Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

В какой-то из дней, которых я не считала, я выбираюсь со своего ложа. Иду самостоятельно, но недалеко. В момент наклона я вдруг чувствую, как лопаются листья килумы, а сама думаю, что это кожа на моей спине. На другой день я совершаю большую ошибку, излишне резко повернувшись, и хрустит уже нечто большее, чем просто листья. Схватившись за бока, я вижу, что из четырех пальцев у меня на руках осталось по два. Никакое исцеление так и не смогло остановить срастание моих пальцев. Я с яростью дергаю руку, словно в попытке ее отбросить. На остальную часть моего тела я даже не смею смотреть. Ни разу.

– Мы купали тебя во всех целебных травах, мазали всеми притирками и настоями, пробовали всю магию земли, делали всё, чтобы кожа твоя растягивалась и шевелилась, но ты прогорела слишком глубоко, девочка, – говорит знахарка. – Волос тебе не вернуть. Твоя кожа всегда будет похожа на древесный уголь, а запах гари въелся в тебя настолько, что не покинет твоих ноздрей уже никогда. Но кое-что всё еще можно сделать.

Женщина Ньимним предлагает мне заклятие, и я это принимаю. В ту ночь ко мне в комнату приходят еще две такие, как она.

– Нет, это не одержимость, это что-то иное, – говорят они.

Как я хочу выглядеть? Да кем угодно.

– Пожилой женщиной из Миту, – подумав, говорю я.

Они описывают мне эту женщину. Подбородок квадратней, чем у меня, скулы выше и пошире, лоб большой и плоский, с морщинами, нос прямой и чуть торчащий, как у женщин из-за Песочного моря. Плечистая, рослая и сильная как бегущий гонец. В волосы вплетены сухие цветы и косточки, клыки и длинные перья ястреба. Затем на грудь мне наносят белую глину, прокладывают ее вниз к животу и смоченными пальцами делят глину на полоски. Другая женщина обматывает мне бедра разорванной кожей.

– Каждой душе, что будет на тебя взирать, предстанет женщина, описанная тобой и нами. Именно такой будем видеть тебя все мы. Но чарам не обмануть ни одно зеркало, или стекло, или железо, или медь, или реку, или лужу. Ничего, что использовала бы женщина, глядясь в них на себя. Такой будут видеть тебя все, но ты себя никогда видеть не будешь.

Перед тем как светает, в комнату входит все больше женщин, и еще, и еще; возможно, я вижу их всех в первый раз.

– Ты меня не помнишь, – говорит одна из них. У нее повязка на глазах, которых ее лишил муж. – После того как ты исправила причиненное мне зло, женщины научили меня видеть пальцами, ушами и носом, – говорит она, изящно разрисовывая глину на моей коже.

– После того как мой отец убил мою мать, он принялся насиловать меня, – говорит другая. – В ту ночь, когда пришла ты, он уже направлялся к постели моей сестры.

– Ты меня не знаешь, потому что я тогда еще не была женщиной, – говорит третья. – С тех пор каждую из тех женщин я называю своими сестрами. Ты помнишь нас? Девочки, похищенные и в том караване, что шел в Марабангу. Нас увозили к морю, чтобы продать как жен и наложниц. Нам было по семь и восемь лет. Каждую ночь они забирали одну из нас, проверять как товар, и эта девочка больше не возвращалась. В ту ночь, когда к нам на крышу словно ветер спустилась ты, я поняла, что боги не оставили нас.

– Все женщины здесь, которые соприкасались с Лунной Ведьмой, сделайте шаг вперед, – говорит женщина Ньимним, и все женщины в этой комнате смотрят на меня, подходят к ложу и обступают его. Они не торопятся, и между ними негромким рокотом идет общение. Некоторые лица мне действительно что-то напоминают; иные похожи на тех, кого я когда-то видела или знала. Многие из них стары, некоторые по возрасту не старше девочек, которыми были, когда видели Лунную Ведьму. Женщина в геле Востока соседствует с женщиной с игией Юга. Есть те, что в белом, как монахини, а некоторые в радужном, словно королевы. Матери и дочери, сестры и женщины, у которых никого нет. Женщины с одним глазом, без уха, с одной ногой, без ног; женщины, которые опираются на других. Женщины с вершины Манты и с подножия Марабанги. Призраки женщин, отлучившиеся с того света, чтобы повидать Лунную Ведьму, и одна желчная, которая говорит: «Уж серебро-то она обожала». Одни готовы взорваться фонтанами слов, другие же тихо кивают, глазами говорят: «Мы видим тебя, сестра». Женщина, которая украдкой касается моего плеча и лба; и другая, что хватает мою ладонь, пока третья не берет в свои ладони другую мою руку. Они заполонили комнату до самого дверного проема, но еще больше их ожидает снаружи, чтобы как-то протиснуться внутрь. Какая-то девушка пробирается сквозь них, чтобы дотронуться до меня и сказать: «Моя мама не ходит, поэтому послала меня».

– Лунная Ведьма всё еще летает средь деревьев, – слышу я еще одну. – Женщины сейчас нередко сами выправляют неправое. Многие на Севере и на Юге говорят: «Лунная Ведьма – это я».

Год я исцеляюсь, восстанавливаюсь, воскрешаю в себе память и самоощущение, а затем ухожу. Женщина Ньимним наблюдает, как я пытаюсь царапать на пергаменте своими сросшимися пальцами. Наконец я сдаюсь, хватаю палку и как обезьяна корябаю слова. Она спрашивает меня, что я замышляю делать, и на это отвечает мой взгляд.

– В мести нет покоя, – молвит она.

– Мстящие мира не ищут, – отвечаю я.

Миту. Ты хочешь знать, как я его нашла, как я нашла их. Не то чтобы кто-то из них пытался спрятаться. Не то чтобы работорговец не выплатил ему то, что причиталось; достаточно, чтобы поверить, что дорога впереди – гладкая и сытая жизнь, во всяком случае, для него. Не то чтобы они все не думали, что я давно мертва. Всё это не значит, что я не смогла найти, где они живут, после того, как пригрозила перерезать этому человеку горло, а затем отрубила палец и пообещала, что вернусь за остальным, если когда-нибудь пойдет хоть слушок, что я ищу этого человека. Он был напуган, но всё равно смеялся, слишком долго, чтобы смех относился ко мне.

– Говори, жирюга, – велю ему я, и он говорит, ну просто пташкой заливается. О том, как Следопыт со товарищи вынюхивали мальчонку всю дорогу до Конгора, где те прятались в затопленной части Старого Таробе. И конечно же, что Ишологу оказался просто шелухой без исцеляющего заклинания, которое сотворить над ним было некому: ведьму-то свою он давно укокошил. Все, кроме одного из его шайки, были мертвы, но он всё равно направился в Конгор, то есть он был единственный, кто знал о десяти и девяти дверях. Загнанный в угол зверь, раненое животное. Но вместе с тем и опасное, так как деваться ему было некуда. Вот тогда Следопыт и послал работорговцу голубя с запиской о троекратной сумме денег, или же он, префект, Леопард и лучник уйдут и бросят мальчика, или, что еще хуже, спасут, но передадут Аеси. «Про Следопыта можно говорить всякое, но только не то, что он лгун», – сказал рабовладелец. Поэтому, если он говорит, что уже связывался с Аеси, приходится ему верить. Таким образом, они спасают мальчика, но теряют О’го, долю которого забирает Следопыт.

Лодка по нижней Убангте доставляет меня к месту. В округе я расспрашиваю о двоих мужчинах, живущих как братья, а потом с подмигом добавляю: «Но если точнее, то как муж и жена», и это всё, что оказывается необходимым. Ничего о сухопарости Следопыта или песчаной коже префекта. Тот уже вовсю очаровывает здесь на рынке торговок, которые рассказывают, что раньше у него были волосы как у лошади и он стеснялся своих страшненьких детей, но потом стал нахваливать нас за щедрость, колкие шуточки и груди, так что мы в нем нынче души не чаем – в нем, то есть в Мосси. Двое мужчин и шестеро детей-мингов, что обитают в баобабе за городом, за большим центральным кордоном, за деревнями, но выше по реке. И вот я уже наблюдаю за ними с берега. Нюх Следопыта меня не беспокоит, так как прежней Соголон я больше не пахну.

Они живут внутри и снаружи дерева, что дает им много пользы, несмотря на дополнительные хлопоты. Готовят они на открытом огне подальше от ветвей, зато всё остальное находится внутри ствола и свисает с ветвей, прикрепленное или свободно. То есть это жилище на дереве, со множеством комнат, расположенных не вместе, а по всей вершине.

Дерево недалеко от реки, так что с реки я за ними и наблюдаю. На той стороне стоит старая хижина. Старуха в ней давно умерла, но, похоже, никто сроду к ней не заглядывал, так что теперь в ее платье держатся только кости, которые при ветре побрякивают. Вероятно, Следопыт держится особняком, и ему нет дела до старухи, что околела в одиночестве. Старшие дети по мере надобности таскают воду. Младшие играют неподалеку, хотя Мосси это не любит и прикрикивает, когда они очень шалят. Однажды в полдень возле меня появляется Дымчуша – одна из тех мингов, – но я хватаю свой плащ и притворяюсь прачкой. Она делает то же самое, формируя из своего облака руку, скребущую вверх и вниз, пока ей это не надоедает, и тогда она взлетает в воздух, а затем снова формируется в нескольких шагах отсюда. Тем временем я наблюдаю и набираюсь гнева на этих лицемеров, которые могут быть злодеями для всех, но благодетелями для некоторых. Казалось бы, вид их доброты по отношению к детям должен заставлять думать о лучших их свойствах, но в моих глазах это делает их лишь хуже, поскольку нет худа более порочного, чем разборчивость в том, с кем ты готов делиться добротой. Наблюдая, как они окутывают своих детей любовью, я не хочу их щадить; мне хочется смотреть, как они страдают. Живущий старик слагает симпатичные орики, но Следопыт влепляет ему пощечину всякий раз, когда их слышит. В одну из четвертей луны они все отправляются в речные земли, а я по такой открытой местности последовать за ними не могу – могут заметить, и поэтому не знаю, чем они там занимаются. Возвращаются они еще более любящими, шутя о каком-то странном вонючем жреце, который с таким волнением хотел надрезать кожицу папиного кеке, что я думаю о семье, которую имела и утратила, и ненавижу их еще больше.

Как-то вечером они оставляют детей на попечение старика и ускользают. Я вижу, как они близятся к реке, где под лунным светом мерцает серебром темная вода. Одежду они сбрасывают еще до того, как подходят к реке, и я не собираюсь смотреть, как они тут будут совокупляться. Но деревья слишком редки, а камней слишком мало, и мне не добраться до лачуги незамеченной. Тогда ветер – не ветер – раздувает вокруг меня шар, который превращается в пузырь, и я погружаюсь под воду. Под ней я вижу их всего один раз: две светлые ноги пропархивают мимо меня, а две темные руки хватают его за задницу.

Однажды старик уходит с такой же помпой, с какой, я полагаю, и приходил. Не успевает пролететь и четверть луны, как прибывает Леопард, причем без Лучника. С Леопардом я не в ссоре, но порядком удивлена видеть его снова в качестве друга. Леопард подбивает его уйти, соблазняет настолько упорно, что его не может остановить даже громкий спор с Мосси. Я не знаю Следопыта, но знаю настолько, что догадываюсь: долго убеждать его не пришлось. Оторвать бы ему голову, но, как я уже говорила, у меня нет никаких претензий к Леопарду. Бой против одного обернулся бы боем против двоих, а этот кошак в мой список не входит. Сначала я думаю последовать за ними, но затем решаю остаться – в конце концов, как долго один человек может быть в отрыве от своей семьи? И, как я уже говорила, к Леопарду у меня нет никаких счетов. Я задерживаюсь в лачуге так надолго, что поблизости опять начинает блуждать Дымчушка. Следопыт и кошак пропадают четверть луны, затем половину и, наконец, уже целую. Я жду и лелею свою ненависть, потому что я старая, и ждать – это всё, что мне остается.

Но ожидание приводит к размышлениям, и мой собственный разум спрашивает, хочу ли я Следопыта убить или уничтожить, потому что это две разные вещи. Если я хочу Следопыта найти, мне нужно лишь отыскать того, кто заказал Леопарда. Если же я хочу его уничтожить, то всё, что мне нужно, – направиться к нему домой. Эта мысль овладевает мной, и я насыщаюсь ее тщеславием, но продолжаю греть место в лачуге. Я не буду преследовать людей, к которым у меня нет злобы; даже к префекту, который к нему проникся, и ко всему его выводку мелких сангоминов.

Будит меня несусветный грохот. Дверь выбита, крыша провалена; уж и не знаю, что толкнуло меня к окну. Там дерево дергается и трясется, а изнутри доносятся крики, рычание и вопли. Что-то разбивается, что-то трещит, надрывается мальчишеский крик. Долговязый альбинос-сангомин, кажется, его зовут Жирафленок – да, он и Мосси хватают мечи и прыгают с пристройки на самую высокую ветку, откуда вниз падает дверь. Визги, вой, какой-то лай, плач; могучий ствол сотрясается, а в окно вырывается перепончатое крыло гигантской летучей мыши. Мосси, схватив двоих детей, выбегает на улицу, сажает их на лошадь и с криком шлепает ее по крупу, чтобы уносилась галопом. И тут я вижу мальчика, которого не видела с самого его рождения, но знаю, что это он, хотя это лишено всякого смысла. Он идет к реке, идет ко мне. Выскочивший из дома Мосси ревет, ругается и рубит, а тот, кто внутри, визжит как кабан. И тот же Мосси, выброшенный из дома, летит, приземляется и катится, вскакивая в грязи. Теперь у него только один меч, который ему остается держать против того, кто оттуда выйдет.

Он выходит – выше троих мужчин на плечах друг у друга, руки вместо ног, ноги вместо рук, и там и там железные когти, похожие на кинжалы. Черный клочковатый мех, лошадиные уши, из пасти торчат клыки, а за спиной топорщатся крылья без перьев, сплошь из серой кожи. Кровь капает с его зада, который он то и дело озадаченно трогает. Даже вприсядку он ростом с дерево. Мальчик стоит у реки и гаденько хихикает, будто слушая глупого дядю. Чудище разражается ревом, но Мосси не робкого десятка, он не пятится и поднимает свой меч. Я даже не подозревала в префекте такой прыти. Он проскакивает зверю между ног и полосует его по спине, оборачивается и рассекает бедро, а затем наносит удар в пах. Тот рычит хохотом зверя и отшвыривает Мосси прочь. В лапище у него меч префекта, который он выдирает из себя и откидывает. Мосси на земле; он даже не может встать, хотя и пытается. Зверь хватает его и когтем вспарывает горло, а затем поедает.

Словно оглушенная, на непослушных ногах я опускаюсь обратно на пол. Ко второму окошку я подбираюсь тихо, как только могу, цепко вслушиваясь, не привлечет ли мой шум внимание мальчика. Сейчас ему, должно быть, уже около десяти лет, и всё равно он смотрит на свое отражение в луже так, будто видит себя впервые, а это вовсе не отражение, а некто другой, который повторяет те же движения. Конечно же, он топает, разбрызгивая воду, – он, будущий Король. Должно быть, моя насмешка всё же вылетает, потому что он снова поднимает глаза. Но тут его за пояс обхватывает огромная мохнатая ручища, и зверь с крыльями летучей мыши взмывает в небо.

Голос, похожий на мой, твердит: «Идем, надо уходить», но я остаюсь. Я сижу там, в этой лачуге, и смотрю, как день плавно гаснет в ночь, а ночь постепенно перерастает в утро. Я остаюсь и наблюдаю даже за тем, как с неба снижаются стервятники, заняться своим обычным делом. Дерево стоит неподвижно, как будто ничего и не было. Я вижу, как с полными руками подарков возвращается Следопыт. Как он стоит и тревожно принюхивается; при этом он слишком далеко, чтобы можно было разглядеть выражение его лица. Живые люди оставляют тысячи оттенков запахов, но все мертвые пахнут одинаково. Я смотрю, как он, бросив подарки, подбегает прямо к дереву, видит, что осталось от Мосси, и падает в обморок. Очнувшись через какое-то время, он становится на колени и заходится стенаниями.

Вот что-то в нем проскальзывает, какой-то обрывок мысли. «Нет! Нет!» – кричит он, желая, чтобы судьба отступила вместе с тем, как он врывается внутрь. Там внутри летят какие-то вещи, разбиваясь и раскалываясь. Он снова вопит – так громко, что содрогается река и вся округа. Он стенает весь день, рыдает всю ночь и весь следующий день. От Мосси он находит достаточно, чтобы нянчить и разговаривать с ним так, будто тот упрямится и не желает собирать свое тело обратно.

– Ну же, префект, ты нужен своим детям. Твои дети в тебе нуждаются. Я сказал, твоим гребаным детям нужен ты, и прекрати сейчас же!

Лишь тогда он видит, что у него на коленях и вокруг: светлая кожа, ставшая землистой; тихие, но настойчивые стервятники позади, и тогда Следопыт снова начинает выть. На моих глазах он предает земле всё, что удается похоронить.

Через день появляется Дымчушка. Он гоняется за ней, пытается схватить, умоляет остановиться, а затем ее проклинает. Она же то собирается вместе, то распадается, и даже его распахнутые для объятий руки не останавливают ее безумных метаний. Она распадается на части и больше уже не собирается.

Узнав всё, я решила убить Следопыта, но после этого смерть была бы милосердием; я же целиком против него. Это делает нас единым целым, в каком-то смысле братом и сестрой, и вся эта потеря настолько тяжела, что и не выскажешь. Я шепчу издали, потому что вблизи он меня ни разу не видел:

– Отныне ты будешь страдать так же, как страдаю я. Сасабонсам приходил убивать с мальчиком на спине. Тем самым мальчиком, которого ты спас, – шепчу я ему издали.

Я никогда не слышала о такой истории, когда ты спасаешь чью-то жизнь, а он в награду уничтожает твою. Могучее горе, от которого согнется даже великан.

Но в том, что постигло его дом, Следопыт обвиняет Леопарда. Винит его, что он, мол, выманил его из семейного гнезда, как будто кошачий хоть раз тягал его силком. Я понимаю его боль, но понимание не заставляет желать, чтобы она уменьшилась. Я рада его страданию, рада, что семь смертей означают семь раз и семь способов, коими его горе вскрывается каждый день. Я вижу, как он пьяный выбредает из единственной в Миту таверны, пытаясь выговорить, что он выпустит миру кишки, но всё это мучительно выташнивается потоком рвоты и слез. Жалость – это лодка под парусом, плывущая в штиль. Язви богов и язви твое горе! Меня беспокоит лишь то, как бы он не добрался до остальных в моем списке раньше меня.

Но я его не убиваю.

Через пять лет и одну луну война из слухов превращается в реальность. Никто не может отрицать этого бесконечно, потому что даже если вы не близки к битве, она постепенно надвигается на вас. Кто знает, с чего все началось; то ли когда послы из Веме-Виту канули без вести в Конгоре, то ли когда Южный король послал четыре тысячи войска в Увакадишу и Калиндар, хотя Увакадишу продолжал вопить о своей независимости, а Калиндар – что он гарант свободного передвижения людей и торговли между Севером и Югом, а не подчиненная территория. Или, может, безумцы как-то по-иному расслышали и истолковали одни и те же вещи. Но вспыхивают сражения, и обе стороны громогласно заявляют о своих победах, что означает: перевеса не достигает ни одна из сторон. Север теснит Юг под Калиндаром; Юг продвигается над Увакадишу, проходит через Кровавое Болото и примечает ныне слабый Долинго. У Севера более мудрый и коварный Король; у Юга больше прославленных воинов. Битва за кровавой битвой, но ни одна не меняет хода этой войны. А тут еще Лиссисоло со своей повстанческой армией объявляет войну своему брату.

Омороро. В пяти улицах от святилища высотой в сотню человек, которое народ именует Стоячим хером. Город, где я, помнится, забыла про себя всё. Чего женщина Ньимним не говорила мне вплоть до ухода, так это что я могу изменять выражение своего лица. И не только: одной лишь ладонью я могу разгладить себе морщины или увеличить себе грудь, приплюснуть нос или сделать более толстыми губы. Мне не особо-то важно: формы есть формы, и хотя все они мои, ни одна из них не является мной.

Я смотрю вниз, вижу у себя пять пальцев, и мне этого достаточно. Это место даже не таверна и не опиумный притон, а чайная. Этот мужчина не ищет себе другую жену, полюбовницу или наложницу, а даже если и да, то чайная – не самое подходящее место, куда за этим ходить. Выправка у него не воинская, но он одет для войны, со своим щитом, внемля призыву своего Короля, что каждый мужчина должен быть наготове. Я рассказываю ему, что родом из племен саванны, а северный язык знаю плоховато.

Мой муж отправился на запад, подыскать льва, которого можно убить в доказательство, что он может считать себя ровней другим мужчинам, хотя убийство льва в Омороро карается законом. В чулане – комнатой это едва ли назовешь – он хватает меня и швыряет на кровать, потому что думает таким образом мной овладеть. Мне он обещает слизать с меня глину моей саванны. Я задираю юбку, и он говорит:

– Хвала богам, я уж думал, что на меня пахнет копной из буша.

А я говорю:

– И вправду хвала: я ожидала петушка размером с рыбку. Запихнешь и будешь мне рассказывать, как оно, – говорю я ему, и вот он всё говорит и говорит, что собирался, собирается и будет со мной проделывать.

Он рассказывает вещи, которые меня, старую, повергают ну просто в смех. Но поскольку я сказалась помоложе, я хихикаю. Утомившись слушать, я взбираюсь сверху и вставляю его в себя. Он всё еще разговаривает, когда я протягиваю руку себе за спину и сжимаю ему муде, встряхивая.

– Жахай так, будто никогда меня больше не встретишь, – велю я, но не жду, а начинаю наяривать сама, можно сказать, тараню яростно, напористо. Так, что не у меня, а у него ноги задираются кверху. Он начинает, задыхаясь, лопотать:

– О… погоди… я…

Как будто из него можно взбить больше, чем он может выдать.

Я чуть не называю его слабаком, хотя свое дело он так или иначе делает. Властно обжимая ему штырь, я довожу его до извержения, в котором он содрогается словно от удара молнии. Славный малый, он уверяет, что не потеряет твердость, пока не изойду и я. Я тоже по этому истосковалась, но это и действует на нервы, ведь сколько бы людей ни утверждало о вершине блаженства, однако извергаясь, ты все равно расходуешься, становясь излишне обнаженной, беззащитной, истощенной. Он всё еще подо мной, когда я, подняв глаза, вижу на тыльной части оставленного в углу щита какую-то черную оболочку. Похожа на Бунши из обожженного дерева, которая собирается у него отсосать.

– Что случилось? Что я такого сделал? – всё еще кричит он, когда я уже давно вылетела из кровати и скачу во весь опор на лошади.

Вот как развеивается суть и даже имя женщины.

С четверть луны назад, среди ночи, меня подстерегает воспоминание. В памяти всплывает образ женщины. Передо мною женщина, женщина без имени, потому что раньше у нее их было несколько, но она растеряла их все, потому что в мире не осталось никого, кто мог бы ее позвать или назвать. Никого, кто мог бы сказать: «Я ее знаю, и это то, кем она является». Она переживает всю свою родню, детей и детей своих детей. Послушайте, что о ней говорят; что она никогда не умрет, даже если очень состарится. Она и так стара. Триста и семнадцать, ходит молва на Севере; сто семьдесят и семь, ходит молва на Юге. Раньше она была ведьмой южного буша, а еще призраком Кровавого Болота, но было время, когда она была женщиной, матерью, воительницей, блудницей и воровкой. Потому что так называют ее люди, но никто не спрашивает, как называет себя она.

Ведь и Соголон, это тоже чье-то чужое имя. Некоторые утверждают, что это имя ее матери, но всё, что она когда-либо знала, сплошь слухи. Отрывистый шепот при разговоре братьев, не предназначенный для ее ушей, так что имя могло быть и Сугулун, и Сагола или Сонгулун, или что угодно еще. Шепот мог быть разговором о другой женщине, о собаке или о месте, которого даже нет на карте. Уже давно она должна быть мертва, даже ей это понятно, но гляньте, она всё еще жива, и всё еще страдает, и всё еще преследует его, потому что теперь, кроме этого, не осталось больше ничего.

То, чему она перестает давать имя.

Малангика. Тайный рынок ведьм. Место, которое доказывает правдивость всего, ради чего люди, по их разговорам, охотятся и убивают ведьм. Не ищите тот город ни на одной карте, потому что там вы его не найдете. Возьмите самую глубокую соляную шахту, углубитесь раза в три, и всё равно Туннельный город окажется еще ниже. Люди теряются где-то между Кровавым Болотом и Увакадишу, но это место не то и не другое. Поговаривают, что золото, а не соль – вот истинная причина, по которой старые люди копали так глубоко, втыкая повсюду древесные стволы, чтобы туннели не обрушивались. За своим копанием старые люди оставались здесь так долго, что начали строить дома, конюшни, а затем и город, пробивая в куполе отверстия, чтобы проходил солнечный свет, но всё больше и больше полагались на свет ламп. Затем они исчезли, как исчезают многие старые люди и старые города. Ходят слухи, что они так сильно влюблялись в свое золото, что не могли с ним расстаться, поэтому запирались в подземелье и умирали вместе с ним. А потому было лишь делом времени, чтобы мертвый город, подобный этому, привлек к себе некромантов и тех, кто ведет с ними дела.

Но сперва о Мверу. Той старой лачуги я не покидаю, а остаюсь и наблюдаю за тем, как Следопыт перемогает все этапы своего горя. Когда ярость заставляет его седлать лошадь, я проникаю в его голову насчет того, куда он поедет. Конечно, из-за мальчика, но вампирская камарилья не летает на запад, куда направляется Следопыт. Значит, он идет не по запаху – или, может, у мальчика запаха больше нет. Его монстр пожирает всё, что может им пахнуть. Следопыт усердно скачет, меняя лошадей, пока не прорывается в Мверу. У меня лошадь всего одна, так что и путь занимает на несколько дней дольше. Он думает перемолвиться с Королевой насчет ее мальчика; может, даже и убить Королеву, а с ней и мальчика. Однако Лиссисоло сама не знает, где он, и посылает на его розыски бо€льшую часть своей повстанческой армии и даже отдельный женский полк, который идет в Нигики, чтобы примкнуть там к армии Юга, еще не зная о ее отступлении. Мне об этом известно, так как я держусь маршрутов голубей и сбиваю их с неба. Мверу скрывает меня точно так же, как и в прошлый раз, в длинных охвостьях своих теней. Я остаюсь там и жду несколько дней.

А дальше происходит то, что, божится голос в моей голове, случиться не могло никогда. «Это потому, что ты дура и всегда ею была. Кто еще мог сюда проникнуть? Кто еще мог вытащить кого-нибудь из Мверу?» Следопыт на всем скаку вылетает из тоннеля, а сразу следом за ним гонится небольшой отряд Лиссисоло. «Куда он со всей дури скачет?» – спрашиваю я себя, а глаза следуют за ним и прямехонько к ответу. Вон он, сидит скрестив ноги, парит и что-то там пишет в воздухе. Поза такая, будто под задом табурет, а рука растирает то ли камушки, то ли ком земли, который затем бросает. А значит, дальше ничего не произойдет – не происходит. То есть покинуть Мверу Следопыту ничего не препятствует.

При посредстве Аеси.

Всадник, скачущий следом буквально на расстоянии вытянутой руки, врезается вместе с лошадью в невидимую стену. Такое случалось и прежде.

Аеси. При мысли о нем глаза мне по-прежнему застилает красным. Вот и сейчас я как будто ощущаю что-то непостижимое, хотя и знаю что. Он пробуждает во мне желание. С этим списком я была веревкой и шестерней без тяги – и вот он дает мне силу.

Итак, Малангика. Следопыт входит один, а выходит с Импундулу или Ишологу, потому что вряд ли у этого тоже есть ведьма. Подойти слишком близко я не рискую: либо мой запах учует Следопыт, либо Аеси обнаружит мертвую зону, которую его разум не может прощупать. Но у них есть Ишологу, а маленький принц уже несколько лет не сосет вампирскую кровь. Мне смешно. Им даже не придется искать: он и крыло летучей мыши явятся к ним сами.

Давайте на скорую руку. Я смотрю, как они заходят в ту деревню. Наблюдение я веду из леса и чуть сама не попадаюсь монстру, которого они ждут, чтобы поймать. Они не изловили его даже с помощью приманки Ишологу. Монстр Сасабонсам нападает из-за деревни, хватает женщину и улетает. Они за ним гонятся, отдаляясь от меня, которая еще не забыла свое умение стоять на верхушках деревьев. В погоне за крылом летучей мыши они натыкаются на повстанческую армию Лиссисоло. Я уже видела этот отряд раньше и знаю, что все они женщины. Аеси творит свою магию и натравливает их друг на друга, перебив бо€льшую часть и почти всех лошадей.

Ни Следопыт, ни Ишологу участия в схватке не принимают. Вскоре после они уходят, но один из всадников, которого Аеси, как ни странно, не сумел себе подчинить, нашел лошадь и двинулся следом. Я тоже отправляюсь в погоню, но выбираю другую тропу, ведущую к холму, который, я знаю, им не миновать. Честно говоря, добраться туда раньше, чем мимо проедут они, я не ожидала, но тот всадник, должно быть, каким-то образом их задержал. Его с ними нет.

Никто из них меня не замечает. Я не знаю, выбрала ли я это место какой-то своей частью, или это место выбрало меня, или же всему свое время, и теперь оно мне говорит: вот здесь, прямо здесь, и сейчас. Как странно: то, чего ты ждешь всю свою жизнь, вдруг берет и просто приходит к тебе в обыденной спешке. Это время самое подходящее, и он тоже, наверное, это чувствовал. Я шепчу свое имя и даю ветру – не ветру – метнуть его по воздуху. Возможно, так играет со мной моя голова, но я готова поклясться, что вижу, как мой голос летит вниз по этому холму и огибает неровность, чтобы добраться до него. До Аеси. Он, не мешкая, оставляет двух других и направляется ко мне. Я уже успеваю спуститься со склона, когда слышу позади себя мягкий стук копыт его лошади и его шаги.

– Твоя голова. Она для меня закрыта, – говорит он. Мне ему сказать нечего. – Я, видно, по ошибке принимал тебя за что-то… значительное.

«Однако прийти не преминул», – произношу я не говоря.

Я мечу в него два кинжала. Один он ловит быстрым броском, но второй от его руки ныряет вверх, вниз, вбок и затем сзади надсекает ему шею. С мертвенной улыбкой Аеси говорит что-то о том, как ему хотелось бы меня узнать, что я не похожа ни на кого, с кем он пересекался.

– Не то чтобы кто-нибудь из них дожил, чтобы внести лепту в изучение, – усмехается он.

Таким разговорчивым я его не припомню. А вот уже от слов к делу: земля подо мной начинает глухо трястись и надкалываться, а затем разрывается надвое. Я отскакиваю от края все расширяющейся пропасти, когда обломок от нее летит в меня. Я пытаюсь увернуться, но он задевает мне бедро и опрокидывает в грязь. Куски отламываются всё более крупные. Он мог бы ими меня раздавить, но тут ветер – не ветер – накрывает мою голову, и валуны рассыпаются в пыль, которую я тут же обращаю в смерч, чтобы его ослепить. Я подбегаю, пока он шарит вокруг, но он ловит мою руку, сжимает и с размаху швыряет меня оземь, вздымая облако пыли. Теперь в руке у него меч, вжикающий рубящими ударами, под которыми я быстро перекатываюсь. Мой ветер – не ветер – сбивает его с ног, повалив на спину. Я прыгаю на него, но меня в сторону откидывает дерево.