Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

Некогда оранжевые стены покрыты сероватым налетом, но зал этот не пустой, а, наоборот, загроможденный. Нас со всех сторон окружают кувшины и бутыли с маслами, микстурами, порошками; теснится ряд родильных стульев – что странно, ведь здесь никто не рожает «по-варварски». Я молча ругаю себя за то, что мыслю на здешний манер; между тем детский крик заманивает еще глубже. Мы подходим и видим силуэты двух мальчиков. Один неподвижно парит в воздухе в жужжащем ореоле из жуков, вероятно мертвый. Но плачет другой, который стоит к нам спиной.

– Мальчик, мальчик, поди сюда, – подает голос солдат. – Хватит плакать.

– А ну тихо, – повелительно шепчу я.

Мы продвигаемся ближе. Крик мальчика перерастает в рев, но когда он оборачивается, плачет только его рот. Сам он неподвижен, как статуя, а глаза пусты и безучастны, как у едва проснувшегося человека. Его лицо абсолютно отстраненно, даже притом, что изо рта вырываются громкие стенания. У другого, по виду тоже мальчика, с ног капает кровь, глаза широко открыты, но они незрячи. Вся его кожа изъязвлена дырами как у осиного гнезда, а внутри, снаружи и вокруг роятся мухи и жуки. Некоторые протискиваются ему через глаза и взлетают к потолку, куда пока никто не смотрит. Первым я вижу Элоко, зеленоволосого травяного демона, а моргнув, замечаю уже двоих. Второй приземист, весь в черной шерсти, включая пальцы рук и ног. И вот предстает он, Ишологу, безусловно, в своем прекрасном мужском обличье и с крыльями, расправленными во всю ширь комнаты. Тыльной своей частью они прижаты к потолку, отчего он словно лежит на полу, а мы для него висим вниз головой. Мальчик снова пускается в плач.

– Наверху! – указывая, кричит солдат, и тут Ишологу взмахивает крыльями, сотрясая комнату громом, а молнии заливают всю комнату нестерпимым светом.

В чувство меня возвращает треск опаленных волос, но ослепительно-яркое сияние уносит меня прочь. Мои глаза открываются, но ощущение такое, что кто-то открывает их снаружи. Они распахиваются навстречу синеватому туману, но тут же зажмуриваются, и тогда меня пронизывает страх, что моя кожа воспламеняется, что она горит и сгорает, обращаясь в один ослепительно-белый ожог. Я с криком прихожу в себя, но вокруг всё по-прежнему как в тумане. Один Элоко, два, затем еще два, у одного из пасти что-то торчит – нога, затем ступня, затем уже только палец, и он его проглатывает. Людские тела разрываются на части; солдаты разбегаются, в то время как некоторые носятся по кругу, потрескивая внутри и снаружи всполохами молний. Вокруг дым – точнее, синеватая дымка. Туча мух окружает двоих солдат и поднимает их с земли; они вопят, пока жуки не заполняют им рты и впиваются в кожу, образуя из них вместилище для мух. Несколько, жирных от крови, пролетают мимо моих глаз. Рои покидают тела, и прямо сквозь дыры видно, как опадают трупы. Рои сливаются вместе, образуя силуэт упыря с желтыми глазами и когтями. В глазах у меня снова темнеет, и открываются они уже на золотистые просверки мечей; мечи летают, а монстры смеются. Комната расплывается, а от всех этих надсадных криков саднит уши. И вот прямо передо мной зеленые волосы над лицом, похожим на наконечник стрелы, красный в белую полосу – нет, белый в красную; вращающиеся глаза, а его костяной кинжал вот-вот вонзится мне в грудь. Он отступает, чтобы нанести удар, но тут кто-то дергает его так сильно, что он ногой задевает меня по лицу, и глаза мои вновь смыкаются. У меня под ногами воздух, а тело поднимается, и это не от моего ветра – не ветра. Сильная рука обхватывает мне шею, но не сжимает. Я открываю глаза и вижу квадратную челюсть и белую, как лунный свет, кожу. Серебристые волосы в обрамлении черных переходят на затылке в перья. Я моргаю, и его лицо – сплошные глаза и клюв; моргаю снова – и предо мной мужчина, а мой голос невнятно бормочет о том, как он красив. Его волосы становятся каштановыми, а губы изгибаются в злой улыбке. Он открывает рот, но я всё еще слышу эхо грома. Я не могу смотреть вниз. Импундулу, нет, Ишологу. Голову начинает жечь, но не от молнии: он пытается проникнуть в мою голову, так же как Аеси. Слышно, как он что-то костерит, а затем выбрасывает коготь и касается мне между грудей.

Грудь моя горит, затем становится влажной, и, снова открыв глаза, я вижу, как Ишологу в меня вонзается. Но затем он отпрыгивает – в плече у него нож, и кровь брызжет черным. Меня он выпускает, и я лечу – нет, падаю, и ударяюсь оземь; мои ноги, колени, живот, голова снова черные. Глаза открываются, и вот он, Якву – знай себе кривляется, в то время как на него набрасываются двое Элоко, один с пола, другой с потолка. Потолочный замахивается и ударяет Якву в грудь. Тот, что на полу, полосует его по бедру, но Якву со смешком уворачивается и разбивает ему образину. Вон третий – я не вижу, что он делает, но слышу, как он вопит и хватает его за живот. Якву, не мешкая, вдавливает травяного демона в пол. Туча жуков окружает Сад-О’го, который бьет, лупит и крушит, но не может совладать с их сонмищем, зудящим ему кожу, пока о его могучую грудь не разбивается бутыль с маслом.

– Натри им свою руку! – кричит кто-то.

Следопыт. Мои веки смыкаются, а открываются тогда, когда рой Адзе скатывается с О’го. Птица-молния противостоит Мосси с его двумя мечами, два меча словно размытые прыткие пятна, а стрелы молний впустую хлещут своими зигзагами. Я пробую встать, но под кожей снова пламенеет. Молния Ишологу срывается с его груди на меня. Он распахивает крылья и издает такой гром, что всё вокруг сотрясается, падает… и обрывается. Комната не двигается, потому что все сбиты с ног. Ишологу поворачивается ко мне спиной, и в это мгновение ему в спину врезается факел. Он оглядывается на меня с растерянностью ребенка, и тут сам превращается в сгусток пламени.

Они нависают над ним, можно их всех сосчитать. Ко мне никто не подходит. Я надрывно выкашливаю из груди кровь. Понятно, кто сейчас всех привлекает: недалеко от меня лежит изжаренная птица. Все его крылья спеклись, кожа стала черно-красной, обуглившись, как у козла. Запах как от неудачного жертвоприношения. Насчет него в выражениях они не стесняются, но и когда смотрят на меня, высказывания их не менее резкие.

– Как его зовут? – любопытствует Мосси.

– Имени у него отродясь не было, – отвечают ему.

– Тогда как его назовем, Малышом?

Все столпились над Ишологу.

Ко мне сзади подходит Якву и больно пинает в спину.

– Лунная сука поднимется не скоро. Все ее духи теперь будут знать, что она слаба, – говорит он.

– Что нам делать с этим? – кивает Мосси на Ишологу.

– Добить, да и всё, – говорит Якву. – Его, а затем и эту…

Стена и окно разлетаются, и появляется нинки-нанка. Хотя нет, не дракон, но что-то с крыльями более крупными, чем у Импундулу. Рухнувшая часть стены валит с ног даже Сад-О’го. Нет, это не дракон: у него ноги как у человека. Но и не человек: на ногах у него когти. Ноги сквозь стену сбивают Мосси. Ворвавшийся опрокидывает всё своими крыльями; черная кожа без перьев, как у летучей мыши, а не у Импундулу с его оперением.

– Сасабонсам! – кричит кто-то в испуге.

Он собирается двинуться на Следопыта, но я сжимаю руку, и ветер – не ветер – сбивает пришельца с ног и придавливает к земле. Я его удерживаю, но всякий раз, когда он толкается, мне саднит грудь. Я больше не могу его удерживать. Сад-О’го к этому моменту поднимается на ноги. Своей железной когтистой лапой Сасабонсам хватает за ногу Ишологу, другой подхватывает мальчика – тот сам бежит к нему – и улетает.

Шум восстания нарастает и рокочет в ушах, а затем слабеет по мере того, как отдаляется очередная толпа. Сейчас я нахожусь снаружи на мокром полу. Наверху один фургон объят пламенем, а другой просто рушится вниз. Во дворце Королевы никаких веревок нет. Меня окружают, и я снова лишаюсь чувств. Просыпаюсь я ночью, чуть не падая с лошади, которая идет в темноте; снова засыпаю и просыпаюсь, чувствуя, что я веревкой привязана к чьей-то спине; опять засыпаю, а затем просыпаюсь уже утром.

– Нам их теперь никак не поймать, – говорит Мосси, глядя на всё еще открытую дверь. Внешние пределы Долинго.

– Она не посылала тех голубей в Долинго. Она их отправила к Аеси, – говорит Следопыт.

Это воспламеняет мой рот, но всё остальное во мне бестрепетно.

– Ты лжешь, ты… лживый сукин сын, – говорю я.

– Он уже отрядил войско в Долинго. Видишь ее план? Заточить нас в узилище, а ребенка забрать себе и преподнести то и другое Аеси в дар, язви его. Аеси ребенка убивает, и вся эта прогнившая монархия спасена, – заключает Следопыт.

– Ну и как продвигается это предприятие? – интересуется Мосси.

– Все эти чертовы монархии вас никак не затрагивают! Ни одного из вас! – говорю я.

– Ты была той, о ком меня предупреждала Бунши, – продолжает Следопыт. – Ты единственная. «Не доверяй ведьме», – говорила она.

– Я не ведьма, не ведьма! Не ведьма!

– А ты, Якву, разве нет? Как так получилось, что ты оказался в теле этой девушки? – спрашивает Мосси.

– Спроси Лунную Ведьму.

– Ну да. Везде обязательно причастна я, правда? Восход и закат солнца – тоже, наверное, я…

– Здравомыслие – точно не ты, – усмехается Следопыт.

– А тебе, Мосси, нежить до конца своих дней Королеву – разве не наказание?

– Так я себя внутри ее ку даже не ощущал, – оправдывается Мосси под общий смех, и сообщники уходят, продолжая обсуждать меня. Следопыт, теперь в нескольких шагах от меня, шепчет в воздух, и искры вспыхивают и, осыпаясь. открывают пространство двери.

– Что это я вижу через проем? – спрашивает Якву.

– Путь в Миту, – отвечает Сад-О’го.

– Ну в Миту так в Миту.

– С тобой может быть не так всё гладко. Якву никогда не видел десять и девять дверей, а Венин видела, – говорит Следопыт.

– И что же? – настораживается Якву.

– Он имеет в виду, что душа у тебя хоть и новая, но твое тело может сгореть, – говорит Мосси.

– Возможно, я к этому всё еще привязан, но я его беру, – говорит Якву.

Я наконец заставляю себя встать, но спотыкаюсь и чуть не падаю. Никто из них не подходит, чтобы меня подхватить, даже О’го. Они все решают преследовать мальчика. Якву смотрит, как я беспомощно пытаюсь встать, и посмеивается. Тем не менее порог он переступает осторожно, боязливо шаркая. Проем всё еще, подрагивая, сжимается, когда те трое поворачиваются уходить. Я снова спотыкаюсь, припадая на колено, и Следопыт подбегает, чтобы помочь мне подняться.

– Вот что, Соголон. Аеси не находил меня в моих снах ни разу, – он подается так близко, что его губы касаются моего уха. – Это, наоборот, я наведывался к нему в его поисках. А ты… ты старая дура, что позволила сангомину удрать.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, а мой ветер – не ветер – что-либо сделать, он хватает меня поперек спины и протаскивает в портал.

А дальше всё, что я помню, это огонь.

5. вместо орики
Ko oroji adekwu ebila afringwi

Двадцать шесть

Ты хочешь узнать о моем списке, обо всем том времени и словах, всех тех чернилах и бумаге, хотя мог бы спросить об этом с самого начала. Глянь, как ты себя распаляешь, твердя, что ты здесь ради фактов, но не они причиной, отчего ты являешься сюда каждое утро еще до того, как прокричит петух. Ты приходишь сюда ради истории, не так ли, которую рассказывал Следопыт? Я о нем наслышана; слышала и кое-что из его рассказа. Кое-где в нем даже есть одна-две женщины, которых он кличет не то ведьмами, не то суками, не то буками. Но всё это – то, что я уж толком и не помню, а кое-что припоминаю как рассказанную мне сказку; не то, что я вижу, слышу или чувствую сама. Знаешь, как запоминается всякое, через что тебе пришлось пройти, пропотеть, перетерпеть? Так вот, о потении я ничего не помню. Отчасти это свидетельства Икеде, который уберег мою жизнь на страницах, когда они обратились в дым и прежде, чем он сам бросился со своей крыши. Скажи, каково это, когда в моих воспоминаниях мне рассказывают, какой была моя жизнь, а я склонна этому верить, когда даже нежнейший из мужчин не способен изложить о женщине так уж много историй? Но посмотри на себя: всё, что ты действительно хочешь знать, – это кто там, в моем списке.

Никакой бумаги. Во всей этой тяге к ведовству ты заходишь уж слишком далеко. Да, слишком, потому что я знаю ведьм и Севера и Юга, и ни одна из них не ложится в рассказ так, как тебе думается. Так что мне теперь: содрать кожу с ребенка и начертать свой список на ней? Ну тогда так: однажды я записала каждое имя на куске красного полотна, обвязала им краденый нкиси-нконди, а затем закопала его в ту же землю, где раньше лежал некромант, практиковавший постыдную науку с растениями и животными, пока люди не закопали его заживо. Но если ты поверишь этому, то кто знает, что еще ты примешь за истину в наши дни? Забавная мысль для того, кто живет по лжи.

Я вижу Инквизитора, но слышу южного гриота. Посмотри на себя, ерзающего на сидушке; единственный дьявол в этой комнате – это прошлое прямо у тебя за ухом. Ты так кропотливо, так усердно работаешь над своим голосом, но всё равно звучишь так, словно в любой момент можешь разразиться стихами. Левая булка у тебя занемела, Инквизитор, сместись вправо. Ты задаешься вопросом, испытываю ли я к тебе презрение. Ты даже не понимаешь, о чем я говорю. Держу пари, прежде чем мы закончим, ты еще раз проверишь дверь – убедиться, что нас не подслушивает охранник, даже после того как ты дважды сказал «оставьте нас». Они не будут знать, кто такой южный гриот, но могут спросить. Я думала, что подобным тебе безопасней на Юге, если только то, что ты готовишь, не является отчетом для Севера. Я слышу южного гриота, о да. Я даже чую его запах.

Но пусть ни одна женщина не говорит, что ты ничего не добьешься для себя, и мужчина тоже, ибо у этого человека есть замашки и даже упорство. Чтобы пролезть наверх, в великую палату инквизиторов и законотворцев, требуется немало хитрости и сметливости тоже, конечно, не говоря уже о доподлинно проницательном взгляде. Либо так, либо мерки в Нигики настолько низки, что и обычный сутяга может подняться до высшего ранга нижнего уровня власти – да, это направлено на то, чтобы тебя уязвить. Не называй ворону ястребом, когда всем видны ее перья. Так что давай уж сделаем всё по-быстрому.

Любой гриот сказал бы: «Что же остается человеку, кроме как бежать?» В королевстве четверых братьев глаза людей допускают больше и осуждают меньше. Я ненавижу тебя не потому, что ты лжец. Я даже не презираю тебя за то, что ты трус. Ты мне противен тем, что всё так и сидишь здесь, храня самодовольство в мыслях, что ты, должно быть, умнее того, с кем ведешь разговор, потому что твоя задача – взять у него то, чего он не хочет отдавать. Посмотри, как справно ты записываешь каждое мое слово, думая, что ложь позже отсеешь. Ты, тот самый инквизитор, который просто слушает, как человек скармливает тебе сказку про белого бычка. О, эту часть я тоже слышала! Такой хитроумный зверь, сметливый, изобретательный, с таким озорным хлыстиком хвоста, ну просто свой в доску. Это животное выносливей человека; постоянное и верное, а уж что касается веселости, то она безмерна! А ты и не спохватываешься, когда этот зверь среди зверей просто исчезает из последней части твоей истории, причем ни по какой другой причине, кроме как потому, что ему надоело ее рассказывать. Белый бычок или умный буйвол. Э-э, умный буйвол никогда не будет настолько глуп, чтобы связаться с людьми, и умный леопард тоже. Хитроумный зверь – хитроумная ложь. Точнее не скажешь.

Я долгое время обдумывала, что же скажу, когда наконец встречу такого, как ты; того, кто предал своих собственных братьев. Нет? Ты не предатель? Ты просто человек, который уходит прямо перед чисткой. Случайность богов, совпадение, как это называют белые ученые. Тогда никакое предупреждение не прилетит к твоему окну шепотом или голубем. Однажды ты ушел, а назавтра топор пришел за головой гриота. Я знаю одного такого, который выжил, но чувство вины за то, что он не умер, заставило его покончить с собой. Но вот приходишь ты, живой, во всяком случае покуда.

Ты думаешь, речь идет о том, чтобы исправить то, что перекосилось, вернуть беспорядок в порядок. Это дерьмо, которое постороннему глазу кажется исправлением чего-то дурного. Ан нет, дурачок, речь идет о мести. Я только что сказала, что не называю ястреба вороной. Даже месть – это не месть, на самом деле, слишком уж долгий расчет и слишком быстрое исполнение. Что действительно разжигает месть, так это желание. Хочешь знать, почему требуется пять лет, чтобы сделать то, на что у другого ушло бы пять лун, если не оттягивать? Я тебе скажу. Это желание. Желание – то, что проникает под кожу, в кости, и жарко течет там, где раньше текла кровь. Желание убить, жить во имя этого, оттачивать всю свою жизнь до такой степени, чтобы стать не более чем инструментом для убийства, что дает тебе больше причин просыпаться с этим ощущением каждое утро, чем убивать по-настоящему. Ты взращиваешь его, ухаживаешь за ним, пестуешь как растение, сгибаешь и скручиваешь. Кроме того, это то, чем нужно заниматься, а женщине нужна работа. Ты хочешь узнать, кто есть в моем списке, чтобы увязать их смерть со мной.

Мверу. В нем она – та, на кого я охочусь в первую очередь. Она и он; две мишени, которые бы я в разгар своей ярости изрубила на куски или вторглась им в сердца, чтобы они разорвались. Сестра Короля выставляет на окраинах Мверу часовых из своей повстанческой армии. Согласно замыслу, чтобы остановить приближение врага – только кто стоит на страже, оказавшись внутри Мверу, остается загадкой. Никто не знает наверняка, что, войдя, оттуда можно когда-нибудь выйти, но мало кто настолько глуп, чтобы это проверить. Я дожидаюсь ночи и проскальзываю пешком, сигая через выбоины глубже, чем пропасти, и обходя лужи и источники, что смердят пуще горящей собаки, с исходящим из них паром, который напрочь сжег бы мою плоть.

Меня озадачивает, как она здесь живет, ведь здесь нет никакой зелени; здесь вообще ничего не растет. Деревьев нет, а значит, нет укрытия, но я вся в черном, и нынче ночью нет луны. В этих краях так много странностей, что никто не заметит движущуюся тень. Десять безымянных туннелей Мверу; говорят, они похожи на перевернутые урны богов. Говорят также, что каждый из них идет в своем направлении: один к огненному озеру, другой в потусторонний мир. Всё, что я знаю – что по сравнению с их ростом я не более чем муравей. Туннель, который выбираю я, шире дамбы, а в конце его виден мутноватый свет. Кожа дворца, потому что кожа напоминает стены чего-то, похожего на кита в смертельной схватке. Их можно назвать и парусом, как будто это корабль из какой-то другой эпохи, или насмешка над любым, кто думает, что сможет покинуть это место. Здесь я оказываюсь в какой-то луже, вижу в ней искаженное лицо и в ненависти топаю по нему. Зря.

Меня замечают стражники. Мой ветер – не ветер – отбрасывает двоих далеко в небо, а еще двоих швыряет о стены туннеля. Одного я подбрасываю к высоченному потолку, и обратно он не падает, а другой пытается меня схватить, но я наношу ему удар чуть ниже шеи. Я прорываюсь и пробиваюсь в большой зал, но никакой Королевы не видно. В тронном зале у пустого трона стоят на страже две женщины, которые тут же поднимают свои копья. Я говорю им, что стараюсь по мере сил женщин не убивать, но если меня довести до крайности, то я их тут всех разделаю.

– Я тебя знаю, – говорит одна.

– Я Соголон, – отзываюсь я.

– Нет, ты не она. Ее я знала тоже.

Я не говорю ей, что она одновременно и права и не права. Пускай думает, что я просто нарушительница, проникшая в их тронный зал. Спасительница или немезида, им всё равно, а насколько, мы сейчас увидим.

– Порой я думаю, что его забрал он. А иногда мне кажется, что он ушел сам.

Голос – такой слабый, что мне вначале показалось, это отзвук одного из моих собственных. По ее словам, малыш не поднимал никакой тревоги, не вопил, не кричал и даже не плакал. Она, Лиссисоло, натыкается на черный трон, вялая от какой-то сонной одури. Причина ясна: выпитое; я чувствую запах трав, знакомых по Затонувшему Городу. Из подножия трона прямо в потолок уставились два громадных бивня. Головной убор Лиссисоло валяется на полу, одеяние наверху распахнуто так, что наружу вываливаются груди.

– Его жажда молока никогда не прекращалась, хотя молоко у меня не шло, – рассказывает она. Вначале ей подумалось, что он странный ребенок, истосковавшийся по близости со своей матерью. Вскоре ей уже думалось, что он странный мальчик, желающий лизать сосцы своей матери. Позже выяснилась еще одна странность: грудь он перестает лизать и начинает кусать до крови, которую затем слизывает. Такое ощущение, что он стремится сосать именно ее.

– Он даже не плакал, ты понимаешь? Даже не плакал.

Вот как всё было. Один из вампиров, которые бежали с Ишологу – тот, которого не добили, – пришел за мальчиком, и это дитя, вечно всем недовольное, засыпавшее в позе зародыша; отпрыск, который пырнул ножом одну служанку, пнул вторую и чуть не лишил глаза третью, ничего не сказал, когда за ним явился монстр. Более того, он сам влез к тому чудовищу на грудь и дал себя баюкать. Этот мальчик, по возрасту совсем уже не младенец. Конечно, Лиссисоло принялась хлестать женщин, которые клялись, что он ушел добровольно. Ее сына похитили.

– Хотя у меня с самого начала не было на него никаких надежд, – говорю я ей.

– Замолчи.

– Твоего мальчика вскармливали чудовища с того самого дня, как он попал к Ишологу.

– Я говорю заткнись, ты.

– Она думала, что он ее мальчик! Да он никогда не был твоим мальчиком. Теперь он не Ипундулу и не Ишологу, а еще хуже.

– Перестань!

– Живет среди живых, но всё равно пьет кровь. Алкает кровь словно вампир, как некоторые принимают опиум. Похищение? Да он сам не чаял дождаться, когда от тебя сбежит. И зачем ты ему нужна? Мамаши у него уже были.

– Убейте ее!

Обе стражницы бросают копья; от одного я уклоняюсь, а другое своим ветром – не ветром – останавливаю в воздухе, перехватываю и бросаю прямо в них. Копье пронзает шею одной, пригвоздив ее к стене. Вторая выхватывает меч. Я вынимаю свои ножи и заставляю ее озадаченно остановиться.

– Сказать по правде, мне пришлось-таки вызвать знахарей, когда он в последний раз напустился на мои груди.

– Он больше не твой мальчик.

– Прекрати говорить так о моем сыне!

– Как ты его назвала?

– Лионго, в честь предка.

– А как на это отозвался он?

– Я…

– Как откликнулся он?

– У него есть имя!

– Как откликнулся он?

– Он – будущее Севера! – кричит мне Лиссисоло.

– У него нет будущего, – говорю я.

– Ты кто такая, а?! Кем себя возомнила, что смеешь говорить мне зло?! У меня есть своя собственная армия!

Она столько лет уповала на невредимость и неиспорченность своего сына, что это упование – всё, что у нее теперь есть вместо него. Можно себе представить, когда она наконец увидела его таким, какой он есть, и выбрала вместо него сына своей мечты – каждый день, пытаясь вызволить этого сына на свет из массы несуразной плоти перед ней. А эта армия ее повстанцев! Я видела две неполные тысячи человек; они сплотились с Югом, чтобы, если Север будет повержен, провозгласить ее Королевой. Регентшей, конечно, но согревающей место для истинного Короля истинного Севера. А Южный король внезапно возьми и умри, а его войска оказались оттеснены на юг дальше, чем в любой другой войне до этого, и теперь всё, что Лиссисоло может предъявить, – это остаток разогнанных сил. Не силы, а силенки.

– Где там твоя водяная фея?

– Кто ты такая, чтобы желать новостей о водяной фее?

Я в ответ просто смотрю.

– Это, собственно, не секрет, – пожимает плечами Лиссисоло. – Мертвые секретов не держат, они мертвы. Я была там и даже не могла этому поверить. Аеси перерезал ей горло.

Я ерзаю, словно уклоняясь от ее слов. Новость настолько ошеломительная и в то же время неизбежная, что я одновременно качаю головой и ахаю. Богорожденная, погибшая от руки захудалого полубога, – просто какая-то злая шутка! Хотя в последнюю нашу встречу я пыталась прибить ее сама. Горя во мне нет, так что нечему заполнить пространство, оставленное ее смертью, но пустота определенно есть.

– Как ты зовешься?

– Соголон, – отвечаю я растерянно.

– Говорю тебе: я знаю Соголон, и она не ты. Она мертва, ведь так? Или она всё не уймется, даже на том свете? Ты здесь затем, чтобы спасти моего мальчика? Он всего лишь ребенок, мое маленькое милое дитя! А вокруг так много злых людей, которые хотят причинить ему боль.

Затем она делает то, чего ни я, ни ее охранницы никак не ожидали: срывается с трона, словно пытаясь спастись, и, подлетев ко мне, хватает за руку. Либо она настолько слаба, либо всерьез умоляет, но ее колени касаются пола. Она всё еще не видит, что это я. Первое имя в моем списке, но я не убиваю ее: в этом нет необходимости.

– Мой сын, мой сыночек… Ты отыщешь его для меня? Ты вернешь мне целеньким моего драгоценного мальчика?

Я смотрю на нее, понимая, что она меня даже не видит, хотя, по правде сказать, если бы ее глазами смотрела я, я б тоже меня не увидела. Вместо этого я нахожу в ней частицу себя. Когда надежда и слепая вера – это всё, что у тебя осталось. Никакого мальчика, только гложущая тоска по нему. В чем она никогда не сознается, так это в том, что она будет тосковать по своему мальчику даже тогда, когда он окажется рядом. Это то, что подгибает ей колени и опускает на пол.

– Нет, – говорю я и ухожу.

О том, кто и как меня нашел, я совершенно не помню, но помню, что всё, даже нежное прикосновение, обжигает – легкого дуновения достаточно, чтобы вызвать вопль. Затем через то, что осталось от моих ушей, я слышу, что это либо злоба, либо милосердие богов. Два раза, когда я смотрю на свою руку, я вижу лишь обожженное мясо, поэтому перестаю смотреть. Я просто валяюсь на грязной тропе, слыша, как смех Якву становится все тише и тише, и сознаю, что если смех исчезнет, то значит, с ним канули и чары. Но эта мысль приходит и развеивается как дым. Проталкивая меня в дверь, Следопыт ее взломал. С телом Якву ничего не произошло, в то время как мое вспыхнуло в огне. Всё, что я вижу, – это огонь; всё, что помню, – это пламя. Не помню, чтобы я куда-то неслась или каталась по земле, или вопила, перекрывая треск собственной плоти. Горение не прекращалось, даже когда огонь погас. Жжение не прекращалось и во время сна; и даже когда я тащилась к пруду, вода там на вкус была красная. Как я уже сказала, я не помню, кто меня там нашел. Моя голова не удерживала ничего: ни лошадь, ни повозку, ни ноги, ни топчан, ни простыни, ни целебные травы, вообще ничего. Помню только, как меня нежно натирали каким-то снадобьем, которое сначала обжигало, а затем остужало, да так холодно, как та белая пудра в горах.

Меня нашла она. Кто знает, сколько минуло дней или лун?

– Ты не переставала выкликать это имя, – говорит мне в темной комнате мужской голос. Этот человек меняет у меня на лбу мокрую тряпицу и, очистив фрукт, бережно засовывает мне его кусочки в рот.

– Ты звала не переставая, и мы опросили всех, кто в округе носит это имя. Не нашлось никого, но из Конгора пришел один, который назвал.

Говорить я особо не могу, поэтому не знаю, что и спросить. Другой голос, тоже рядом, спрашивает, не позвать ли сегодня Ньимним. Назавтра эта женщина приходит, давая о себе знать шевелением в темноте.

– Почему темень? – спрашивает она, и мужчина отвечает, что меня, похоже, обжигает даже сам дневной свет. Женщина сказала им, что к ночи меня заберет и увезет на лодке. Я не знаю, куда мы движемся, только ветер дует против нашего направления, а над Убангтой он дует на юг.

– Ньимним… Долинго… – нашептываю я.

– Долинго нет, – вздыхает она.

Одну луну спустя меня более всего потрясает падение Долинго. «Конечно же, рабы перебили почти всю знать, советников, посланцев, каждого творца стихов и песен, и каждого белого ученого, которых получилось скинуть с их башни, – рассказывает женщина Ньимним. – Затем они сожгли Палату белой учености. Все дикие, озверелые, никто ни о чем не думает, а только жаждут крови. Большинство рабов даже не умели говорить, так как не знали, что у них есть языки. Королеву отдали мужчине – не рабу, но и не вольному, – который должен был сыскать одну из тысяч потайных каморок во всем Долинго, связать каждую конечность Королевы веревкой, сунуть ей в глотку кормилку и так запереть до конца жизни. Затем того человека убили, чтобы местонахождение умерло вместе с ним. Кваш Дара, не теряя времени, прислал для восстановления мира войска. Он посадил там и вождя из Малакала, чтобы облегчить народу вступление в новую эпоху мира и процветания. Но Долинго весь на веревках и шестернях, а тяги к ним нет. Понадобится великая тяга, говорит он, на что сейчас запрашивает у Кваша Дара побольше войск».

Дикая дакка удерживает меня во сне, ибо где сон, там исцеление. Ванна из листьев черной сливы для открытых ран.

– Южане называют это ипутумаме, а мы килума, – поясняет она, внося в комнату колючее растение. Оно дает жизнь, исцеляет ее и продлевает, но никогда не забирает. Вместе с другими женщинами Ньимним рубит мясистые листья, делает из них густую массу и втирает глубоко мне в кожу, затем этими же листьями меня обертывают и дают взвар из родственного растения, чтобы прогонять заразу изнутри. Я просыпаюсь и, видя, что моя кожа вся позеленела, кричу, на что женщина мне говорит:

– Тихо, девочка, так оно и надо.

Как-то вечером другие женщины, видя, что я всё еще не могу применять свои руки и пальцы, выдавливают нутро из жука-волдыря и втирают его мне в кожу. Проходит всего несколько дней, а я уже сама могу держать чашку с отваром.

– Этот чай другой, – произношу я.

– Вот и первые твои слова, после «Ньимним» и «Долинго», – похвально отмечает женщина.

– Чай.

– Мконде-конде на Севере, умкакасе на Востоке. Это остановит твой разум, что убегает от тебя. Кожа – не единственное, что нуждается в заживлении, – говорит она со знанием дела.

Женщина Ньимним смотрит на меня, недовольная, но удовлетворенная.

– Твое тело завело тебя далеко, Соголон. Пора дать ему покой.

– Ты хочешь, чтобы я умерла?

– Нет. Ты знаешь, о чем я говорю.

Я этого не улавливаю, пока наконец не улавливаю именно это.

– Нет, – отрицаю я.

– Многие женщины там бесполезны. Ты знаешь, что есть способ, потому что ты его видела.

– Нет.

– У каждого тела есть свой предел и срок.

– Ты слышишь меня? Я не возьму никакого женского тела. Лучше умереть! Пусть смерть наступит первой.

– Смерть за тобой не придет, женщина.

– Тогда отрави меня.

– Если б ты собиралась умереть, ты была бы мертва уже давно.