Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

Возможно, причина, почему я всё это помню, в том, что я могла единственно смотреть. Я поворачиваюсь посмотреть на своего брата и вижу на себе его глаза. Вот он хлопает в ладоши, и двое дворцовых стражников подносят к столу какую-то большую корзину.

– Ну-ка слушайте все! – одним возгласом обрывает он буйство. – Тут у меня особое яство, из благородных домов Юга. Для тебя, сестра, чтобы ты видела, что между нами нет злобы, и мы снова с тобою равны.

Он взмахивает кубком вначале мне, затем стражникам. Те переворачивают корзину, и на стол выпадают две отрубленные головы. Я, само собой, подскакиваю – а как бы еще поступил кто-нибудь при виде двух голов, шлепнувшихся на блюдо словно еда? Мой братец ждет. Ждет, пока я распознаю лица. Ждет, что я содрогнусь, заплачу, заверещу или зайдусь в стенаниях, потому что именно это происходит сейчас в зале. Но я просто смотрю, смотрю на него. Это Джулани из Дома Ишль – он был одним из тех, кто знал моего отца. Второй – Нуангайя, старейшина. Оба из Южного королевства.

Следующим взмахом кубка мой брат заставляет весь зал смолкнуть. Тогда брат хватает голову Нуангайи и поднимает перед своим лицом, как будто хочет с ним перемолвиться. Глаза Нуангайи все еще открыты. Это были люди, которые только и наполняли мои дни светом, потому как мне хотелось узнать больше о Юге. Всю свою жизнь я слышала, насколько они другие, чем мы, и мне просто хотелось знать. Нуангайя был тем, кто рассказывал мне о южанах, которые были изгнаны с Севера, что у них были песни и истории, способные увлечь всех, и в особенности меня. И брат говорит всему двору:

– А это у нас любовничек. Он ведь, кажется, был любитель мальчиков? Непременно должен быть таковым, если хотел, чтобы моя сестрица принцесса заняла трон Короля. Какое же колдовство они должны были творить, чтобы строить козни и заговоры, а, сестра? Напряги свой ум, вспомни несколько мудрых слов своего мудрого Короля. Втягивая в заговор мужчину, ты должна втянуть и женщину, иначе та подумает, что это заговор против нее. В следующий раз, с очередным приступом этой твоей заговорщической болезни, постарайся не заразить ею никого вокруг себя. Играй лучше в бао: больше пользы[47]47
  Бао – традиционная настольная игра для двух игроков.


[Закрыть].

После этого он бросает голову в чашу напротив меня и усталым голосом говорит:

– Уберите ее от меня.

Стражники запирают меня в «полночной дыре», как это место именуется при дворце, а наверху ставят дополнительно караульных, докладывать Королю, как я себя поведу: буду ли плакать, стенать или сходить с ума. Кормить меня он им приказывает в лучшем случае объедками с королевского стола. Либо распорядился он, либо охранники сами по своему жестокосердию стали подвергать меня всяческим козням. Иначе как можно навредить принцессе, не прикасаясь к ней?

Однажды мне приносят миску с водой и говорят, что это, дескать, суп с особой редкостной приправой, а когда ставят миску на стол, я вижу, что там плавает крыса. Они же стоят у решетки, осклабившись, и смотрят на меня так, будто хотят спросить: «Ну как оно, по вкусу?» Я хватаю крысу, откусываю ей голову, затем отпиваю чуток воды и плюю всё прямо в харю охраннику. Тот, дурила, хочет на меня наброситься, но боязно. Закон о неприкосновенности божественной плоти никто, как видно, не отменял.

Проходит десять и четыре дня. Я это знаю по тому, как сразу после рассвета старший стражник непременно ссыт – прямо перед моей темницей, где ж ему еще? И тут вдруг ко мне является мой брат и первым делом спрашивает, есть ли у меня здесь ночной горшок. Я ему говорю:

– Брат, я думала, что дни твоей суеты из-за моей ку давно миновали.

Он пытается скрыть улыбку, но я же знаю его, дурака. Тому же зассанцу-охраннику приходится опуститься на четвереньки в собственной моче, когда Кваш Дара говорит, что ему нужно на что-нибудь присесть. А присев, брат говорит, что по мне скучает.

Я на это отвечаю:

– Скучаю и я по себе.

Уж какого ответа он от меня ждал, но только не такого и начал бормотать о том о сем, хотя разговор – не самая сильная сторона моего братца. Слишком уж мало его заботит то, что ему говорят люди. Было даже неловко выслушивать, как он там пытается что-то бубнить, и всё настолько неловкое, настолько притянутое, что я ничего из его речи и не помню. За исключением, впрочем, того, что я хоть и предала Север, но кровь всё равно есть кровь, и что моя печаль – его печаль.

– Север я не предавала, у меня на это нет никаких оснований, – отвечаю я ему. – А к посланникам Юга если и прислушивалась, то кому-то же надо было внести разум и ясность в наш последний разлад, так что без этого было не обойтись. Я бы и снова это проделала.

Я даже не знала о линии наследования, пока не очутилась здесь, и никого не предавала, но говорю ему следующее:

– Какие у тебя есть доказательства того, что я предала? У тебя их нет.

Тут он окончательно сбивается и идет петлять по околицам насчет того, что истина, мол, у Короля, который является божеством, и из всего этого я понимаю, что это всё не он. У моего брата нет такой головы, которая подобное могла даже вмещать, ему это просто не дано. И даже в полутьме я усматриваю того, кто кроется за этими словами, держась в тени.

– Глупо прятаться в тени тому, у кого волосы краснее рта шлюхи, – говорю я Аеси.

Это заставляет его выйти из темени.

– Мы пришли с известием, сестра, не очень хорошим, – молвит мой брат. – Принц-консорт и все его дети, увы, заболели вредоносным поветрием, у которого сейчас как раз сезон, а они по неосторожности отправились как раз туда, где оно свирепствует. Так что их похоронят завтра – разумеется, с почестями, положенными принцам, но не возле королевской ограды, потому что они все еще могут быть разносчиками той хвори.

Он говорит еще что-то, но я перебиваю. Обрываю этот кусок дерьма на ослиной заднице, именующей себя Королем, которого я не предавала:

– Зачем ты сюда спустился, за моим криком? За причитанием о моих детях? Сидишь на горбу у приспешника и думаешь, как бы спровадить неудобную строптивицу на тот свет? Ты этого ждешь?!

Он говорит, что оставит меня наедине с печалью. Я спрашиваю, слышала ли его жена, как он выкликает мое имя, когда трахает ее. Я знаю, что это его заденет. Он вскакивает, пинком откидывая охранника, и оставляет меня с Аеси.

«Вот мы и наедине», – мысленно говорю я, чуть ли не добавляя «наконец».

Уже назавтра он говорит, что мне предстоит присоединиться к «Божественному сестринству», поскольку таковым было мое изначальное предназначение, и даже желает мне вечного покоя.

– Покой для скорбящих, – отвечаю я.

Скорбь звучит как трагедия, но в данном случае это фарс. Я проклинаю брата с такой силой, что он в итоге теряет всякое итуту и говорит, что убьет и меня тоже. Этот олух вызывает у меня вопрос: действительно ли он приходил ко мне в темницу лишь затем, чтобы сознаться в убийстве? Я проклинаю его и его детей, и он убегает.

На сегодня разговоров уже достаточно. Мне нечего ей сказать, даже на прощанье. Хотя вечером говорила в основном она, разбитой поутру просыпаюсь я. Тем не менее при встрече принцесса всё еще находит что сказать. И спросить.

– Я знаю, отчего в этом замешана Бунши, но что движет Нсакой Не Вампи, ума не приложу, – говорит Лиссисоло.

– Деньги? – предполагаю я.

– Нет, – качает она головой. – Дело не в деньгах, а каким-то образом в тебе. Видно, я ошибалась. Но и ты здесь тоже не случайно. Интересно, почему?

– Потому что негодяй берет то, что ему не причитается, и он же, этот самый негодяй, лишает меня всего. А затем забирает всё снова. И тебе я помогаю потому, что язви его и язви твоего брата, а также всех ваших королей и богов.

– Твои цели не похожи на их, а слова звучат скорее как месть.

– Месть? Как я могу мстить богу?

– Говорят, однажды ты с ним уже разделалась.

– В следующий раз я бы разделалась с ним навсегда, но у Бунши другие виды.

– Да, о ее видах я знаю. Но я бы тоже хотела, чтобы этот Аеси умер.

– Она говорит, что этот путь неверный. Аеси по-своему так же вписан в порядок, как и все, и если то, что мы делаем, соответствует порядку вещей, то даже он так или иначе ему подчиняется.

– Ты когда-нибудь порядку сильно подчинялась? – усмехается Лиссисоло.

– Да как-то не очень.

– Из того, что я знаю, всякий раз он возрождается более слабым, верно?

– Да. Звучит как еще один довод его убить, но у Бунши, как я уже сказала, другие планы.

– Значит ли это, по-твоему, что ее замысел хорош?

Я не отвечаю. Лиссисоло воспринимает это как ответ.

Принца Миту я встречаю в урочище Длинного Когтя – холодном горном лесу между тропой на Манту и границей Фасиси. Я приезжаю верхом, а он прибывает с эскортом из пятерых – ровно на пять больше, чем было условлено. За принца я принимаю того из них, что в золоченом шлеме, и говорю, что проход есть только для одного. Остальные ропщут, а один и вовсе говорит, что они скорее умрут, чем откажутся сопровождать своего предводителя – я борюсь с желанием сказать, что могу им это устроить. В священные пределы Манты не должен вступать ни один мужчина; один – и то уже перебор.

Именно тогда принц говорит, что, насколько он знает, в дороге может ждать засада, и если его люди не пройдут, то не пойдет и он. За его урезонивание мне, собственно, никто не платил, но потерять его – это потеря и для меня, а не только для принцессы. Да и сам принц загляденье: высокий, с густыми смоляными кудрями, кареглазый, полногубый, с красиво очерченным ртом, с узорчатыми шрамами над бровями и на обеих руках, и к тому же в существенно молодых годах.

– Я уверена, принц, что тебе известно о договоренности.

– Да, но… Сейчас меня терзают сомнения.

– Я знаю нечто, в чем сомнений точно нет.

– В чем именно? – живо спрашивает он, словно и впрямь жаждет услышать, что сорвется с моих губ.

– Нет сомнения, что если она не сможет заполучить твою милость, то найдет себе другую. Однако подумай, что будет, если всё сложится как должно. Ты будешь возвышен над всеми другими принцами. Даже титул принца будет для тебя уже тесноват.

Это всё, что мне требовалось сказать. Если он не согласится, я их всех оставлю здесь.

– Подожди, – говорит он.

Утро застигает нас на половине пути, а к вечеру мы уже приближаемся к горе Манты.

– Зачем мы останавливаемся? Разве нам не следует поторопиться? Довольно глупостей, нам нужно поторопиться, или, клянусь, я поверну назад!

Он говорит что-то еще, но я перестаю слушать и спешиваюсь.

– Мне насчет тебя даны указания, которых я не желаю повторять, поэтому слушай внимательно. В течение ста лет нога мужчины не ступала в Манту ни разу; евнухи не в счет, их было много. Ни одна из женщин не попросит евнуха задрать одежду, во избежание увидеть шрамы, свидетельствующие об ужасном ножевом искусстве. Однако на главном входе стоит дюжая охранница, дочь одной из самых высоких женщин в Фасиси, которые хватают приезжих за промежность и сжимают. Так что внемли мне сейчас: забудь о своем неудобстве и не выдай своей тревоги, иначе тебя убьют там же у ворот, без всякой оглядки на то, что ты принц.

– Что? Это неслыханно! Я…

– Дважды указаний я не повторяю. Ты можешь сделать это передо мной или сзади меня, мне все равно. Сними свои доспехи и тунику.

– Я не буду делать ничего подобного…

– Снимай!

Он вздрагивает. Хорошо, если б он и одежду снимал так же мгновенно.

– Исподнее тоже снимать?

– Решай сам. Но вот что нужно сделать обязательно. Берешь свои орешки и ощупываешь каждый, затем из мешочка запихиваешь их в свою поросль. Дальше берешь свой жезл и сильно натягиваешь между ног, к самому заднему отверстию. Охранница почувствует, что твоя кожа складками висит с обеих сторонок паха, и решит, что ты женщина. В лицо тебе она даже не глянет.

Его рот приоткрыт в безмолвном изумлении, а глаза говорят: «Ты меня точно разыгрываешь».

– Если хочешь, могу помочь: оттяпаю его, а затем верну, – говорю я, и он воспринимает это как удар.

– Еще чего, – говорит он сквозь стиснутые зубы и уходит за лошадь.

– Этот подойдет, – кивает Лиссисоло, когда мы заводим его к ней в комнату.

Проходит шесть лун, а божественные сестры всё пребывают в недоумении, что за белая наука или черная магия сподобили Лиссисоло понести. Между тем Не Вампи, которая отсутствовала половину этих лун, возвращается с ворохом новостей. Мы улыбаемся друг другу, пока обе не замечаем своих улыбок, затем киваем, делаем шаг друг к другу, дотрагиваемся и… что? Вопрос останавливает нас обеих. Поэтому мы снова друг другу киваем и ждем, когда принцесса спросит, где Нсака была и что принесло ее обратно.

– Мы поняли смысл барабанного послания эве с запада[48]48
  Эве – традиционные барабаны народа Западной Африки. Их «язык» использовался в том числе для передачи сообщений.


[Закрыть]. Бунши истолковала его верно: там мы отыщем кого-то, истинно преданного делу.

Нсака рассказывает ей о Басу Фумангуру – человеке из Фасиси, который служил осведомителем принца еще до того, как тот стал Королем, но отступился, едва монарх стал подыскивать себе старейшину. Дело в том, что прежний старейшина испустил дух на алтарной девственнице и не вернулся к совету в виде призрака, вопреки положениям. Между тем Королю для догляда за шайкой этих скользких ублюдков требовались глаза и уши, а Фумангуру был честолюбив. Он и подтолкнул Короля к своему назначению, сказав: «Мои глаза и уши верны тебе так же, как моя любовь, а потому можешь поставить меня на эту должность, где они тебе послужат все втроем».

И Кваш Дара назначил его потому, что Басу был схож с ним во всех отношениях – во всяком случае, так Король по привычке думал. Фумангуру, возможно, и впрямь походил на него в пору юности, когда оба кутили и беспутничали с женщинами, которые не были шлюхами; но с годами Басу стал действительно уподобляться старейшине – сделался нарочито набожным и благочестивым настолько, что начал раздражать и храм, и королевский дом. Это при том, что не было ни одного писаного закона, который бы они с Королем поначалу не проверили на прочность, равно как и многие обычаи. Одновременно с тем Басу стал еще и крючкотвором, забрасывая дворец прошениями и письмами в таком количестве, что пергаменты стало уже некуда складывать. Свое прежнее панибратство с монархом Фумангуру теперь воспринимал как свободу посещать двор, когда ему заблагорассудится, без извещения, иной раз даже королевские покои, а то и сами опочивальни. «Мне этот жезл знаком уже не хуже моего», – говаривал он, а Король на это лишь всплескивал руками. Когда Король готовил указ знати, Фумангуру выносил его в народ с шепотком, что страна, мол, всего в шаге от бунта, дабы потешить этим свое честолюбие и достичь намеченного. Многие уже задавались вопросом: кто же в Фасиси истинный Король, а кто просто старейшина? К поре как Кваш Дара соизволил произвести на свет принца, Фумангуру уже успел наплодить от своей благочестивой жены множество мальчиков.

– Радениями этого старейшины, – рассказывает Бунши, – в королевстве разыгралось немало беспорядков, но при всей заносчивости гордеца Басу ни разу не усомнился в своей мудрости праведника. Даже в нашем благом почине пришлось уступить ему место, сказав, что первоначальный замысел исходил от него. Так, проходя мимо тюремной башни, люди слышат крик, который исходит от Фумангуру. Он кричит, что Король упрятал его за решетку, дабы помешать выступить против жестокого и варварского налога на зерно для стариков, в то время как его собственные приспешники продолжают вовсю наживаться и наедать бока.

– Люди, да услышьте пророчество! – взывает Басу через решетку. – Горе постигнет землю сию!

Не проходит и четверти луны, как на округу обрушиваются ливни, несмотря на то что сейчас не сезон дождей. Бурные потоки затопляют городки и деревни, десятками сметают людей, уничтожают посевы и скот. Наводнение доходит даже до горы Фасиси, отрезая все входы, а выходы превращая в реки. Король смягчает наказание, но вместе с тем разрывает и дружбу со старейшиной. Однако Фумангуру это не останавливает. Требуется проницательность, чтобы разглядеть его замашки и способы ведения действий, но мы в Манте замечаем их первыми.

Так Фумангуру становится недругом короля, и он же попадает во враги своих собратьев-старейшин.

Кто знает, который из шагов оказался роковым: послание на языке эве или побиение.

– Начнем с побиения, – говорит Бунши. – В народе старейшины зовутся продажными толстяками, но они еще и мудрые злыдни. Фумангуру начал оспаривать их решения, что им отнюдь не понравилось. Я уже говорила, что последний мертвый старейшина испустил дух на девочке, которую они условились пустить меж собой по кругу. Народ стал возмущаться, до каких пор они будут умыкать и портить девушек. С каждым разом их берут всё моложе и моложе, а потом выбрасывают, и никто на них не женится. По народу пошло слово: «Тот старейшина забрал твой урожай? Басу тебе поможет». «Ведьма наложила заклятие? Иди к Басу». «Ступай к Басу, ибо только он наделен разумом». «Идите к Басу, не прогадаете».

Тут один старейшина подмечает себе молодку чуть старше девочки, торгующей пряжками да бусами в Баганде, и решает не тратить свое мужское достояние попусту – ох уж эта Бунши: всегда найдет способ занавесить крепкие слова витиеватыми! Старейшина говорит ее отцу: если он не облечет девушку божественной повинности прислуживать богине воды, то ни ветер, ни солнце не спасут его надел от погибели. У матери не было времени даже пошить дочке новую тунику, как старый прелюбодей уж тут как тут, пришел за новой прислужницей. Девушка не успевает снять с головы корзину с поклажей, как он на нее набрасывается. Басу в это время находился в другой комнате, где завязывал свою дорожную суму. Он собирался в дорогу изгонять зло, осадившее одну почтенную общину в Тахе, и тут из соседней комнаты стали доноситься крики, а с ними шлепки и пыхтение старейшины. Рядом с Басу лежал посох изгонителя – с ним он и влетел в комнату, где застал непотребство, и не раздумывая, пару-тройку раз припечатал старого нечестивца по затылку. Старейшина, понятно, окочурился, а Басу своим заступничеством наработал себе вахалу[49]49
  Вахала (зд. нигерийск.) – головная боль, неприятность.


[Закрыть]. Не прошло и года, как он перевез всю свою семью в Конгор, где с той поры и живет.

– Теперь о предписаниях и об извещении, – говорит мне Бунши. – «Сие Предписание, освященное присутствием Короля, вчиняется смиренным и верным его служителем Басу Фумангуру». Так начинаются эти заповеди, а их служителей всего тридцать. С судебными предписаниями Басу поступает так же, как и со всем, что нужно отнести Королю, – сначала предает их огласке.

При этих словах я вспоминаю, как в день перед выходом на Манту прохаживалась по плавучему кварталу. Помимо Ибику, это было единственное в Фасиси место, которое мне захотелось еще раз посетить. Плавучий квартал там всё так и плавает, только теперь он зовется Мийягам, а улицы, где раньше жили те, кому в Фасиси не место, теперь заполнены теми, кто им правит и перенес сюда свои роскошные жилища и уличное освещение, а таверны, дома услад и прочие злачные места куда-то подевались.

«Можно подумать, что в Углико живут только богатые и знатные», – усмехаюсь я про себя. Именно на стенах Мийягама я нахожу алые буквы тех заповедей – на дереве, тканях, иногда и прямо на стенах. «Свободный никогда более не может быть порабощен, – гласит одна. – Имущество умершего переходит к его первой жене», – гласит другая. Еще одна клеймит королевский дом в продажности – эта отметка просто на клочке. Другая надпись-заповедь, растянутая простынью на парящем камне, призывает к возврату истинной линии королей, попранной вот уже семь поколений. Только в половине дня пути от Фасиси до меня доходит, что я, оказывается, успела пожить при шести монархах – семи, если учитывать Паки, пробывшего на троне всего несколько лун и забытого даже безо всякой магии Аеси.

– Ну написал человек несколько крамольных фраз, и что? Из-за этого ему уже можно доверять? – спрашивает Лиссисоло.

– Он голос, поднятый против Короля.

– Голосов много. Что особенного в этом?

– Он до сих пор жив, но что главное, ваше высочество: он ищет вас.

Это правда. Свою крамольную заповедь Фумангуру вверяет бумаге, а затем шлет послание на эве – языке барабанов, который способны разобрать лишь женщины, исполненные благочестия, потому как и сам посылает его в благочестивом порыве, извещая, что у него для принцессы есть слова и новости, которые могут быть как хорошими, так и плохими, но в обоих случаях мудрыми.

Бунши слезает с оконной рамы и принимает свое всегдашнее обличье.

– Аеси уже не тот, что прежде, я это уже не раз говорила. Он возродился более слабым, ему уже не по силам одним взмахом стирать из памяти народа всю историю той или иной женщины. Теперь даже ему приходиться склонять голову перед божественным правом королей. Но это лишь означает, что теперь он действует как любой другой злоумышленник: строит козни, заговоры, прибегает к убийствам. Однако этим принца не утаить и не сберечь: всё напрасно, если он родится бастардом.

Я возвращаюсь в урочище Длинного Когтя за мятежным старейшиной Фумангуру, и тот скрепляет брак Лиссисоло и принца прежде, чем божественные сестры хотя бы понимают, что происходит. Мне кажется, настоятельница либо не знала, либо не заботилась о принцессе, во всяком случае не больше, чем любая другая сестра – однако в ночь сочетания она была с нами в саду, а две луны спустя оказалась готова принять дитя Лиссисоло. Мальчика.

– Единственно безопасное для него место – это Мверу, – говорит она. Откуда такая осведомленность, просто загадка.

Нсака смотрит не на нее, а на меня, и говорит:

– Ты с Юга, Поэтому Мверу не знаешь.

– Это злое место. Ничего хорошего в Мверу произрастать не может, – сомневается Бунши.

– Ты никогда там не была, – обрывает ее Нсака. – Я согласна с сестрой-настоятельницей.

– Нам самим ничего о нем не известно. То место – загадка даже для божественных.

– Потому что в нем ничего для них нет. А испуг в тебе оттого, что это место, которое боги не могут ни объяснить, ни удерживать под надзором.

– Даже издали оно пахнет так, будто всегда горит. Запах, который от него разносится по воздуху, просто…

– Зато туда не сунутся сангомины, – говорю я.

Вот что о Мверу рассказывает настоятельница. Это самое дальнее место на западе Северного Королевства, идти войной на которое не осмеливается даже Кваш Дара. Тамошние люди, если их таковыми называть, выше чем колонны у замка; вместо зубов у них клыки, а кожа белей, чем у приверженцев белой науки. Ходят слухи, что хотя войти туда может любой, обратно путь ему уже заказан. Когда где-нибудь пропадает мужчина или мальчик, люди шепчутся, что его не иначе как утащили в Мверу.

– Зато если отвести туда мальчика, оттуда он уже никуда не денется, – рассуждает Бунши. – В Мверу есть гигантские деревья – ни одно из них не зеленое; в небе облака, но хоть бы одно из небесного пуха и влаги. А на земле там гигантские башни и туннели из железа и дерева, но никто не знает, кто их возвел. И никто из людей Мверу никогда не покидал.

– Это всё стариковские россказни.

Но этим россказням верит принцесса. Не проходит и четверти луны, как мы посылаем двух голубей: одного как обманку прямо в дом Фумангуру, зная, что его на лету непременно срежет какая-нибудь ворона, злой ястреб или подстрелит охотник; другого – более протяженным путем и с переменчивым ветром, в уединенное место, где Фумангуру ведет свои записи. В комнате Лиссисоло мы пытаемся накормить младенца, который больше не хочет грудь. Мне кажется, что он сыт.

– Он еще даже не насытился! Как можно отсылать невесть куда грудничка?

– Приставим к нему кормилицу. Фумангуру все устроит, – отвечаю я.

– Ну уж нет!

– Что значит «нет»? Будь ты принцессой во дворце, мальчик даже не знал бы твою грудь.

– Я не принцесса, а это не дворец.

– Ты знаешь, как я…

– Не думаю, что ты знаешь, как я растила своих собственных детей. Не каждая мать, такая как ты, без зазрения оставляет своих детей. Уж я про тебя знаю, тебе легко сказать: «Да брось ты своего молокососа!»

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но не выговариваю.

– Соголон, стой! – кричит мне вслед Нсака, но я уже вылетаю из комнаты принцессы, затем из зала, стучу шагами по коридору и снова слышу, как она окликает меня. Я открываю большую дверь и выхожу наружу, а затем… отступаю назад, ровно в те же места, только в обратном порядке, а когда оказываюсь у двери, та норовит открыться, и ручка поворачивается прямо в моей руке. Я пихаю дверь обратно, вдавливая в притолоку.

– Используй свой трюк со мной еще раз, и я тебя прибью! – кричу я.

– Ты не первая, перед кем ей впору извиниться за свой язык без костей, – говорит через дверь Нсака.

– Ой, ты думаешь, она собирается извиняться? Да такая даже не знает, каково это слово на вкус!

– Я не говорю, чтобы ты прощала. Просто прояви чуткость к женщине, которая потеряла всю свою семью.

– Я свою тоже теряла!

– Ну, знаешь. Это не про…

– Ну заканчивай, заканчивай – и больше меня не увидишь. Никогда!

– Я тебя услышала.

– А ты?! Какого хрена ты всё это устроила? Сначала ведет себя так, будто даже не хочет меня замечать, а теперь говорит мне не уходить и проявляет заботу, как будто я о ней просила или нуждаюсь. Чего ты хочешь?!

– Чего я хочу?

– Да, чего ты хочешь для себя?

– Будь я мужчиной, ты бы никогда меня об этом не спросила. Мужчина тебе скажет, что жизнь свою готов пожертвовать ради дела, даже глупого, и больше никаких вопросов. Конечно, ему зададут вопрос о причине, но больше донимать не будут. Может, мир, который они хотят создать, – это мир, в котором хочу жить я, и всё.

– А вы со своей водяной феей что, правда третесь своими ку?

Нсака шумно вздыхает:

– Надо же. Сто семьдесят и три года, а в глубину не больше двадцати. У меня есть мужчина. Пока ты не спросила, где он, скажу: он сейчас в стране гиен, потому что кое-кто потребовал долг. Кроме того, моя работа – это моя работа, и он мне в ней не нужен. И кстати, если б я держала в руке хоть бычий хер и при этом сосалась с его двоюродным дедушкой, тебе-то какое дело? Оплату нам утроят – если это всё, что для тебя имеет значение.

– Ну-ка не разговаривай со мной через губу, тогда и я не буду, – прикрикиваю я.

На душе немного легчает: пусть она думает, что я здесь только из-за денег.

В коридор вбегает настоятельница.

– Пропала сестра, – озабоченно сообщает она. – Звать Летабо.

– Вот те раз, – вырывается у меня. – Давно?

– Не знаю. Уходила пешком.

Подбегает еще одна божественная сестра.

– Да, точно Летабо, – подтверждает она. – Она здесь уже дольше, чем принцесса, но до сих пор держится как чужая. Помощница по кухне, но готовить ужин не явилась. Комната пуста, а в одном углу какие-то беловатые пятна.

– Понятно. Пускаюсь по следу.

– Мы сможем ее перехватить до подхода к Фасиси, – говорит Нсака.

– В Фасиси она не пойдет.

Я не трачу время на растолковывание, что эта женщина явно попытается не попасть в поле зрения часовых, а те пятна – птичий помет. Она держала у себя голубя. Или ворону.

– Седлаем лошадей, – говорит Нсака.

– Здесь нужно что-то побыстрее лошади.

Мы в небе быстрее, чем всполох лихой мысли, я и та караульщица на спине нинки-нанки. Ветер – не ветер – не раз вздымал меня в небо и переносил в прыжке через целые пролески, но здесь, на спине дракона, ветрище хлещет так, что забываешь, зачем ты в воздухе, и сам воздух холодней, чем белая грязь и застывшая вода в горах, со встречным напором, упругим и хлестким как буря. Глаза, если открывать их широко, от ветра вмиг застятся слезами. Я жмусь к караульщице крепче, чем мне бы хотелось, но она этого не замечает. Под нами валуны мышц более мощных, чем у слона или носорога, а также чешуя, озаренная последними отсветами заката. Нинки-нанка издает пронзительный вопль. Караульщица дергает поводья, что зверь воспринимает как команду на взмахе крыльев подняться выше в небесную стынь. Через плечо этой амазонки я вижу невероятную шею дракона с толстым гребнем чешуи, увенчанную рогатой головой.

Из фыркающих ноздрей рвутся султаны черного дыма; позади меня хлещет по воздуху хвост, вытянутый далеко назад. Меня охватывает озорной восторг. Я не прочь повыделывать на спине этого фантастического зверя кульбиты, если бы не голос в голове, напоминающий, что сейчас шалости в сторону: мы вылетели не за этим. Мне хочется спросить амазонку, привычно ли ей летать налегке на спинище такого исполина; я бы, наверное, так и сделала, если б не причина, по которой мы вылетели. Я думаю сказать, что не мешало бы спуститься ниже, и тут нинки-нанка сам падает в отвес так, что я чуть не вскрикиваю, а мы ныряем всё ниже и ниже, пока не оказываемся на высоте буквально в два человеческих роста над землей, взбивая тучу пыли. Тропа здесь всего одна и местами так узка, что не проедет и маленькая повозка. В Манте каждый клочок ткани, лоскуток кожи или шерсти белые, так что ни за что не сольются с чем-нибудь тусклым или темным.

– Я ее не вижу, – говорю я.

– Предоставь это Нингири, – отзывается амазонка. – Он видит тепло, особенно у добычи.

Я хочу что-то сказать, но слова застревают в горле. Сейчас мы почти касаемся земли, но при этом мчимся так, что земля, камни и туман сливаются в размытую рябь.

Нинки-нанка опять издает вопль. Я крепче хватаюсь за амазонку, прямо перед тем, как дракон поднимается и, дважды крутанувшись вокруг себя, мчится над небольшим оврагом. Там становится видна та самая Летабо – несется как угорелая, а затем пытается спрятаться за высоким камнем. Амазонка натягивает поводья, как наездник на лошади, и дракон взмахивает крыльями, чтобы замедлиться. Летабо снова пытается бежать, но нинки-нанка выпускает на ее пути струю пламени.

– Где птица? – сверху кричу ей я.

– Взлетела, и нет ее! – кричит та в ответ. – Слышишь меня? Взлетела и улетела!

– К кому?

– Будь я такой дурой, он бы меня не послал.

– Ты и есть дура: взяла и сказала, что «он». Кто этот «он»?

Она поджимает губы и отводит взгляд с таким видом, будто разговор окончен. Я киваю амазонке, и та поощряет нинки-нанку приблизиться к ней. Летабо отползает назад, но, запнувшись, падает. Дракон опускает голову прямо перед Летабо и издает такой вопль, что на ней пузырем вздувается одежда. Летабо кричит, а нинки-нанка пыхает ей зноем в лицо – так, для острастки. Та снова в крик.

– Меня послали двое старейшин. Это они стоят за всем, даже за именем.

– То есть ты и не Летабо.

– Какая мать нарекла бы так свою дочь? Они рассудили, что настоятельница подумает: тот, кто меня так назвал, назад меня точно не потребует. Ее такие привлекают.

– Сначала «он», затем их уже двое, а теперь и вовсе «они». Говори, женщина, или дракон для начала сожжет тебе руки!

Нинки-нанка плотоядно урчит. Он меня понимает, к тому же для него попахивает ужином. Он снова придвигается к Летабо.