Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

День девятый. В этот день мы уже должны были подойти к Омороро. Попеле, похоже, не замечает, что мы сбились с курса. Тут я вспоминаю, что она не из тех, кому по нраву морские воды, а значит, она обо всем в неведении. Капитан с кормчим бранятся до хрипоты, а команда поглядывает на меня с плохо скрытой плотоядностью. Знают ли о моем местонахождении сангомины, меня уж и не заботит. Ночь я провожу без сна, а перед следующей даю себе установку успеть проснуться прежде, чем на меня набросится кто-нибудь из команды. Положение отчаянное, и это видно невооруженным глазом. Если так пойдет и дальше, то в Омороро корабль, не ровен час, прибудет без меня. Если вообще куда-нибудь прибудет.

День десятый. Я просыпаюсь от того, что качусь, и раскидываю руки, чтобы удержаться. В голове суматошно кружится, пока я не соображаю, что это наш корабль. Лицу холодно и мокро, затем еще мокрее. Вокруг ничего, кроме мрака, пока его не расшивает молния, заливая всё мертвенной белизной. Мгновение – и снова темно. «Бум-м-м» – слышится полый гул. Черная морская пучина, черное небо, и вновь облака вспарывает белая молния, жутко озаряя горним светом огромное и буйное пространство между небом и волнами. Валы грузно врезаются в валы, вздымаясь в полсотни раз выше нашего суденышка, которое, вместо того чтобы подниматься, ухает так низко, что кажется, летит вниз с вершины. Из водяной пропасти мы стремглав взмываем вверх, где ветер лупит о борт так, что чуть не опрокидывает. Лицо обдает колкими брызгами. Духи моря и неба разъярены. Вслед за молнией оглушительно грохочет громовой раскат, норовя обрушить на нас весь небосвод. Вздымается еще одна водная громада, но мы каким-то чудом через нее перемахиваем, а затем безостановочно падаем по ее склону вниз. Небо разверзается с тяжким ревом. В правый борт, разворачивая суденышко, бьет еще одна волна. Мы перекатываемся и карабкаемся. Нос уходит под воду, а навстречу мне несется яростный поток. Я хватаюсь за мачту и пытаюсь встать, но удар волны в левый борт меня подбрасывает; летя вверх тормашками, я хватаюсь за веревку и держусь, пока ветер не перестает трепать ее вместе со мной, как ленточку. Ох и ветрище! Я слышу его шершавый свистящий шепот, что надо бы сдуть кого-нибудь с корабля. Нос опять уходит под воду, и пенистый палубный поток пробирает до нитки. Я цепляюсь за мачту и только тогда вижу суетящихся вокруг людей: они пытаются скатать паруса, крепят снасти, пробуют спуститься вниз, выбегают обратно, кричат что-то на ветру, который мгновенно уносит все возгласы прочь. Ветер свистит, воет, вопит, хохочет, и всё это в темени, где я продолжаю скользить и падать, а команда суетится вокруг, и дождь стойко туманит зрение. На палубу внезапно выбегает поваренок, голый и легкий; он ступает с блаженной беспечностью, в то время как корабль бьется словно пойманная рыба. Никто не видит мальчонку, кроме меня, а он подходит прямо к бушприту, и нос погружается под воду, а когда выныривает, его уже нет. Канул в пучину. Нос всплывает над волной, опускается в нее снова, и снова, каждый раз всё ниже и ниже, и с каждым погружением кажется, что обратно мы уже не всплывем. Корабль кренится влево, ложась почти плашмя, и снова погружается. Волны неистовы и безудержны; в темноте это горы, что вздымаются и рушатся внутрь себя и друг на друга в кипении белых брызг и гребнях пены, что окатывают нас. Кто-то из команды шатко проходит мимо, пытаясь закрепить снасть, которая оторвалась и треплется на ветру так, что вот-вот сгинет совсем. В эти секунды клочья белой пены подхватывают его и уносят с корабля. Стадо туч разверзается, и в неживой белизне молнии вновь рявкает гром. Кто-то еще стоит на носу, но не мальчуган. Корабль снова ныряет, проваливаясь в черноту, словно его уронили с высоты, но разломиться на части не успевает, подхваченный другой волной. Здесь у меня мелькает вопрос: а не было ли у меня какой-нибудь позабытой ссоры с богами воздуха или моря? В следующее мгновение волна снизу уходит и корабль повисает в воздухе. За борт кувыркается еще кто-то из матросов. Мы грохаемся на козырек водного гребня, который тоже предательски ускользает, оставляя корабль в пустоте. Мы падаем во тьму.

Но тьма оказывается волной величиной с гору, а когда она приближается вплотную к борту, кто-то кричит, что это не волна. Это рыба! Рыбина размером с судно, подплыв, пугает даже бывалых моряков, которым и шторм был нипочем. Мне показалось, что она величиной с корабль, но оказывается, то была всего лишь ее голова. Я сгибаюсь чересчур низко, и ветер сзади чуть не сшибает меня с палубы – хорошо, что стоящий вблизи гриот успевает схватить меня за руку. Квартирмейстер зовет к оружию, но корабль невольничий, а не военный, так что оружия крупнее копья здесь нигде нет. Его сейчас больше тревожит не борьба со штормом, а то, как бы эта чудь не врезалась в корпус. Я пытаюсь добежать до кормы, но, поскользнувшись, падаю и вижу, что рыбьи плавники тянутся покуда хватает глаз.

– Она нас целиком заглотит! – вопит один из моряков, а другой плачет как ребенок. Третий кричит, чтобы повар нес огонь, на что его спрашивают, как он думает метать печные угольки в воду, тем более в такой шторм. Рыбина одним волнистым движением задевает корабль, отчего все летят с ног. Тут взвивается капитан, крича о никчемности команды, из-за которой его судно налетело на скалы. Квартирмейстер указывает на рыбу, виновницу этого столкновения.

– Свернуть большой парус! – командует капитан для замедления хода – приказ, который ему следовало отдать еще до начала шторма. Квартирмейстер кричит, что тогда им останется просто сидеть и ждать, когда рыбина возьмет их на таран, как заведено у морских чудищ, а капитан в ответ орет, что, если тот не заткнется, он закует его в кандалы и велит повару проделать с ним ручкой от сковороды то, что он сам по пьяни проделывает с поваренком. Корабль замедляется настолько, насколько это возможно в бушующем море. Один из матросов кричит, что рыбы по правому борту больше нет. Еще один кричит, что видел за кормой плавник, пока порыв ветра не сдул его с палубы в темноту. Капитан смотрит на меня так, словно ему ничего не остается, кроме как ждать дальнейших причуд этого шторма или выходок этой рыбины. Рыба вновь обозначается позади корабля, в самом деле выпирая над морем как огромная гора. Сейчас она почти неподвижна, если не считать взмахов хвоста.

– Чипфаламбула, – произносит гриот. – Речная великанша. Но что она делает в море?

И впрямь великанша шириной как сам корабль. Верхняя половина у нее дымчато-прозрачна; настолько, что можно почти видеть сквозь чешую, а нижняя, ото рта вниз, синяя, как море. Глаза такие большущие, что торчат из головы словно шары.

– Откуда ты знаешь, что Чипфаламбула женщина? – спрашиваю я гриота.

– Мужчины вполовину меньше, и то она их заглатывает в два прикуса, – вместо ответа говорит он и думает сказать что-то еще, но его голос застывает в изумленном вдохе. Чипфаламбула разевает рот, вначале слегка, а затем так широко, что из команды кричат, что она вот-вот проглотит корабль. Гриот спешит на корму, я следую за ним. Внутри рта темнее ночи, но вот из глубины пробивается свет как от фонаря, хотя какой может быть огонь в такую непогоду.

Сильная волна чуть не сметает нас обоих. Свет падает на держащую тот фонарь руку.

– Рука! – кричу я гриоту, который безмолвно разевает рот. Рыбина подплывает близко к месту, откуда кажется, что чудище и впрямь вот-вот проглотит корабль. И тут я вижу, чья рука держит тот фонарь. Это Попеле.

– Она нас манит, – говорит гриот.

– Она спятила?

– Возможно, но она нас подзывает.

Попеле стоит у Чипфаламбулы на языке. Гриот смотрит на меня и говорит:

– Прыгнуть первым я не могу. Я должен быть свидетелем и записать всё это.

Я, не раздумывая, всхожу по лесенке и, вспомнив мельком о своей суме, мешке и оружии, прыгаю. Болом прыгает следом, при этом чуть не сорвавшись в воду. Шквалистый ветер отшвыривает корабль вбок, кладя его плашмя. Тонкая мачта уходит в пучину. Чипфаламбула закрывает свой рот.

Помолчав, гриот продолжает:

Рыбина доставляет нас к побережью Омороро. За всё время Попеле говорит лишь, что нужно отыскать зеленую ведьму, которая даст нам еду и пристанище, но чтобы с рассветом мы уже двинулись в путь. У южной оконечности Веме-Виту рыбина по своим размерам чуть не выбрасывается на южный каменистый берег бухты. С места высадки мы пешим ходом добираемся до города уже в сумерках. Даже с того места на окраине, где мы находимся и где живет большинство горожан, и даже сквозь дымку сумерек можно разглядеть храм Бога Неба, который, по слухам, является и самым высоким зданием в мире. Но всё-таки еще выше памятник Богу Войны и Плодородия – каменная арка посреди центрального квартала, с мощным столпом по центру, который словно подпирает всё это, выходя из земли.

– Стоячий хер, как его здесь все называют, – застенчиво смеется гриот.

Омороро выглядит так, будто семеро, не сговариваясь, враз спланировали семь городов. На берегу приткнулась деревня с людьми в набедренных повязках, а зачастую и без них; с людьми, что живут и даже не знают, что за ними разлегся один из четверых братьев Южной империи. Люди, которым помимо их рыбного промысла и дела нет до того, что к их берегу сама собой подплыла невиданная рыбина. За прибрежными хижинами, насколько можно разглядеть, тянется поселение, одно из четырех за пределами центральной части, где живет большинство здешнего люда. Оно размером с сам город. В основном здесь дома, таверны, постоялые дворы, лавки и храмы – большинство одноэтажные, но есть и те, что в два этажа; почти над всеми поутру тянутся струйки дыма. Всё это я наблюдаю из пасти Чипфаламбулы. Позади меня горло и брюхо рыбины, где я провела ночь – вид жилисто-полый как внутренность баобаба; пока пустой, потому как до кормежки, по словам Попеле, рыбине еще две луны.

– Ступайте по дороге Каданга, – наставляет она нас. – Дорога вьется по жилым кварталам, а дальше между храмами Отца и Сына. Идите дальше, когда вам уже откроется центральный город во всем его великолепии. Каменных зданий будет попадаться всё меньше, глинобитных лачуг всё больше, а там вы и вовсе окажетесь среди буша с антилопами и хижинами, похожими на женские груди. Это и есть жилища асакинов. Их племя отличается роскошными коровами с рогами в человечий рост. А увидите где, что кружат голуби, там и есть он. Когда они садятся, то не иначе как к нему, – говорит Попеле. Посылая нас, она намекает, что следом не пойдет. Меня фея уже утомляет своим хныканьем насчет сухости здешней земли – такая, мол, сухая, что всю так и засасывает. Поневоле подозреваешь, что до богоподобной она с такой вычурностью недотягивает: не богорожденная, а просто мыслящая вода.

Со мной собирается и Болом, без моей помощи ему далеко не добраться. Я поворачиваюсь уходить, но тут, обернувшись, бесцеремонно хватаю Попеле за шею.

– А ну скажи, почему сангомины продолжают меня преследовать? – требую я ответа.

– Ухватки Сангомы мне неизвестны.

– Да тебе, похоже, всё равно!

– Миссия не может быть провалена.

– Миссия! Как будто это святые деяния! Я, между прочим, иду на убийство мальчика-асакина. И знаешь что?! Я ошибалась. Они за мной не следуют, потому что это подразумевало бы их отставание, а они неизменно впереди. Кто еще мог об этом знать?

– В смысле, кто мог состоять с ними в сговоре? Да никто.

– Ты это знаешь или только гадаешь? Если мне что-то и известно о богорожденных, так это ваша изменчивость. Может, кто-нибудь из вас получает от этого извращенное удовольствие?

– Выстраивая замысел только затем, чтобы его сорвать? А может, о гибели Аеси от твоих рук знает больше людей, чем ты думаешь?

– Тогда использовать меня было бы рискованно, а значит, ты бы уже изначально ко мне ни за что не обратилась. Нет, кто-то получил сведения уже после того, как я решилась за это взяться.

– Сангомины рассылают знания из разума в разум. Ты это знаешь. Как только ты убила первого…

– Но кто сказал тому первому?

Ответа я не жду; честно говоря, он мне безразличен. С учетом того, как громко люди выкрикивают свои мысли богам, сложно ожидать, чтобы те берегли их как тайну, даже ради своего же блага. На выходе меня вдруг припечатывает мысль: свои-то причины действий я так или иначе знаю, а вот ее… Ее резоны мне неизвестны. Да, она выкладывает всё, что может, о божественном замысле, о предназначении, о том о сем, но ко мне она явилась отнюдь не затем, чтобы утолить мою жажду мести. Что-то в этом Аеси составляет угрозу для всех подобных ей, и на этом отрезке наши силы сонаправлены.

Помнится, она упоминала о божественном праве королей, что заставило меня фыркнуть, но чем дольше я ее слушала, тем четче понимала, что эти слова на самом деле исходят не от нее. А значит, чем меньше она от меня слышит, тем меньше вероятность, что об этом услышат и другие, что, в свою очередь, значит: сторонись любого пути, который укажет она. Так что я, вместо того чтобы пуститься по дороге, хлопаю гриота по плечу и ныряю в первый же проулок слева, как будто пускаясь за кем-то вдогонку. Один раз я и в самом деле останавливаюсь посмотреть, не видно ли где голубей. Что же до той зеленой ведьмы, то пусть она хоть тысячу раз отделает себя рыбьим хвостом и сдохнет от тоски, прежде чем я приближусь к ее двери.

Я сворачиваю на первую дорогу, ведущую к северу, и прохожу прямо через дом какой-то женщины, которой ошарашенность мешает поднять крик. Ее дом выводит меня на задворки другого; его я обхожу и попадаю в улочку, выходящую на полянку, где отдыхают человек, лошадь и мул с ослом. Пройдя мимо них, я припускаю по широкой дороге с торговыми строениями по обе стороны. «Вскоре надо повернуть на юг», – прорезается впервые за всё путешествие голос, похожий на мой. Я поворачиваю, но затем опять ныряю на запад, где следую вдоль линии деревьев, по-прежнему глядя вверх. Только тогда я выхожу на главную дорогу – широченное пространство из грязи и пыли, изрядно больше, чем я ожидала от такой знаменитой столицы, как Омороро. Издали город предстает во всем своем охвате: огромная цитадель со стенами выше самых высоких деревьев, крепостными валами и караулами стражи через каждые несколько шагов. Храм и дворец за ними громоздятся еще выше, а ворота меж двух башен здесь единственный вход и выход. Но у меня здесь нет никаких дел, и я поворачиваю на юг, обратно к морю.

Попеле ошиблась. Асакинов я нахожу, и их деревня всё там же, на берегу моря, но среди них нет ни одного мальчика возраста Аеси. Хорошо, что этот гриот изъясняется на их языке: очень уж он сильно отличается от марабангского, который я едва разбираю даже спустя столько лет. Он говорит человеку, жующему стебель, что мы с ним бабушка и дедушка, желающие кое-что оставить своему внуку. Понятно, что в пору становления мужчинами вступать с ними в связь запрещено, но даже боги думают как следует, прежде чем дать отказ бабушке. Мужчина качает головой и смеется, как будто у них с гриотом одни и те же проблемы с их женщинами. Да, мальчики действительно удалились на посвящение около луны назад, но это не в деревне и даже не на земле. Все мальчики должны умереть, а все мужчины родиться на Уакеде, острове прямо у моря. «Почему эта сука на своей рыбе просто не отвезла нас туда?» – спрашиваю я тихо, надеясь, что не слышит гриот.

Мы крадем челнок с дыркой. Да, мы: столкнуть его одной мне было б не под силу, и не моей пяткой заткнуть его дыру. Всё, что Попеле говорила мне о посвящении, сводилось к тому, чтобы искать мальчиков в белом, но как только мы приплываем и я взбираюсь на дерево, чтобы лучше видеть, становится ясно: они там белые все до единого. Подо мной хрустит ветка – это гриот, неуклюжий в лазании. Я говорю ему найти хороший сук и оставаться на нем. Что до белизны тех мальчиков, то они покрывают себе все тело пеплом, а волосы пастой, вероятно, смесью пепла и сливок или глины. Это делает их похожими на статуи, пока они не начинают двигаться. Вон они, эти алебастровые мальчики, присаживаются по четверо кружком в грязь, где прикладываются к небольшой тыкве. Вон еще двое, присели на корточки у еще дымящихся углей – один весь белый, кроме лица, у другого в руках две кучки пепла, в которые он зарывается носом, скулами и лбом. Вон еще мальчики – четыре, пять, шесть – на талиях пояски с бисером, и посохи как у бойцов на палках, с которыми они уходят в буш. Другие сидят и пьют из тыквы покрупней. В мужчины они еще не посвящены, но уже сейчас близятся к ним: широкогрудые, бедра узкие, с крепкими ягодицами, члены уже увесисты, а яйца полны семенем, готовым плодить новых воинов. Мальчиковое в них сменяется мужским, и они просто выглядят готовыми – к драке ли, соитию – без разницы. Даже сейчас они смотрятся как мужчины. Слова Попеле были бессмысленны, каждый из них – мальчик в белом, и одного не отличить от другого, не говоря уже о том, как среди всех распознать юного Аеси. Три жалящих мушиных укуса – и становится ясно, отчего пепел здесь настолько уместен. Я жду, пока все удалятся, и тогда спрыгиваю, чтобы обваляться в нем самой. Только тогда гнус перестает кусаться, а воздух становится прохладным. Скорлупки тыкв припахивают кашей из дурры[42]42
  Дурра – злаковое растение, хлебное сорго.


[Закрыть].

Мне не нужно голоса Попеле, чтобы понимать: Аеси теперь в любой момент может стать тем, кем он должен стать. Но всё равно я ее слышу, слышу эти раздражающе плаксивые нотки. Я осознаю, что эта водяная фея мне совсем не по нутру. Сейчас я опять на дереве, в расчете прервать жизнь того, кому не суждено родиться, хотя он всё еще жив и ходит где-то внизу подо мной. Она решила, что моя месть – это всё, что мне нужно для подпитки, и здесь она права. Что до того, как изменился бы мир, останься этот человек в живых, – я не знаю мира настолько, а то немногое, что знаю, давно перестало меня волновать. Меня заботит то, чтобы через этот мир целыми и невредимыми прошли мои дети – любым способом, какой сочтут нужным, и я поубиваю всех, кто встанет на их пути. Это то, что ощущается проклятием богов: момент, когда до тебя доходит, что за своих детей ты бы не только умерла, но и убила. К тому времени как мальчики возвращаются, темнеет уже окончательно, и вскоре у костра не остается ничего, кроме силуэтов и теней. Из них двое – один в пепле полностью, другой с двумя полосами от лица до колен, – стоят возле глиняной спальной хижины и напевают, постукивая себе на джембе[43]43
  Джембе – небольшой барабан в форме кубка с открытым узким низом и широким верхом.


[Закрыть].

Утро. Я вынуждена схватить спящего гриота, иначе он свалится на землю, и оттащить от места, где он собирался пустить с дерева струю. «Золотого дождика внизу никто не ждет», – шиплю я сердито, давая ему тумака. Лук и стрелы пропали вместе с кораблем. Единственное оружие, которое у меня есть, – это то, что на мне: кинжал и кривая панга[44]44
  Панга (тапанга) – африканская разновидность мачете.


[Закрыть]. Когда дело подойдет к убийству, мне придется совершать его вблизи. «Хорошо, не убийство», – досадливо морщусь я, хотя эта раздвоенность для водяной феи, а не для меня. К чему прятаться за всей этой заумной лукавостью? «Но он всего лишь мальчик», – произносит голос, похожий на мой. Всего лишь мальчик. Мальчик никогда не бывает мальчиком. Мальчик – это то, что из него вырастает. И я бросаю взгляд на небо, где кружат птицы, а бросив, испуганно замираю, потому что их глаза – это глаза сангоминов. Сангоминов, которые что-то высматривают, но одновременно стерегут, сосредоточенно наблюдают, напрягая всё свое внимание, пока не сбиваются меж собой так тесно, что образуют подобие тучи. Из входа в хижину вылезают мальчики. Они тянутся за пеплом, прикрыть то, что ночью отмокло из-за пота, и вскоре уже весь двор усеян толстым слоем белесой пыли. Зато они теперь все одинаковые. Одинаково выглядят, одинаково звучат, одинаково смеются, одинаково приседают, даже одинаково мочатся.

Голуби уже на земле. Они ковыряют пыль в поисках еды, но большинство начинает скапливаться вокруг одного мальчика, покуда второй их не отгоняет. Это он. Тот самый. Который сейчас потирает лоб, обнажая пятачок кожи. Тот, что пониже ростом, стоит неподвижно, а тот, что повыше, натирает себе пеплом лоб и нос. В правом ухе у него кольцо, а в левой ноздре дырочка под серьгу. Судя по тону, он сейчас кому-то задал вопрос, а ответ, судя по хмурости во взгляде, его не устроил. Это мальчик, который, возможно, даже не догадывается, кто он такой.

Полдень. Конечности онемели; как бы мне с этого дерева не свалиться. Сложно сказать, спит ли гриот или просто разомлел от солнца, а может, удобно застрял в развилке дерева и сейчас прикидывает, что бы такое написать. Где-то на отдалении с утра звучит барабан, и хотя я немного понимаю язык барабанов, но этот не совсем тот, что в Марабанге. Все мальчики какое-то время дружно подпрыгивают, а затем шаркают по кругу возле потухшего костра. Старший бьет в джембе и выкрикивает что-то похожее на приказы. Мальчики хлебают из своих тыкв, хватают копья, а затем образуют строй и направляются в буш. Я вывожу из оцепенения гриота и оставляю его на берегу, а сама следую за ними в лес, прячась за кустами, дикими листьями и высматривая их следы.

В этом лесу не так уж много деревьев. Если вдуматься, это не очень-то и лес, однако у самого большого дерева здесь сооружен балдахин на красно-черных столбах, с черным мхом по всем ножкам, крыша которого теряется в ветвях и листьях. Мальчики лежат неподвижно, а барабан бьет всё медленней и медленней. Голуби по-прежнему клюют и ковыряют землю вокруг одного мальчика. Того самого. Я скрытно приближаюсь. Все настолько неподвижны, что даже барабанщик кажется истуканом, у которого правая рука странным образом бьет в барабан. Я приближаюсь – настолько, что в какой-то момент голуби вздрагивают. Время вот-вот придет.

Наверное, так, хотя не знаю: эта бестолочь фея не сказала мне, на что обращать внимание, когда умирает мальчик и рождается мужчина, и прямо сейчас лишь боги должны решить, на что именно следует смотреть. Мой взгляд привлекают столбы – тонкостью работы, которой я не ожидала в такой глуши. У основания они тонки, как дерево, но затем расширяются в середине, словно диковинный плод, а кверху снова сужаются, заканчиваясь вершиной острой, как наконечник стрелы. Прямо сейчас мальчики лежат безмолвно, как смерть, – видимо, именно от нее они и должны воскреснуть. Должно быть, это тот самый момент, и никакого другого ждать не остается. Но он всего лишь мальчик, просто дитя. Вздор! Дитя – это не дитя, а мальчик никогда не бывает мальчиком. Мальчик – это потенциал. Вот Эхеде был мальчиком, а теперь он уже никем не станет. Я не знаю, что мне думать, но что я думаю, знают голуби. Они знают слишком многое. Сначала на меня смотрит один, затем другой, и вот уже они все. Я готовлюсь вынуть нож, прикидывая, сколько глоток мне предстоит перерезать.

Птицы заполошно взлетают, а я смотрю наверх, и тут земля содрогается, но не от неба. «Бум-м» – ухает повторно, и с ветвей наверху взнимается еще больше птиц. Это столбы дергаются вверх и вниз, топоча о землю и вызывая этот гул. Мальчики не двигаются. Листья и ветви наверху скручиваются, раскачиваются и ломаются, хотя никакой бури нет. Столбы по-прежнему дергаются и топочут, наклоняясь то влево, то вправо, а потом разом опускается и снова вздымается полог, и что-то черное, похожее на руки, принимается обрывать листья. Пронзительный, сиплый вопль проносится по воздуху, буравя уши. Столбы, и без того высоченные как деревья, теперь приоткрываются больше: голень длиною с ногу, и еще одна – длинная, уходящая в потолок и грозящая снова опуститься. Я стою, оторопело глядя на этот нелепый дом, и тут вижу, что дом тоже глазеет на меня. Эти стыки на самом деле стыки, но эти столбы не столбы, и черная опушка мха вовсе не мох, а крик – это не ветер, проносящийся в тесном пространстве. Черные руки, срывающие листья, – это руки, свисающие по бокам черного туловища с черной головой и гигантским рогом позади. Он срывает последние ветки, являя себя целиком, и под его брюхом прорастает огромная толстая луковица, похожая на охвостье осы. Паук. «Этого не может быть», – я ловлю себя на том, что произношу эти слова вслух. Но вот он; вот он, дитя тьмы, черный мальчик-паук, а теперь уже паук-мужчина, в десять раз выше, чем когда я видела его в последний раз. Не лицо, а морда, и только красные глазищи остались от лица тогдашнего мальчика. Три дома, поставленных друг на друга, всё равно не сравнились бы с ним по высоте.

«Он меня не помнит», – беспомощно шепчу я себе. Не вспомнит, не может помнить, не помнит. Он же при виде меня издает сиплый вопль, а я бросаюсь наутек, хотя бежать здесь особенно некуда и спрятаться тоже. Он вырывается из оставшихся ветвей и пускается в погоню. На бегу я против воли озираюсь и вижу, как он прет, сминая и обламывая ветки и небольшие деревца. Я мчусь к единственному участку деревьев, надеясь, что это замедлит его, но шум, треск, визг и топот раздаются непосредственно позади меня. Кинжал, панга и палка – на что они, бес их побери, годны? Паучище настигает, вот уже его исполинская тень лежит на мне. Падает с неба столб-нога, топая оземь прямо передо мной. Я врезаюсь в нее и, отлетая, падаю, пробуя отползти назад, под него. Его туловище похотливо подергивается, а лапищи перетаптываются независимо друг от друга, словно каждая наделена своим собственным разумом. Я пытаюсь бежать в расчете, что столь огромное тело слишком неповоротливо, но он просто разворачивает голову и сдает назад. Я подбираюсь к группе деревьев, надеясь под ними спрятаться, но он перелезает через них и ловит меня с другой стороны. Одна из его выброшенных ног бьет мне в спину, поднимает в воздух и отбрасывает в какие-то примятые кусты. Вслед за этим взвивается пыль – нет, это он ее взбивает, – и когда та оседает, становится видно, что он обернулся вокруг себя. Из пыли появляется рука и сбивает меня с ног; ветер относит пыль прочь. Мой ветер – не ветер – помалкивает, хотя в мыслях я надрывно и повелительно ему кричу. Паук наклоняется и подается вперед, пока его головища не оказывается прямо надо мной. Лица нет, одни глазищи, на месте рта хищно шевелятся жвала. Вот он набрасывается, щелкнув клыками, но я взмахиваю пангой. Он прытко отодвигается назад. Я бегу, но не успеваю отдалиться, как сзади по ноге меня ударяет что-то влажное, клейкое и волокнистое, быстро затвердевая. Он выстрелил в меня своими тенетами и сейчас тянет их обратно. Свой крик я слышу как со стороны. Паук утягивает меня обратно под себя, при моем приближении снова наклоняется, а я, зажмурившись, бью наотмашь пангой, и та что-то рубит на отвал. На этот раз паук злобно шипит. Я открываю глаза и вижу на земле руку. Паучище дико размахивает обрубком, но из раны уже что-то прорастает. Я бегу, а оно всё растет. Это чудовище мне не одолеть; просто нечем. Нога-столб сбивает меня с ног, а одну из моих рук он вдавливает в грязь. Я замахиваюсь пангой, но на этот раз он выбивает ее у меня из рук. Мои ноги снова обдает мокротой, и к земле меня приковывает его паутина. Теперь морда паука прямо надо мной; жвала шевелятся, клыки пощелкивают, но глазищи разглядывают меня с любопытством. Я ему не враг, а всего лишь пища. Одна из его лап сдавливает мою свободную руку, две на моем лице, еще одна, отрубленная, сейчас отрастает снова. Его лапа гладит мне лицо, тычется в глаза, губы; залезает в рот, обрывая мой крик. Своими трехпалыми опушенными лапами он обхватывает мой рот и растягивает его так широко, что едва не разрывает. Хелицеры слегка раздвигаются, и из отверстия начинает капать сок. Я исступленно дергаюсь, пытаюсь сдвинуться; бестолково ору, брыкаюсь, трясусь, извиваюсь, но поделать ничего не могу. Первая капля вместо рта попадает мне на плечо, и кожу будто обдает вспышка пламени. Он пытается залить мне в рот жгучую жидкость, чтобы расплавить внутренности и высосать меня. Отсюда я могу видеть лишь тыльную сторону его лап, которые удерживают мой рот открытым.

И в эту секунду он заходится циклопическим воплем. Сначала я чувствую резкую вонь – смердит явно паленым, а затем слышу потрескивание и свист. Происходящее я вижу только тогда, когда его видит сам паук: его задняя нога горит. Он спрыгивает с меня и пытается сбить пламя о землю – этот исполин такой огромный, что кажется, будто надо мной беснуется шатер. Весь покрытый пухом, паук вспыхивает яростно, как лесной пожар. Он бежит, спотыкаясь о собственные объятые пламенем ноги; катается и кувыркается, стремясь добраться до воды, но не успевает и падает, подогнув к себе ножищи.

Я посыпаю себе плечо грязью, чтобы как-то унять жжение. Это останавливает сок, разъедающий мою плоть, но не боль.

– И ты вот так смотрел, как он меня приканчивает?

– Я… я… Я не должен был вмешиваться во что бы то ни было, в том числе и помогать тебе. Я должен был вести хронику, что бы ни случилось. Я…

Он в самом деле потрясен – не только увиденным, но и тем, что поступил вразрез тому, чем такие, как он, смиренно занимались на протяжении столетий. Благодарить его за то, что он совершил, значило лишний раз его этим уколоть. Я вспоминаю про мальчика с кольцом в ухе.

Барабанщик отстранился от дерева и по-прежнему барабанит в полном трансе, как и все отроки, что так и лежат с открытыми, но ничего не видящими глазами. Никто из них за всё время даже не шелохнулся. Я прижимаю острие кинжала к горлу мальчика. Рывок, и все они – тот мальчик, другие вокруг него, барабанщик – безмолвно рассыпаются в прах.

– Обманка! – кричу я и бегу к челноку. Гриот будто прирос к месту.

– Они подложили обманку! – снова кричу я.

– Я знаю, – невозмутимо говорит он.

Солнце на туманной морской глади сверкает слепящими, колкими бликами. Скоро уже полдень. Всю ночь я прождала знамений и чудес, но зло нагрянуло в полдень. А тут еще этот гриот. Я кричу остолопу, что сейчас не время записывать, а он знай себе корябает палочкой по шкуре животного – да еще и, язви богов, кровью! Я спрашиваю, чья это кровь, но он не отвечает.

– Глянь на птиц! – указываю я на небо, а потом поднимаю глаза, и для меня кое-что становится ясным. Та черная туча – не голуби, а вороньё. Внешняя картина переселяется во внутренний взор. Явившись в мой дом, Аеси вызвал на подмогу именно сонмище воронья. Попеле сглупила, да и я тоже: голубь мог быть знаком сангоминов, но вороны – это знак Аеси. И та черная воронья стая уже снялась с острова на берег.

– Греби! – ору я гриоту, но он всё царапает кожу, ко мне глух и нем. Из-за вод доносится грохот, а гладь начинает ходить волнами. Но я найду того мальчика, а эти бесовы птицы меня к нему как раз и выведут. Волны бьются о челн, раскачивая нас влево и вправо как тот невольничий корабль, но с каждой проходящей волной уже проглядывает берег, и он всё ближе. На море волнение, но оно преодолимо. Впереди грозно вздымается вал величиною с холм, но мы перемахиваем и через него. На берегу всё так же никого. Еще один вал, выше прежнего, который при перелете едва не опрокидывает челнок. А на берегу…