Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

4. Волк и птица-молния
Lgegenechi o maza okawunaro

Двадцать один

Мальчонку они теряют.

Та черная сука и они все теряют мальчика. Такая вот печальная весть для некоторых, а может, и для многих, но я, уж простите, просто покатываюсь со смеху. Когда живешь долго, как я, мало что не оказывается смешным – даже горе, жестокость или утрата. Ибо истина в следующем: между богами и принцессами, королями и вельможами это всё игра, и как тут не смеяться, когда кто-нибудь из них ее профукивает? А эта водяная, с этими ее замашками насчет суждений характеров, вот так взяла и отдала ребенка, а затем объявила его потерянным. Хотя нет: похищенным, потому что даже у нее слово «потерянный» так или иначе увязывается со словом «утраченный», то есть мертвый. Говорят, на мальчонку обрушились дурные обстоятельства, как будто их не обрушили на него чьи-то ручки.

Я, как уже сказала, просто смеюсь.

Итак, Малакал. Я в очередном городе, куда меня призывает она, несмотря на всё, что я знаю о ее глупости. Что это значит для меня, я не знаю. Две четверти луны назад в Лише я поднялась на борт доу под торговым флагом, чтоб благополучно разминуться с военными кораблями и полосками берсерков для отпугивания пиратов. С такой же целью я принимаю вид некроманта, для устрашения любого, кто на корабле осмелится меня пытать. С доу меня ссаживают далеко на западе, на побережье без названия, не оставляя мне выбора: дескать, или сходишь, или становишься грузом. Я знаю, почему выбрано именно это место, потому что мне понятно, кто его выбрал. Отсюда чуток на север – и окажешься вблизи Малакала, хотя всё еще в семи с лишним днях пути, но недалеко от того берега находится одна из десяти и девяти дверей, которая выводит сразу к городу. По крайней мере, в этом водяная всё так же себе верна, посылая людей по дороге, но никогда не оплачивая проход. Она знает, чего мне будет стоить ступить в этот портал, но уже считает, что дело сделано. И гляньте: я послушно иду по ее указаниям к перекрестку, где меня дожидается некий мальчик – когда-то сангомин, но перешедший на сторону правды, едва начал обращаться в мужчину. Что за причина подвигла его так поступить, я не спрашиваю, а лишь обматываю вокруг шеи ткань женщины Ньимним; от ткани осталось одно название: истрепалась в лохмотья. Я черчу поверх десяток нсибиди и еще один царапаю ногтем на плече; тем не менее сразу со входа какой-то дух выталкивает меня на землю Малакала, силясь воткнуть головой в пыль, пока я не успеваю начертать на грязи знак, заставляющий его убраться. «Нет, не Якву», – думаю я; тот любит представляться, церемонничает, а это просто какой-то залетный, что подставился под мой гибельный нож.

Прежде чем куда-то соваться, я беру одну ночь на отдых – не хватало еще, чтобы кто-то видел меня изможденной после той двери. Вот же язви ее, эту водяную потаскуху! Сотня проклятий за то, что она небось думает – всё, что нужно, это поманить, и уж я примчусь бегом. Но тем не менее я здесь, и кто меня к этому понуждает, я не отвечу. Ту ночь я провожу в доме человека, преподающего законы тем, кто не умеет читать. Он мне увлеченно рассказывает, что нынче происходит между Севером и Югом. По его словам, в отношениях снова напряженность. В пору правления Нету сидевший на троне Юга безумный король перешел от воинственных разговоров к самой войне и, вопреки своему безумию или, наоборот, благодаря ему, захватил не только Увакадишу, но и земли до самого Калиндара, перекроив карту Севера и Юга. Он сам повел свое войско и посрамил Нету, который всю войну просидел задницей на троне или на ночном горшке.

Проходит девять лет, прежде чем жители Калиндара своими силами оттесняют южан ниже Кеджере, освобождая в том числе и Увакадишу. Там поспешно заявляют о своей независимости и отделении равно и от Севера и от Юга, хотя не было и раза, чтобы они сами защитили себя от того или другого. С концом правления Нету и до вступления Кваша Дары все подуспокоилось, но внешнее спокойствие никогда не означает внутреннего. В глушь новостей приходит не так много, но достаточно, чтобы понять: Север и Юг вот-вот снова вступят в войну. Моя жизнь на Юге не вызвала к нему симпатии, но зато породила безразличие к Северу. «Равнодушие к королям и принцессам», – говорит голос, звучащий как мой. Этот мужчина смотрит на меня так, словно ждет благодарности за рассказ, который я отчасти уже знаю. Впору задаться вопросом, что лучше: пососать ему язык или член, чтобы он поменьше говорил? Я ухожу до того, как он проснется и скажет, что в темноте я выгляжу по-другому.

После доставки Сестры Короля в Долинго, а мальчика к Фумангуру я возвращаюсь обратно в буш, а добравшись на Юг, в лес у Затонувшего Города, убеждаюсь, что женщины перестали слать Лунной Ведьме весточки. Меня снедает то, что несколько страждущих женщин – теперь уже, видно, мертвых, – наведывались в лес за помощью к Лунной Ведьме, но обнаружили, что ее нет. Ушла для помощи королевским отпрыскам, до которых ей, в сущности, нет дела. И я живу отшельницей, пока весть не приходит снова.

Слово, что приводит меня в Малакал; тоже город на горе, но совсем не такой, как Фасиси. Фасиси начинался у подножия, но стремление людей возвыситься над себе подобными, а короля Севера – взгромоздиться надо всеми привело к его строительству вверх по склону. Малакал, наоборот, начинается с верхушки, а затем снижается. Старый город начинался в низовьях и как-то захирел; новый же, основанный спустя триста лет, поменял свою тактику в корне, начавшись наверху и вырастая в обратной последовательности.

Стоя на подступах к городу, можно оценить, почему его зовут «большим маяком» – во всяком случае так было раньше, когда я еще имела дела с Севером. Дело в том, что, когда Малакал начал разрастаться, там построили еще одну стену – ниже по склону, чтобы огородить первую, которая тоже опоясывает гору. Но и она не смогла сдержать растущей провинции, и возникла еще одна стена, более низкая и широкая, а затем еще. Дом снизу дома, окно ниже окна, и похожие на иглы башни, которыми славится Малакал – некоторые из них такие тощие, что не помещаются и ступеньки. Некоторые худющие настолько, что будто застыли в изнеможении, припав друг на дружку словно усталые любовники. Кроме того, за третьей стеной уже образовалась четвертая – не потому, что предыдущая набухла и вот-вот лопнет, а просто с годами развелось много тех, кто считает себя слишком хорошим для тех, кто снизу, но продолжает с ними сталкиваться, а те считают их недостаточно хорошими для того, чтоб кичиться у себя наверху.

С отношением к этому городу я так и не определилась. Дороги здесь извиваются и израстают в тупики, то поднимаясь, то опускаясь, будто не могут решить, куда же им направиться. В городе по-прежнему действуют четыре крепости, как последний оплот Севера, хотя времена, когда Юг захватил всё, кроме этих мест, скончались еще с Нету. Малакал находится всего в дне пути от Колдовских Гор, этого гнездилища сангоминов – еще одна причина, по которой я сторонюсь этих мест. Однако здесь действительно добывается золото и есть выход к морю.

Кто-то взял мне гостиницу за второй стеной Малакала – комнату с висящим у двери зеркалом. Это зеркало, в которое я не заглядывала по крайней мере вечность, не висит, а будто парит, что придает ему сходство с заколдованным окном, в чарах которого видишь лишь то, что позади тебя, но ничего из того, что впереди, – прошлое, которое оборачивается само на себя, искажается, и его невозможно прочесть. Я смотрюсь в зеркало и наконец вижу в нем старуху. Голова почти полностью седая, волосы с боков выбриты, с одним лишь снопом на макушке. Но и этой картине я не могу доверять, потому что в отражении мое лицо переиначено, шрамы с правой руки перенесены на левую, под скулой кривится бороздка шрама. Некоторых женщин вид одной лишь пряди седых волос ужасает сильнее, чем демон; я же своей сизой седины ожидала свыше ста лет. Что до лет, то ушло три года, прежде чем я наконец получила их весточку; три года, равные опозданию в два лета и десять лун. До меня дошел шепоток юмбо, которому тоже шепнул юмбо, которого нашел тоже юмбо, услышавший это от Бунши, которая сама так и не удосужилась мне сказать, что мальчик у них пропал.

Поэтому, когда ко мне с рассказом приходит Нсака, я вначале ничего не говорю. Мальчика они теряют до того, как мать дает ему имя, значит, сейчас ему уже три года, если он среди живых. Прояснить его местонахождение в Малангике – туннельном городе и тайном подземном рынке ведьм – Бунши не пробовала, и понятно почему. Она знает, что, если туда хотя бы сунется, любой некромант посильнее схватит ее в ловушку и продаст целиком или по частям, повышая цену за каждый отрезанный кусок, пока она жива и пищит. Мне же не нужно и подсказывать, что если ребенок пропал, то это первое место, где его искать. Поэтому, прежде чем отплывать из Лиша, я направляюсь именно туда, в место над Кровавым Болотом, пониже Увакадишу – узнать, что же сталось с тем безымянным мальчиком.

– Ты уже не первая спрашиваешь, – говорит мне человек, который силой заклинания переворачивает телеги, а зелья обращает в игрушки и украшения. – Был тут еще один – не мать, а как бы, по его словам, действует от ее имени, не человек, а скорее змей; подошел и говорит, что ищет мальчика без имени и того, кто его продавал. Я, честно сказать, таких людей не видел, но слышал про них. На вид он как бы и человек, с руками и ногами, но всё можно понять по тому, что глаза у него светлее, чем у окружающих, а кожа холоднее талой воды, и язык, поди ж ты, раздвоен. Но не оборотень, а мужчина – хотя, опять же, об одежде переживать не надо, а эта штука у него в промежности вот уж и впрямь третья нога. Каждые две луны этот змей-человек сбрасывает кожу, язык у него раздвоен и кровь холодна.

Он явно говорит о Найке, с которым Не Вампи все еще делает вид, что не трахается. «А вот я когда-то трахалась со львом, – хочется мне ответить. – И в любви к змеям нет ничего постыдного».

Ребенок исчез, труп Басу Фумангуру найден скрюченным в урне и давно изгнившим, но это не начало и не конец истории. Этот сутяга мне не нравился, поэтому известие о его смерти никак меня не колыхнуло. Насколько мне известно, Фумангуру выписывал иски против Дома Акумов, в особенности против своего бывшего друга-короля, но кроме надписей на стенах в Фасиси и Джубе, настоящих предписаний никто и не видел. Судебные предписания в королевстве Севера – дело серьезное, потому что по прочтении или оглашении их уже нельзя воспринимать как что-то поверхностное.

Но писать на стенах без разбора, цели и подписи – значит испаряться из людской памяти уже у следующей стены. Нсака говорит об итоге прежде причины, по ее словам, только Басу знал, где у него хранятся постановления, и если кто-то убил его – преднамеренно, не иначе, – то значит, погребена и тайна их местонахождения. Это если исходить из того, что зло постигло Басу как пресечение того, что он собирался сделать, – будь ответ настолько прост, меня бы здесь не было.

Я возвращаюсь из Малангики, а в комнате меня ждет Нсака, как будто мы с ней никогда и не разлучались.

– Ну что, далеко ли продвинулись? – спрашиваю я и уточняю: по россказням водяной феи.

– Я знаю, о ком ты, – сумрачно замечает Не Вампи и излагает историю так, как ее видит фея:

– В Конгоре шла Ночь черепов; так ее называют, хотя название сложилось еще встарь и не имеет к произошедшему отношения. Жена и шестеро сыновей Фумангуру, а также малютка-приемыш, которого он растил как своего собственного, крепко спали, когда ночь приблизилась к середине. Спало и большинство слуг, а также садовые и домашние рабы. Не спали вот кто: Вангечи, его старшая жена; Милиту, его младшая; двое поваров и сам Басу. Кто всё это устроил, мы не знаем, но пахнет старейшинами: вначале ведьма сотворила заклинание, а затем угрюмая рабыня собрала лунную кровь младшей жены, дабы распалить ходящих по крышам. Если ты ничего не знаешь об омолузу, то знай: их голод столь же чудовищен, сколь и ненасытен, а запаха крови всего одного человека им достаточно, чтобы охотиться без устали, пока не выпьют ее источник. Рабыня окропляет той кровью припасенные тряпки и ждет темноты, чтобы подбросить их к потолку. Те, кто бодрствовал, и те, кто ворочался во сне, должно быть думали, что слышат ливень. Но то была тьма, окутавшая потолок, тьма густая и непокорная, как волны. «Волны», так она и говорит, взмахивая руками, как волны о скалы, с эдаким шумом, грохотом и даже треском. А демоны, похожие на людей и черные как смоль, начинают выбрасываться с потолка, как, допустим, ты вылезала бы из озера. Носятся, прыгают и скачут по потолку, как ты бы прыгала по полу, и машут клинками, похожими на кости, и огромными когтями, похожими на клинки. Тьма клубится, а затем проносится по комнатам, вначале режа и кромсая плачущих рабов. Один ускользает, и тогда она кричит, что ночь пришла по все их души. Бунши пролезает в окно как раз вовремя…

– Не приходи сюда с какими-то небылицами и без упоминаний, что те демоны выглядели точь-в-точь как она, – вставляю я. – Или она, наверное, опустила это в своем рассказе?

– Она сказала, что это омолузу, гуляющие по крышам демоны теней. А Бунши не тень, она…

– Вода. Я уже слышала.

– Бунши не прорастает с потолка, – сердится Не Вампи.

– Бунши прорастает везде, где только может просочиться.

– Она не из тех!

– Она из тех, кто уберег для нового рождения Аеси; ума не приложу, откуда в тебе такое упрямство. Я видела ее своими собственными глазами – или ее сродницу.

– Ты будешь дослушивать остальное или нет? – теряет терпение Нсака.

– Ладно, выкладывай, – киваю я.

– Итак. Басу кричит семье, чтобы они разбегались, а сам хватает единственного, к кому тянутся руки, – годовалого сынишку Сестры Короля. Рабыня бежит к жене, но омолузу изрубают их в куски. Детей приканчивают быстро, но не из милосердия, а лишь потому, что с малыми расправляться проще. Потом берутся за рабов в зернохранилище, убивают всех, кроме Басу с ребенком. Он подбегает к Бунши, чтобы она их спасла, но прямо за их спинами по потолку черной тенью мчится омолозу.

«Обоих вас я спасти не могу! – восклицает Бунши. – Отдай ребенка мне, если хочешь, чтобы он жил!»

«Тебе не следовало привозить его сюда», – печально молвит он и бросает малыша. Хотя нет, неправда; передает его с рук на руки бережно, как свое собственное чадо.

«Я был ему отцом», – молвит он с печалью.

Мальчику тогда был годик, может, чуть больше. Бунши превращает свой палец в коготь и вспарывает себе живот, чтобы запихнуть туда ребенка как в утробу. Басу Фумангуру был храбр до конца, но при нем не было оружия. У нее же был нож, который их режет…

– Потому что вы все одна шайка.

– Тихо. Перебить их всех она бы не смогла, поэтому ретировалась через окно.

– Самый отважный поступок, на который она способна. А в большинстве случаев она и вовсе забивается в угол и там пересиживает с удрученным видом.

На этом истории, казалось бы, конец, но Нсака этого не произносит.

– И всё это было три года назад? – спрашиваю я.

– Это еще не всё, – говорит Не Вампи.

– Бунши отродясь не была ни воительницей, ни охотницей, ни защитницей, ни убийцей. По логике, в тот момент она должна была позвать тебя, но ты не услышала от нее ни слова, верно? Эта дура, похоже, обратилась к тебе только тогда, когда всё было уже безнадежно.

Теперь молчит уже Нсака.

– Так она здесь? Эй! Ну-ка выйди, зараза! – говорю я.

– Почему ты ее так ненавидишь?

– Да перестань, я уже слишком стара, чтоб кого-то ненавидеть. В лучшем случае то, что установилось между нами, – это безразличие.

– Как скажешь. Ты всё еще винишь ее в том, что она помешала тебе убрать Аеси, хотя это была не она.

– Похоже, у нее никогда не вызывали восторга и мои новые попытки, – усмехаюсь я.

– Помешать тому, чтобы он родился заново? Может, ты просто живешь слишком долго. Вы всё никак не устанете от своих нудных споров. Аеси уже не в силах изменять умы так, как раньше, она тебе это говорила. А ты всё ищешь перемен, какой-то справедливости, восстановления династической линии. Ты пойми, даже она не остановит правду, когда та раскроется.

– Это почему же?

– Ведь и Аеси по-своему чтит порядок вещей.

– Каким это образом?

– Погрешность в династической линии исходит не от него. Ты читала гриотов? Назначение Аеси лишь в том, чтобы прислуживать власти, и хочешь верь, хочешь нет, ему всё равно какой. Ему всё равно, кому он служит, но как только он оказывается там в услужении…

– Я тебе не верю.

– Мне все равно. Позвать тебя было, как всегда, идеей водяной феи.

– А я знаю, зачем она это сделала и почему продолжает обращаться ко мне.

– Должно быть, из-за твоих сотен лет добрых дел.

– Если бы! Она приходит ко мне только тогда, когда уже слишком поздно или когда все, кто был передо мной, терпят неудачу.

– Ты имеешь в виду меня? Меня никто и не звал. Мальчика я исправно доставила. Но ведь есть чем гордиться, когда тебя зовут только после того, как все остальные сдались и выдохлись. Молодец, прапрабабушка! – подмигнув, улыбается Не Вампи.

Я вижу в ней всю невысказанную обиду, накопленную против меня. «Да оставь ты ее, и дело с концом!» – хочу я сказать, но не могу.

– А ведь историю ты так и недосказала, – говорю вместо этого и жду.

– Ах да. Бунши относит ребенка к одной слепой, которая живет там же в Конгоре. Мальчик всё еще грудничок, и она берется вскармливать его грудью. Она была одной из немногих в стране, кого не уличили в ведовстве.

– Вот и ладно.

– В том-то и дело, что неладно. Муженек избил ее до полусмерти за то, что она взяла без его разрешения сосунка, и продал его торговцу сразу, как только договорился о цене.

– Она бесподобна, эта твоя водяная. Особенно в точности своих суждений о характерах.

– Фея-то здесь ни при чем, похерила всё слепая кормилица.

– Хорошо хоть, что его продали не в Малангике.

– Нет, не там. Ты ушла прежде, чем я успела сообщить, что обыскивать Малангик нет смысла. Мальчика он отвез на невольничий рынок в Пурпурном Городе, недалеко от озера Аббар. Это было как раз, когда Бунши прислала ко мне весточку. Я отследила мальчонку до некоего торговца благовониями и серебром, который рассчитывал продать дитя далеко на востоке; там за маленьких смуглых мальчиков дают золото. Пока я его искала, узнала, что караван уже успели разграбить наемники, на границе Миту и Темноземья. Кто-то налетел на него как буря и всех поубивал.

– Митуиты ворье обычно незлобивое, – удивляюсь я.

– Это были не митуиты и даже не грабители, потому что ничего не тронули: ни серебра, ни мирры, ни даже мускуса. Забрали только мальчика и кое-что еще. Мертвецы смотрелись как самые старые старики, – произносит Нсака, глядя на меня, и спохватывается, боясь обидеть единственную старуху в этой комнате. Она имеет в виду, что они выглядели так, словно кто-то высушил их досуха.

– До шелухи? – спрашиваю я, а она кивает. Кто-то будто прокалывал им грудь и высасывал всё до капли. Все слезы, кровь, желчь, соки, костный мозг – всё, что питает тело для жизни, оставив только кожу да кости. Даже кожа превратилась из кофейной в пепельную, а глаза стали блеклыми и умолкшими, как у оглушенных войной. Может, именно поэтому, хотя все были мертвы, от них не пахло тленом. Наемники говорили, что то место пахло так, будто на него вот-вот обрушится гроза.

– Ты теряешь время, не договаривая мне всей правды.

– А что я должна говорить?

– Импундулу никогда не летают одни или с себе подобными.

– Я не сказала, что это был импундулу.

– А я и не спрашиваю. Импундулу, если с кем-то странствует, держится всегда впереди всех; всех, кроме своей ведьмы. Когда ей от него польза, она его приманивает, а так он резвится сам по себе. Не все тела там были найдены, включая мальчика. Единственная причина, по которой он может быть жив, – он стал хорошей приманкой.

По лицу Нсаки видно, что она мне не верит.

– Ты хоть раз пересекалась с одним из них? – спрашиваю я.

– Я не…

– То есть нет. Потому что, если б ты с ним когда-нибудь пересеклась, тебя бы сейчас здесь не было.

– Куда уж мне до Соголон, самой бедовой женщины на свете.

– Никогда не встречала того, кто бы отнял у меня это право.

– Мы так с тобой далеко не уедем. Что ужасного в этом импундулу и почему ты думаешь, что некоторые тела пропали?

– Потому что дело в птице-молнии. Вампир на зависть всем вампирам, снежно-белый красавец с гривой как у коня, и только вблизи видно, что это не волосы, а перья. Белизной подобен облаку и белее альбиноса, у которого кровь всё равно течет близко к коже. Из каких они мест, никому не ведомо, потому что на месте они не задерживаются, умело скрывают свои следы и всегда в пути. Так они и странствуют, перемещаясь из одного места в другое, извечно в поисках следующего сердца, чтобы вырезать его из груди, и следующего тела, чтобы выпить из него кровь. Едва завидев жертву, он настраивает против нее ее же разум так, что ночь для нее превращается в день, и только она не знает, что белое одеяние на нем – это крылья. Среди жертв в основном женщины, но есть и дети и мужчины. Кого-то он убивает, кого-то меняет, но всех насилует. Однако жутче всего, это когда он в порыве ярости действительно превращается в птицу, ибо от одного лишь взмаха его крыльев грома достаточно, чтобы разрушить стену, а молнии – чтобы поубивать всех, кто за ней прячется.

– Ты когда-нибудь его убивала?

– Никогда. А вот его ведьму однажды да.

– Тут ему и конец. Что ж, тогда это не так уж сложно.

– Это его, наоборот, освободило, и он целую луну не давал житья одной деревеньке между Маси и Нигики, налетая туда ночами. В один из тех налетов он попытался утащить из хижины дитя, схватив его за ноги. Мать схватила первое, что подвернулось под руку, и швырнула в импундулу. Это оказался светильник, налетчик улетел весь в огне. А наутро люди прямо на берегу реки нашли обгорелого дочерна мертвеца с крыльями, но уже без перьев. За все годы я слышала примерно о двадцати импундулу, но их явно больше. Видимо, не всеми ими помыкают ведьмы.

– Сердца были вырезаны не у всех жертв.

– Напоминаю: он не странствует в одиночку, не ходит только с другими импундулу. Был такой Обайифо, покидавший перед нападениями свое тело, но они меж собою рассорились. Кроме того, импундулу убивает не всех. Некоторых он обменивает.

– Ты такого встречала?

– И дожила, чтоб рассказать тебе.

– В бедовости Соголон нет равных.

– Он уже напился достаточно, так что нападать на меня не собирался, а с ним путешествовала одна девчушка. Она и подбивала женщин открывать ему свои двери. За поиски той девчушки мне заплатила ее мать.

Коротко скажу: тот импундулу растлил разум девчушки всего-то за четверть луны, а мальчонка Лиссисоло в лапах у нечисти уже целых три года. Я не говорю Нсаке, что найденное нами в итоге не будет уже ни ребенком, ни сыном, ни тем более Королем. Я видела ту дочурку, которая за пять ночей познала желание, хищную похоть и, еще не став девушкой, сделалась ублажительницей вампира. Все мои потуги усовестить нечестивую парочку вызывали лишь смех. Так что Лиссисоло королевской власти не видать.

Тем не менее я спрашиваю Нсаку, где и когда мы встречаемся в следующий раз, и она думает, что заручилась моим согласием. В целом оно так и есть; но уже не ради ребенка, а чтобы выйти на подлого шакала, который, я уверена, тоже его разыскивает. Аеси. От бедного малыша осталась лишь одна польза – выманить наружу подлеца, который, похоже, о вампирах мало что знает, иначе б сообразил, что работенка, которую он хочет провернуть, уже сделана. Нсаке я, понятно, ничего не говорю.

– Тебе не мешает знать, что и Аеси со своими гвардейцами тоже на это нацелен, – говорит Нсака. Я даже не изображаю равнодушие: она всё равно не поверит.

– Тогда он уже впереди, – говорю я.

Мысль о попытке феи и Не Вампи найти и воткнуть на трон малыша в обгон идущего по пятам Аеси сильно меня веселит.

Некоторые полагают, что время наносит на всё подобие итуту, и по мере того как дни приходят и уходят, человек свое внутреннее недовольство смиряет под маской мистической отрешенности. Однако мое недовольство не остывает, а наоборот, лишь распаляется. Меня раздражает и раздирает всё; всё вместе работает в сцепке, чтобы мне досаждать и огорчать. Всё то время, что я помогаю Сестре Короля выпестовать еще одного венценосного узурпатора – такого же скверного, как и все остальные, – срабатывает на то, что я теряю имя Лунной Ведьмы. Женщина, потерявшая свое дитя из-за импундулу, была последней, что пришла на поляну и выкрикнула это имя. Голос, похожий на мой, говорит: «Ты опять становишься женщиной без имени», и я не могу не согласиться. За всё время, что я помогала принцессе снести свой горький плод, мои обезьяны покинули дом, ястребы вернулись на верхушки деревьев, а гориллы меня позабыли. Я вижу это по тому, как трое из них на меня нападают; одна прямо в доме и не останавливается, пока я не вышвыриваю ее за дверь. Они не сдаются, пока одна не приходит, когда я сплю, и мой ветер – не ветер – спешно ломает ей шею. Это навсегда портит ту приязнь и радушие, которыми я наслаждалась почти сто лет, и я ухожу, крадучись, как последняя ворюга, пока всё племя не пришло мне мстить за собрата. Возвращение было ошибкой, за которую кому-то приходится платить. Как я уже сказала, всё, что составляло во мне недовольство, продолжает поднимать голову.

У меня есть ощущение, что люди, которые всё теряют, испытывают горе иного рода, нежели те, у которых всё отняли. Всё, что мне оставалось делать на протяжении дней, лун, а затем и лет – это позволять гневу кипеть, сводить его весь в один фокус. А если фокус начинал расплываться, я возвращалась в свою гостиную, глядя, как умирает мой сын, или во двор, где собственная моя семья смотрит мне в лицо и заявляет, что не хочет меня знать. То, что все они давно мертвы, не снимало злости и не приносило облегчения. Единственным облегчением были львы в дикой природе, которые не хотели ничего, кроме как тереться со мной головами. С Севером я виделась несколько раз, чего не знает Нсака, ведь никак не могла отрешиться от Аеси. Каждая такая встреча напоминала мне об одиночестве, каждый встречный львенок напоминал о моем утраченном ребенке, каждый красивый лев-оборотень вызывал отчаянное желание подбежать и спросить: «У тебя нет хоть какой-то весточки любви и радости?» – потому что последние мои слова, сказанные моему льву, были насквозь пропитаны ядом стервозности. Сказать по правде, мне сейчас хуже, чем когда я потеряла Эхеде, и даже хуже, чем когда я потеряла всю свою семью. Хотя нет, хуже я себя не чувствую. Я чувствую, как что-то или кто-то меня точит, будто лезвие ножа. Я не чувствую ничего.

Хотя и ничто – это нечто, у него есть вес и форма. Как я уже сказала, оно похоже на заостренное лезвие ножа. Когда у меня были люди, ради которых стоило жить, один из них умер. Потом случилось так, что для остальных умерла я. Я могла бы объявить своими львов, но они никому не принадлежат, а что касается Нсаки, то мы с ней так и не стали… даже само слово «родня» звучит как-то чрезмерно. Голос, звучащий как мой, говорит то, чего не произношу я: что вот она, единственно настоящая связь, которая существует все эти годы.

«Ты ее взрастила, ты ее взлелеяла, и, что хуже всего, ты решила не подводить черту, потому что, как только ты это сделаешь, у тебя ничего не останется». Так что называй это тем, чем есть: годами в пустыне, что распаляют твое недовольство настолько, что ты уже не можешь ужиться ни с чем, если только эту маету можно назвать жизнью. Потому что вся я – это весь он, и когда я покончу с ним, то покончу и с собой, а почему бы и нет? Сто семьдесят и семь лет – это дольше, чем у демонов, подарок, о котором я никогда не просила и в котором никогда не нуждалась. Всё, решено. Мы можем найти ребенка, хотя я уже знаю, что он утерян.

Стало быть, Малакал. Не столь уж многое из рассказанного Нсакой оказывается полезным, однако уши у меня навострились, когда она обронила, что фея призвала не только меня и ее. При этом никого из бултунджи, хотя оборотни гиен-мстительниц – лучшие охотницы на Севере, если только не пытаются сожрать то, что находят. Ни одной женщины-воительницы, ни единого семикрыла, ни одного бывшего стражника или солдата. Почему так, остается загадкой, пока я добираюсь к месту.

К первой стене подъем непрост и затруднителен для лошади. Строения в этой части давно обветшали, но и среди них нет таких старых, как на Юге, включая то, что люди именуют Рухнувшей Башней; на самом деле их две, из которых одна покорежена и припала к другой. Причина такой изможденности давно обратилась в шутку, хотя вокруг почти все башни кажутся в шаге от разрушения. Не Вампи сообщила, что встреча будет наверху, но не упомянула, что лестницы в зданиях давно обрушены, а слово «подъем» означает прыжок с непредсказуемым исходом, и это если не считать ступенек, которые могут обрушиться вместе с вами. Всё это время я удивляюсь, зачем было нанимать такое число. «Лунная Ведьма действует в одиночку», – сказала я ей, но та на мои слова и ухом не повела, умолчав, что сбор, по всей видимости, назначен потому, что мальчика не сумел разыскать Найка.

Пред собой я вижу столбы, из которых один подает признаки движения. О’го – ростом прямо под потолок, и даже вид такой, будто он его подпирает. Свет выказывает узоры шрамов на лбу, чуть выступающие изо рта клыки, а также горку ожерелий, покрывающих голую грудь. Пояс обвязан вроде как тканью или шкурой животного, а на ногах ничего, кроме ступней. Северный горец-великан, которых в войске Юга держат как берсерков, а потому удивительно, что он здесь в какой-то иной ипостаси.

Я киваю, он в ответ хрипит; вот, собственно, и всё. Я пришла вторая, но он взглядом указывает мне пройти первой, что я и делаю, попадая в комнату с синими стенами в изменчивых отсветах факела. Пол с горкой подушек, на которых никто не сидел по меньшей мере вечность. На дальней стене тоже подвешен факел, освещая стол с кушаньями. Вскоре приходят остальные: работорговец Амаду, примкнувший к делу после внесения своих платежей, за ним еще какой-то мужчина с шаркающей походкой слуги и Нсака.

– А большая кошка? – с ходу спрашивает она.

– Леопард скоро будет и приведет еще одного. Я слыхал, с носом, – говорит работорговец.

– Он с расстояния вполгода будет вынюхивать, что там с мальчишкой?

– Представь себе, да, – отвечает Амаду.

Нсака думает повернуться ко мне и тут подскакивает, когда О’го чешет себе скулу: