Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

– Без него вам не добраться туда, куда нужно.

– Его дарование похоже на крылья. Он птица?

– Ты думаешь, это шуточки.

– Я этого не говорю.

– Я и не говорю, что ты говоришь.

– Вся эта возня вокруг замены одной венценосной головы другой, когда нынешняя точно такая же злая? Нет, водяная фея, в этом нет ничего смешного. Видно, я смеюсь над чем-то другим.

– Тебе кажется смешным «очищение» женщин, вот так запросто заклейменных ведьмами?

– Я никогда ничего не говорила о…

– Девятьсот девяносто шесть при Кваше Моки. Шестьсот две при Лионго, с позволения сказать, Добром.

– Послушай сюда…

– Пятьсот при Адуваре. Триста семьдесят шесть при Кваше Нету. Все это – женщины, которых кто-то назвал ведьмами, иногда лишь один раз! Может быть, это и смешно, может, забавно всё, что происходит под властью Короля-Паука. Просто всё – в том числе и Аеси, у которого развязаны руки во исполнение воли своего государя. Знаешь, мне сейчас в голову пришла одна забавная мыслишка. Убийство львенка. Чей-то сын, пронзенный копьем прямо в сердце. Ведь забавно, не правда ли?

– Ты кусок собачьего дерьма.

– А что, копье – забавное оружие. Просто такая длинная-длинная палка…

– Не надо.

– Но смотри, как она пронзает насквозь сердце маленького ребенка!

– Я клянусь…

– А вот нет, нет! Давай пошутим! Конечно, когда у тебя на глазах из-за гребаного канцлера на службе у своего гребаного короля гибнет твой собственный сын, ты ведь смеешься, а не плачешь?

– Бунши!

– А поскольку все короли одинаковы, то всё то не имеет значения. Другой король, но тот же мертвый ребенок.

Возможно, это взвывает ветер – не ветер, – а не я. Может, это просто сила, как говорит женщина Ньимним, но она обрушивается на комнату словно дрожь, сотрясает стены, подбрасывает в воздух кровать, табуреты, кувшины, таз, колотя их друг о друга, а затем всасывается в Бунши, раздувая ее как козий бурдюк и разрывая в клочки. По всей комнате брызги и черные пятна; они капают с потолка, катятся горошинами по полу, пятнают гобелены и превращают меня и ревущую Венин в пятнистых леопардов. Я хватаю ее в охапку, чтобы бежать, и тут вижу: по шву двери стекает черная струйка и плотно ее запечатывает, так что не открыть. Венин снова кидается в крик и слезы. Я оборачиваюсь и вижу, как капли, потеки и лужи стекаются, образуя единый крутящийся столб. В бешеном вращении он змеисто изгибается словно смерч, а затем выстреливает в меня осколками, которые вжикают мимо шеи и пригвождают меня к двери. Я допускаю оплошность: делаю вдох, и не успеваю закрыть рот, как Бунши вонзается мне в горло и через пищевод вторгается туда, где я дышу. Я начинаю задыхаться – перед глазами темнеет; она меня топит, приканчивает прямо здесь. Венин кричит трижды, а затем затихает. Я всё еще барахтаюсь, но слабею и падаю на колени; только тогда Бунши меня покидает. Все черные пятна из разных углов комнаты сплетаются воедино, образуя ее, а она выскакивает из окна.

Проходит еще четверть луны, а я по-прежнему готова убить ее за то, что она сказала; в самом деле, аж руки чешутся. Так лучше, чем сидеть и кипеть. Недолго думая, я поднимаю в воздух плод и кувшин, и они разлетаются вдребезги. Затем я замедляю взрыв до полной остановки и оглядываю подвешенное крошево, прогуливаясь среди этой застывшей вспышки. Вот что я сделаю с его головой, а вот это – с ее телом и со всем остальным миром. Затем я проваливаюсь в сон, выпустив пар своего неистовства, но просыпаюсь пустой и подавленной. «Скажи ей: скатертью дорога!» – говорит голос, похожий на мой. «А вот я возьму нож и распорю твою щель», – скрипит голос, уже другой. Ему я издевательски говорю:

– Слышь, ты! Там внутри можешь строить какие угодно планы, но учти: я на сто и семьдесят лет старей того, что составляет твое вожделение. Если девица не зарится на твое копье, то это, наверное, потому, что у тебя там не крупнее наперстка, а, Якву? Почему всё, что исходит из твоей пасти, так и вопит о ничтожности твоего причиндала?

У Якву нет слов, чтобы ответить на такую дерзкую язвительность, не уступающую его собственной, и он утихает, по крайней мере на ближайшие несколько дней.

Еще несколько дней, когда заняться совершенно нечем, кроме как сидеть и тяготиться тишиной или перекидываться фразами с хозяином этого дома, которого, похоже, вполне устраивает, что я зову его просто «ты». Однажды утром ко мне приходит записка: идти как я есть, со своим мешком и жаждой мести, по реке как можно дальше к северу, Лесным Землям или Ку, оттуда как можно ближе к Фасиси, затем в сам город, из него – в королевскую ограду, а оттуда к нему. И ждать восемь лет, чтобы либо замучить одного из сангоминов, либо посмотреть, куда полетят голуби. Об этом я думала и раньше, но этим я не принесу ничего нового; чувствуется, что они застопорились. Однако фея изрекла пятнающие меня слова. Я не считаю чем-то зазорным, что, живя вблизи корон и королей, я никогда не задумывалась, что это может сказаться на будущности какой-нибудь женщины или смерти мужчины, хотя я была одной из немногих, кто знал дворцовую жизнь изнутри. Может, при истинной линии королей смерть сына не бередила бы меня каждый день заново. Мне не хочется думать об утрате.

Так я оказываюсь в Большой Архивной палате. Проходит четыре четверти луны, а те всё не объявляются. Бунши я не вижу уже несколько дней, но могу ее представить в любой оконной раме, где она прячется, внушая себе, что они скоро придут, а как же иначе? Тем временем с почтовым голубем приходит весточка о том, что они «сходятся насчет импундулу». «Наверное, это Нсака», – полагаю я, хотя записка без имени. Они убеждены, что этот импундулу – тот самый, хотя звучит так, будто он движется особняком, а они ищут его всей компанией. «Они» означает он, потому что весь поиск держится на нем, а Нсака держится за своего змея.

Огромное яйцо Большой Архивной палаты по центру Нимбе ведает архивами не только Конгора, но и всего Севера. По слухам, где-то здесь в тайном месте хранятся и стихи южных гриотов, но уж либо совсем вне людского доступа, либо это такой же слух, как и юмбо величиной с человека. Архивная палата – место, куда люди захаживают редко, а заправляет ею человек, который, судя по всему, предпочитает, чтобы так оно и было.

– Вы такой хмурый взгляд репетируете в зеркале? – спрашиваю я.

– Чего?

– Да нет, ничего.

– Тебе нужно еще что-то, кроме как беспокоить старика?

Я думаю ответить, но мое внимание привлекает зал.

Это место действительно грандиозно – пять высоченных этажей, каждый выше трехэтажного дома, – и все завалены таким количеством свитков, рукописей, фолиантов, пергаментов и бумаг, что архивариус, должно быть, давным-давно утратил им счет. Хотя сколь бы невероятным это ни казалось, что-то мне подсказывает, что он прекрасно ориентируется в этих завалах, или, может, усвоил их расположение еще смолоду и держит нос по ветру. Иногда какой-нибудь лист выскальзывает, порхает и приземляется где-нибудь в другом месте, а на некоторых полках сами книги шелестят о том, что в них содержится.

– Вот я вас, проклятые, – ворчит старик, и они тут же затихают.

Сначала мне кажется, что передо мной горбун, но вот он отрывается от фолианта настолько, чтобы задержать на мне взгляд. Вокруг головы у него белый шарф, из-под которого проступают скулы и подбородок, седые косматые брови и борода. Глаза, что уставились на меня, белесые как у слепца, но перед ним книга, а значит, впечатление обманчиво.

– Чего тебе, женщина?

– Что у тебя есть о кровопийцах?

– Ты хочешь знать, известен ли мне кто-нибудь лично?

– Я спрашиваю про то, что о них написано.

– Ты ждешь моего рассказа, чтобы не тратить времени на чтение?

– Да язви ж богов, здесь в Конгоре есть хоть один старик, который не брызжет желчью?

Он смотрит на меня так, как и сам ищет ответ на этот вопрос, но поставлен им в тупик. Не его вина, что он давно разучился общаться с людьми.

– В своих странствиях по прочитанному ты когда-нибудь встречался с письменами о птице-молнии? – спрашиваю я.

Стоит мне упомянуть о «странствиях по прочитанному», как лицо архивариуса словно оживает. Видно, перед ним та, кого можно в них завлечь. Он оглаживает бороду и взглядом окидывает пространство.

– Он известен под каким-либо иным именем?

– Чи… Чи… Не могу припомнить…

– Чимунгу, а также Иньони Йезулу. Ты спрашиваешь о существах, что бродят по миру, о котором большинство людей не ведает, хотя он находится совсем рядом с ними, и они дышат с ним одним воздухом. Некоторые из нас называют их «созданиями полудня». Спрашивается, почему? Потому что лишь когда солнце стоит высоко в небе, иные люди знают, что нужно накрепко запереть свою дверь, а если ее нет, то забиться в угол и молиться богам. Под людьми я подразумеваю речные племена, которые не умеют ни читать, ни писать, поэтому не ведут записей. Но некоторые чимунгу речным народом не насыщаются, а столь же многие предпочитают скитаться ночью. Идем со мной.

Мы сворачиваем в проход, где книги вновь начинают свое перешептывание, пока он на них не шикает.

– Некоторые из этих пергаментов старше, чем дети богов. Говорят, слово – это божественное желание, незримое для всех, кроме богов. Поэтому, когда женщина или мужчина пишут слова, они, сами того не ведая, дерзают лицезреть божественное. О, какая сила! Но это настолько ново, что пока еще даже не книга, а лишь разрозненные страницы и незаконченный свиток – погляди, на некоторых листах еще чувствуется запах чернил. Запомни это: часть этих чернил – это не чернила, а собственная кровь того существа. Не спрашивай меня, откуда это. Не каждый лист даже принадлежит одному и тому же писцу.

– Откуда у тебя все это?

– Откуда? Откуда и всегда – какие-то нахожу я, иные находят меня. Двунадесять лун назад мне их оставил человек на усталой лошади, сказав, чтобы я берег их в целости и сохранности.

Сверху сам собой снижается лист, за ним еще, за ним другой.

– Ишь, соперничают, – улыбается старик. – Волнуются, чтобы их прочли первыми.

Он уходит и возвращается с подсвечником, в котором горят четыре свечи.

– За семь лун ты моя первая гостья, – говорит он.

Страницы не перестают расстилаться и разворачиваться сами по себе.

– Новые знания. Они боятся превратиться в архив, который не интересен никому, кроме старика. Ну-ка, оглядись вокруг, посмотри на мудрость, распиханную по темным углам, – говорит он, указывая на стены. Разобрать написанное мне сложно, но старика не нужно и упрашивать. – Это дневник. Говорят, его писала некто, просившая называть себя Монахиней.

– В самом деле?

– Это то, что я прочел в писаниях. Ты будешь задавать вопросы или слушать? Так-то, она бросила своих детей, а ее муж… Нет, не умер… Его убили, да, он был убит. «Он» околдовал ее, но не обратил и не убил; ему хотелось, чтобы она помнила, кто расправился с ее мужем. Ее он застал врасплох, когда она на заднем дворе толкла батат, это она помнит: времени, что он выводил ее из транса, хватало, чтобы увидеть, что он с нею делает. А затем он околдовал ее снова, чтобы она с этим ничего не могла поделать.

– Как давно это было?

– Да наверное, когда ты была еще девочка. «Он очаровал меня, потому что был очарователен», – гласит строка. Почему все считают, что они должны быть умными?

– Старик, давай дальше.

– Извини, но муж и дети? Как тогда она может быть монахиней?

– Давай дальше.

– Извини. Он околдовал ее, затем овладел, а после убил ее мужа прямо у нее на глазах. После этого он вызвал в ее спальне грозу и улетел. Младенец и другие дети остались с бабушкой. Она сказала, что не может к ним возвратиться, и пошла в сторону Песочного моря, пока чрево ее не отяжелело. Странно, я никогда не слышал об импундулу, который бы нес живое семя.

– Он же импундулу, а не зомби, – замечаю я.

– Ну да. Дальше она появляется в Малакале…

– А что случилось с ребенком?

– Родился мертвым, или же она его умертвила. О боги! Доверься богам, – произносит он в секундную паузу.

– Зачем?

– Что?

– Продолжай.

– Ах да. Я…

– Похоже, этот рассказ вызывает у тебя удивление. Ты никогда его не читал?

– Никогда особо не интересовался, что там может писать жен…

– Монахиня?

– Ну да. В общем, она отправилась в Малакал. Там она собирает оружие, которое может его поразить. Копье и колья из дерева ассегай, отравленное молоко, ибо женское молоко он любит так же, как кровь. Потому он ее и не убил, что она все еще вскармливала грудью ребенка. Его она выследила в одном из соляных караванов, идущих из Малакала. Здесь она говорит, что он не тот импундулу, который убил ее мужа. Их может быть пять или шесть – раньше их было больше, но кто знает, сколько?

– Может, но я вижу упоминание всего об одном.

– Только не об этом. Его она ранила копьем из ассегая, а затем спалила заживо.

Архивариус пропускает две страницы.

– Здесь говорится, в холмах за Пурпурным Городом она выискала его ведьму. Там просто написано, что он мертв. Другой продолжает убегать; как только она получает сведения, он исчезает. Исчезает, оставляя высосанные тела – обычно всю семью, а одного забирает в качестве раба молнии. «Другой»; она продолжает повторять, что он другой. Раб молнии выводит ее к месту, где тот охотился, но орудовал он не один. С ним были три элоко – травяные демоны, у каждого по две кости, заостренные как кинжалы, а еще дух-вампир Обайифо, но они с импундулу рассорились и расстались. Импундулу использовал маленьких детей, а Обайифо их поедал. Письмена были написаны через три года после гибели ее мужа.

– Она готовилась.

– Может быть. Здесь нет ничего, кроме того, что она их выслеживала – собирала сведения или, может, получала известия от других. Здесь упомянуто, что она говорила и с теми, кого люди давно перестали слушать; в том числе и с умалишенными. Ты говоришь, что охотишься на импундулу?

– Я сло€ва не сказала, что на кого-то охочусь.

– Да уж конечно, ты просто ищешь, какую сказку рассказать детишкам на ночь! А кинжал у тебя под одеждой предназначен для очистки плодов, – говорит старик с усмешкой. – Здесь просто перечисляются нападения и жертвы. Она не могла быть во всех местах одновременно. Вот здесь, похоже, последнее, что она написала. Остальное – это уже кто-то другой; может, их несколько. Вот тут кто-то говорит, что слышал, как раньше ее звали Монахиней, потому что она была во всем зеленом. Она успела их выследить до границ Песочного моря. Если это пишет кто-то другой, то это означает, что она… она…

– Нашла себе место на древе предков.

– Храбрая женщина.

– Это было не обязательно. Женщина не должна быть храброй, если сама того не хочет.

Он смотрит на меня и кивает. Следующие несколько страниц проходят в тишине.

– Постой-ка, эти листы новые, я даже еще улавливаю запах чернил. Кровавое Болото: трое женщин, сестры. Луала-Луала: семья, берег по соседству с Гангатомом. Семь дней спустя: Колдовские Горы, затем Нигики: мальчик с девочкой. Через четверть луны, Долинго: муж, жена и семеро детей. На следующей странице, пять дней спустя: посланный на их розыск отряд охотников на дороге из Миту в Конгор. Следующая страница, луна после… м-м-м…

– Что «м-м-м»?

– На выходе из Темноземья… Не убийство, но свидетель с Белого озера сообщает, что видел большое черное существо с крыльями летучей мыши; оно летело на людей, уже выбиравшихся на берег – к берегу они так и не пристали. Затем сообщение из Конгора, и снова участок дороги Миту – Конгор: семья, державшая придорожную гостиницу…

– Про тела лучше опустить.

– Снова дорога Миту – Конгор, а через восемь дней Долинго. Четверть луны спустя: Нигики, Луала-Луала, Кровавое Болото.

– Те же места в обратном порядке, почти все как по лекалу. С каких это пор у вампиров такая дисциплина?

– Ты меня спрашиваешь? Но даже это не самое странное. Дорога Миту – Конгор, а затем Долинго, спустя восемь дней. Новый лист, и еще одна запись, более полугода спустя: опять Долинго, а затем, спустя пять дней, та же дорога. От Долинго до Миту почти три луны, и то если верхом, а если по реке, то луны полторы. Как они добираются до тех мест так быстро?

– Она когда-нибудь упоминала Малакал?

– Да, вот здесь, наверху.

– Могу предположить, что либо до, либо после там указано восточное побережье.

– Да, как раз вот здесь.

– Вот же черная сука!

– Это кто?

– Кое-кто с реки, кому там на дне самое место.

Эта водяная нечисть, должно быть, знала. Знала, но просто ждала, когда я сама это открою. Импундулу и его банда вампиров используют двери. Портал.

– Сколько имен там указано до повторения? – задаю я вопрос.

– Десять и девять, – говорит архивариус.

– Мне нужен список на языке, который я могу читать.

– Погоди, это еще не всё, на этом новом листе. Где-то между Миту и Долинго… Точно не говорится… Но у них объявился мальчик.

– Что?! Что там написано? Что еще?

– Ничего. Только то, что это мальчик. Они странствуют с мальчиком. Вот что здесь написано: «Мальчик подошел к двери с жалобным плачем, и они впустили его».

– Эта выписка откуда?

– Кажется, из хроник Волшебных… Колдовских Гор.

– Ты ведь говорил, что эта книга новая.

– Ну, года здесь нет. Хотя я могу сверить по записям.

– Мне нужны новости посвежее, старик.

– Я хранитель книг и архивариус. Для меня, если что-то не записано, то и знания об этом нет.

– Знания нет или тебе нет дела?

– Пока что-то не появится в написании, оно безотносительно и как бы не существует.

– Да пойми ты: к тому времени, как это попадает на страницу, бывает уже поздно.

– Ты смеешь меня осуждать? Полагаешь, что это какой-то пыльный архив?

– Да не архив, а склеп! К тому времени как мы прочитаем то, что сокрыто в этих стенах, уже всё: ищи ветра в поле. Всё будет уже бесполезно!

– Ты хочешь сказать, что моя Палата бесполезна? Да если бы не эти мертвые слова, многие люди вообще бы не узнали, кем они являются. Ты-то, находясь здесь, думаешь, что пытаешься искоренить злодейство? Думаешь, эта твоя попытка первая? Если бы все такие, как ты, умели читать, тогда, возможно, то последнее злодеяние и осталось бы последним, а ты не стояла бы здесь, возводя хулу на книги, которые только в том и повинны, что содержат истину, которой ты не привержена! Убирайся вон!

– Да я другое имела в виду.

– Ты только что обозвала мою Палату склепом!

– Я лишь хочу…

– И ты еще имеешь дерзость чего-то хотеть поверх своей хулы? Какой же из девяти миров тебя такую изрыгнул?

Я не хочу с этим человеком ссориться, а уж тем более драться. Поэтому разъясняю: единственное, что мне нужно, – это новости настолько новые, что ему придется написать их самому. Все эти годы, все эти книги – сплошь других людей.

– Как насчет твоего голоса, твоей книги? – спрашиваю я с нажимом.

Он видит мои слова насквозь и, похоже, проникается.

– Есть только один способ выведывать новости прежде, чем они разлетаются, – говорит он и исчезает в темном коридоре. Оттуда доносится какая-то возня с передвижением вещей; что-то скользит, падает с грохотом, и наконец архивариус возвращается с говорящим барабаном.

– Струны слишком ослаблены. В момент сжатия под мышкой тон может оказаться недостаточно высоким, так что за отчетливость не ручаюсь. Четыре высоких стука подряд означают «скажи мне, что ты знаешь». Если ослабить и выдать один нижний тон, а затем плавно сжать струну посредине его, это будет уже означать «странные люди» или «люди крови». Если же струну отпустить резко посреди тона, то единственное, что от меня услышат, это что «луна полна и красива». Увы, барабан состоит из множества тонов, как и наш язык. Может, те, кто меня услышит, поймут, о чем я спрашиваю, и ответят, – говорит он, после чего отдаляется к лестнице у дальней стены и восходит по ней на крышу.

Ночь плавно переходит в утро, когда он стучится ко мне в дверь. Мы с ним условились, что я зайду сама, но, как видно, свежесть новости его приободрила, придав сил. Он всё еще переводит дух, когда я открываю дверь.

– Колдовские Горы! Пришло известие, что последний раз их видели там.

– Когда?

– Чуть дольше луны. Если луну назад они отправились в горы, то где они окажутся потом?

– В Нигики, – говорю я. – Поблизости портала нет, так что они могут всё еще находиться на Юге. Может быть, остановились в Увакадишу.

– Всё равно что-то непостижимое, – качает головой архивариус. – В тех заметках упоминается Импундулу, его соратники, а также тот мальчик, но совсем не упоминается его ведьма. Импундулу так или иначе с ней в связи. Она им помыкает насколько может, а он выполняет ее веления как хочет, и именно она направляет его к свежей крови. Но здесь ведьма не упоминается ни в одном из случаев. А это значит, женщина, что ты разыскиваешь, вообще не Импундулу. Ты ищешь птицу-вампира без хозяина. Ишологу.

– Худо дело.

– Да уж хуже некуда. Импундулу, тот хоть под чьим-то надзором, а Ишологу не подвластен никому и лютует из чистой жажды крови. Ни наставника у него, ни хозяина, ни четких действий. Ничего, кроме хаоса.