основания. Точно сказать ничего нельзя, кроме того, что голова раскалывается, а ноги подкашиваются так, что впору упасть, что она и делает.

В себя Соголон приходит от суматошного карканья. Неизвестно, как долго она провалялась, но теперь она в себе, а всё, что парило в воздухе, опустилось наземь. Постепенно карканье перерастает в громкий картавый крик. Вороны. Они густо мельтешат по всей тропе, подбираясь к остаткам повозок, к мертвым телам и тушам, которые они чутко поклевывают, дабы убедиться, что это действительно мертвечина. Неподалеку из-под земли торчат чьи-то ноги. Соголон спохватывается, а затем до нее доходит: рядом лежит тело монахини без ног. «Плакать нет смысла», – звучит голос, похожий на ее собственный. Плач их только привлечет: не ровен час, заклюют насмерть. Вот они вблизи, хозяйски скачут, дерзко поглядывают, шастают мимо головы Соголон и трупа возле ее ног. Глаза она приоткрывает как раз в тот момент, когда одна из ворон начинает расклевывать сестре грудь. Другая запрыгивает на голову самой Соголон. Она зажмуривается, затаив дыхание. Вначале крепкий удар клювом по лбу. Соголон вдавливает ногти себе в ладони, но не шевелится. Еще удар, и еще, и еще. От следующего из-под век брызжут слезы. И тут вдруг вороны взлетают в едином мощном порыве; весь воздух звенит от их крыльев. В считаные секунды вся огромная стая исчезает. Соголон не осмеливается открыть глаз, пока до нее не доносится шелест травы под ветром.

После очередного пробуждения Соголон отыскивает свой кинжал, который застрял между камнями. В себя она приходит под двумя колесами повозки, приложенными друг к другу. Вечер вокруг исполнен мягкой прохлады. До Манты, должно быть, отсюда не больше дня пути, это если верхом, а пешком подольше. Но если всего день, то наверняка кто-нибудь оттуда направится искать своих пропавших сестер. Значит, надо быть начеку: кто-нибудь сюда нагрянет. Кому-то, по всей видимости, нужно, чтобы их непременно нашли. Это всё от девушки, которая собирается бежать; той, что твердит себе: «Не важно, куда ты бежишь, пока ты бежишь». А вот теперь получается, что бежать и не от кого, но надо.

С вечером на тропе холодает, и Соголон начинает пробирать дрожь. Чем дальше, тем холодней, а затем поднимается еще и ветер, пробивая таким ознобом, что слышно, как стучат зубы. В воздухе тянет горелым; кажется, будто вонь паленого исходит от собственной кожи. Соголон перебирается от колеса к колесу, от остова к остову, пока случайно не натыкается на тела двух божественных сестер. Их белые одеяния такие же изрубленные, как и они сами, но всё же плащи есть плащи, тем более на шерстяной основе. Один такой Соголон пытается отодрать от заскорузлого туловища, но труп будто нарочно держится, не желая уступать. С напряженными вскриками дергая на себя полу плаща в темных пятнах засохшей крови, она всё же добивается своего. «Ты не задумывайся, – уговаривает она себя, – просто закутайся, сожмись и терпи». До утра она подобна кокону. Луна и звезды проделывают по небу путь к рассвету, но Соголон не смыкает глаз. Она как в заколдованном сне шествует по тропе мимо фигур, силуэтов и форм, которые могут быть людьми, зверями, а то и вовсе чем-то невообразимым.

Тропа выглядит так, как, видимо, и должна смотреться тропа после войны – место, где нет умиротворения даже в покое. Единственное успокоение она находит на дне кратера, и именно здесь, на дне, к ней приходит легкая оторопь понимания, что всё это действительно сделала она. Или всё-таки боги, или луна, или тот ветер, что отказывается быть ей слугой или хозяином. Вся эта путаница проносится в голове, но лишь одно ощущение, как от поворота ключа в двери, – что происшедшее ее рук дело. Но когда всё пошло-поехало, последнее, что она помнит, это не ощущение ветра, взявшегося с кожи, а ощущение какого-то пузырящегося кипения. Нечто мощное, что сметает всё прочь, а не ветер, что пригибает к земле; как два куска металла, которые тянутся друг к другу, но при развороте неудержимо разлетаются. И сейчас она сосредотачивается на этом – не на металле, а на разлете.

То есть на той самой штуковине, что всё отталкивает с силой сотни таранов; бревнище, что пробивает в земле дыру шириной с поле и уносит голову человека на север, ноги на юг, а туловище просто кверху. Та великая мощь, которую она чувствовала всё это время и принимала за ветер или за ураган; могучесть, которая не дает ей удариться при падении или препятствует кому-то нанести ей удар. Что это – колдовство? Дьявольщина? Она не занимается первым и не привержена второму. Обман разума – вот что это такое. Ее ум создает завесу. Сколько мужчин и женщин долгими веками полагают, что, всё необычайное – это деяния магии или богов, когда на самом деле это просто небо, или вода, или воздух, действующие по-своему, а мы при этом считаем, что это всё мы, или боги, или демоны, потому что по несчастью или совпадению высвобождаем эту силу? Или так жаждем благих проявлений, что, когда они происходят, думаем, что все они по нашей воле, а не потому, что нам просто свезло? Вот такие мысли гнетут ее тем вечером, прижимая к земле, а небо не говорит ей ничего.

Дни стоят погожие, но не теплые, а ночи кусачие от холода. Соголон рыщет по тропе в поисках хоть чего-нибудь полезного или съестного. В зарослях кустарника она находит бурдюк с водой, который попахивает вином, и сдерживает желание осушить его разом. Там же отыскиваются кусочки сухого хлеба с кучкой крошек, несколько фиников, а рядом иссохшие кости и рука с тремя пальцами. Каких-нибудь две ночи назад это зрелище вызвало бы у нее дурноту.

Теперь она не издает и вздоха. На исходе дня среди камней ей попадается одна из голов того мальчика, с высохшими брызгами чего-то желтого на месте, где он расстался со своей мрачной жизнью. В убывающем свете эти брызги, кажется, начинают светиться. С поваленного дерева Соголон отламывает тонкий прямой сук длиной с себя и обдирает кору с листьями. Ночью ее уже дважды беспокоили шорохи снующих зверей, что кормятся падалью. Свой новый посох она пододвигает к себе, но подходить совсем уж близко звери опасаются. Поутру Соголон собирает всё, что может сгодиться, соскребает в тряпицу немного светящейся желтизны и отправляется в путь.

Но куда? «Доверься богам, – звучит голос, похожий на ее собственный, – уповай на них». Однако всё, что она повидала после термитника, наглядно свидетельствует: доверяться им в любом случае противопоказано, а уж тем более благоговейно трепетать. Лучше вовсе не попадаться им на глаза, во всяком случае пока. Что до упования, то, возможно, для страждущих оно и неплохо, но у Соголон надежда одна: чтобы они ее никогда не использовали для своих забав. Оглядываясь на то, от чего она уходит, Соголон задается вопросом: не была ли эта надежда утрачена уже много лун назад?

Вот в чем истина: несмотря на солнце, Соголон не может отличить ни запад от востока, ни север от юга. Верх от низа она отличить может, но и то лишь потому, что от подъемов ноют натруженные бедра. Однажды утром горный склон становится таким крутым, что взбираться приходится почти на одних руках, держась буквально в пальце от летящих в пропасть камней и валунов. Чувствуя, как проседает боковина выступа, она поднимает глаза и едва уворачивается от глыбы, летящей сверху прямо в лицо. Как на такую кручу мог бы вообще въехать фургон? Слишком запоздало ей приходит мысль, что она сбилась с пути и нужно вернуться на тропу. В тот же день она попадает в проход такой узкий, что на спине плаща стирается шерсть. Хуже того, эта узкая расселина ведет лишь к еще одной, еще более узкой. Застряв, Соголон ругается на чем свет стоит – бранью такой громкой, что раздается глухой рокот, а проход с тяжким скрежетом раздается, будто обе скальные стены устрашились прикосновения к ней. От толчка камни наверху сотрясаются, грузно покачиваясь прямо над головой. О боги, эта штука внутри и снаружи, которой она не понимает и не может управлять! Та, что приходит когда вздумается, только затем, чтобы тут же и бросить! Чем-то напоминает вспыльчивый норов, но иногда всё, что у Соголон есть – это пустая ярость, а крик – просто никчемный вопль. Возможно, это не дар богов, а всамделишный бог, занятый тем, что у них обычно принято: язвить мозги людям.

На этот раз Соголон досылает мысль к месту назначения. Сейчас она находится среди дикого, неохватного простора гор и облаков; здесь-то ей и приходит мысль о том, что боги, сообразно своей сути, щемятся с нами, смертными, потому что завидуют нам. Да, те самые боги, что по-своему совершенны, в каком-то смысле и ущербны. Да, они хороши собой, но капризны, переменчивы, по-детски обидчивы и спесивы. Мстительны, но не за реальные обиды, а по своей прихоти, из тщеславного раздражения. Однако главная причина состоит в их зависти – вот в чем суть, теперь она это знает. Зависть – вот что у них по отношению к нам, потому что у нас есть одна сила, которой никогда не сможет обладать ни один из богов; и это сила удивляться. Озарение потрясает, Соголон любопытно, откуда оно взялось. Его словно кто-то нашептал ей с вершины горы или, может, то был день, когда она родилась; точно неизвестно. Но она больше не может представить, что всё это божьи деяния у нее под кожей. «Это ты», – звучит в голове голос, похожий на ее.

Ей хочется сойти с этой горы, которая перерастает в другие горы, или уж добраться до Манты, хотя у нее там нет цели, и поэтому о пути туда она думает нечасто. Затерянность, голод и одиночество скоро втроем начнут работать на то, чтобы ее извести. Божественные сестры придавали пути видимость всего одной узкой дороги, нескончаемо петляющей вверх, но Соголон уже прошла две небольшие долины, из которых вторая явила некоторое милосердие в виде ручья, благодаря чему получилось наполнить бурдюк. А то, что выглядело как вершина горы, становится одной из многих вершин, и ничто не шлет подсказки, которая из них Манта. Деревьев становится всё меньше, а на пути встает всё больше камней, твердых, как обелиски, или ноздреватых, как сыр. Требуется всего день, чтобы страх растворился в недоумении. Странно, но даже ее собственный разум подмечает, что она начинает утрачивать интерес к тому, найдет ли разгадку сама или разгадка накроет ее. И та штука внутри тоже будто приходит к пониманию Cоголон – а может, это Соголон приходит к пониманию той штуки. Но это не значит, что местность вокруг становится менее диковинной. Только что она думала о ходьбе по воздуху, чертыхаясь, что под ногами всё еще твердая опора, и тут, глянув вниз, видит себя на высоте лошадиного роста над землей – ай! Это не порыв ветра, а то, что неодолимо и целенаправленно толкает; да, «толкание» здесь самое уместное слово. Вот она стоит и смотрит в землю, сосредотачиваясь где-то вне своих мыслей, и тут толчок мягко и властно упирается ей в грудь и подкидывает в воздух: оп! При падении Соголон опасливо вскрикивает, но оземь не ударяется, а просто плывет, балансируя прямо над землей. Затем она для пробы решает притронуться к камню: не даст ли та штуковина изнутри толчок, от которого камень сдвинется с места? Соголон выходит на тропу, перегороженную упавшей скалой. По тропе видно, что какие-то странники были здесь вынуждены идти в обход. А под прикосновением камни в какой-то момент разлетаются сами собой. Вот это да!