Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

Восемнадцать

«И вот корабль отплывает в дикое море с двенадцатью мужчинами, еще одной женщиной и мной. Уже пять дней, как мы, едва рассвело, снялись с якоря по утренней прохладе, но, видно, такова была уловка богов. Ибо нрав у богов моря переменчив и капризен, и кто бы ни плавал вокруг южного рога, делает он это по своей дурной прихоти, а не из мудрости, что должна быть присуща моряку. Не зря бывалые мореходы говорят: «Бойся быть застигнут в открытом море, когда боги в коварстве своем задувают западным ветром». Духи воздуха тогда вступают в сговор с духами воды и заманивают тебя в безлунное течение, кое вздымает волну высотой в полсотни человечьих ростов, такую, что сокрушает хребет даже самого большого корабля. «Внемли и будь начеку», – сказал мне накануне ночью квартирмейстер в гостевом доме. «Шести лун не прошло, как три корабля с рабами, что шли на Веме-Вуту, доверились по недомыслию звездочету и отплыли под предгрозовым небом. Три корабля, семьдесят человек моряков и четыре сотни рабов – все сгинули без следа на том самом течении, к которому держим путь мы».

Мы отчаливаем из порта Квакубиоко на корабле, который люди Юга называют «багла», люди Севера – «ганджа», но большинство называют их просто доу. Порт Квакубиоко расположен на юго-западном мысе принципата Лиш. Вот он, стало быть, Лиш, растущий из моря, но сам больше чем два иных королевства, сросшихся воедино. Давным-давно люди из далеких земель встретились, повели торговлю, стали жить и совокупляться с женщинами Лиша, произведя свой собственный народ, совсем не похожий на людей ни Севера, ни Юга. Народ с губами толстыми, но розовыми, кожей как кожура тамаринда, волосами курчавыми, но мягкими, и с тонкими ресницами. Народ, что строит свое обитание вокруг моря, так что некоторые из них дышат как рыбы. Я сама видела это. Вот уже пять дней, как мы в море, а их запах все еще преследует нас.

Вот как я добиралась до Лиша. Я шла от Кровавого Болота, до этого из безымянного леса, отделяемого от Увакадишу рекой, а до этого из места, которого лучше б и вовсе не знать. Но большей частью я шла низовьем реки Убанга, где она впадает в Кеджере. На подходе к лесу я имела облик людей, с которыми передвигалась – бинтуинов, кочевого племени лошадников и верблюжатников, что расселяются на местности, объедая ее дочиста, а там переходят на следующую и делают то же самое. Если Песчаное море своего рода чума, то это ее разносчики, подобные саранче.

Но я скрывалась под прикрытием их несметного множества и пурпурно-синих одежд, которые закрывают всё, помимо глаз. С бинтуинами я не была ни мужчиной, ни женщиной, потому как полов всего два, а бинтуинов без счета. Это означает, что я сходила за одного из них без помощи магии.

Злые силы принуждали меня двигаться вместе с этим племенем, но прятаться в их сонмище вечно я не могла. Когда они разбивали становище у входа на Кровавое Болото, я от них оторвалась и направилась на юг. Этим местам впору гордиться обманчивостью своего названия, ибо Кровавое Болото – единственное место в королевстве Севера, где нет зла, пагубы или недоброжелательства. Даже речные матери, толстые и круглые, с лысой головой и бессловесные, подходят к вам только затем, чтобы поцеловать в знак приветствия, а не утащить на дно. Но и на Кровавом Болоте я задерживаться не могла – я не могла оставаться нигде. Так я продиралась сквозь заросли, переправлялась через речную глубь, бежала по бушу, прыгала и карабкалась на кручи, покуда не достигла оконечности болотистого края, он же край Северных земель. Там в челноке сидел человек, словно ждавший меня там всю ночь. Тот человек назвал такую высокую цену, что я с ходу выбросила его из собственной лодки, сев на весла сама, и отправилась вдоль берегового изгиба Южных земель, и так выбралась к морю.

Лиш.

Сюда я, однако, добираюсь слишком поздно: у причала стоит всего один корабль, а на горизонте ни одного. Причем корабль этот невольничий – подтверждением тому обширная нижняя палуба. В свете факелов кажется, что он не ровен час затонет. Кто бы ни шел по моим следам, он меня настигнет, пока я буду болтаться здесь. А на этот раз мне на пятки наседает кто-то более искусный, чем те, что были до этого.

В гостевом доме я нахожу не капитана, а повара, растянувшегося в темном углу комнаты. По его словам, за хорошие деньги его капитану всё равно, кто или что с ним поплывет.

– Я ищу проход в земли Юга. Причина неведома никому, кроме меня. Мне известно, что через два дня этот корабль отплывает на Юг.

– Мы и так на юге, – говорит повар.

– На юг вокруг рога, а оттуда на запад. В Омороро.

– Ого! Ты толкаешь нас на прямое нарушение закона. Хочешь, чтобы мы плыли во враждебные земли? На нашем корабле нет южной метки.

– У меня есть подорожная маска Омороро, – говорю я и достаю слепок в виде маски, с ладонь величиной: вокруг глаз и носа белые линии, а на месте рта крестик. Маска, дающая владельцу свободный заход в страну ее выдачи, если на внутренней стороне проставлены четыре золотые точки.

– Кроме того, вы плаваете под цветами Лиша, а нейтральным судам отметка не нужна.

– Мы выходим только через три дня, – бурчит повар, добавляя еще один день. Также он говорит, что капитан спит в комнате прямо над этой таверной и что «голос у тебя какой-то странный, будто в горле застряли сова с крысой, надо бы это не показывать». Глупец полагает, что у меня болезнь горла, но пусть лучше считает меня больным мужчиной, чем женщиной, потому как женщину без мужского сопровождения в Омороро не впустят никогда.

Посреди ночи воздух у меня в комнате становится ощутимо прохладным и тяжелеет, перекрывая затхлость табака и старых простыней росной свежестью близкого дождя. В моей комнате явно она – не причина, по которой я держу рядом кинжал, а причина бессонницы. С подоконника на пол стекает пузыристая густота, похожая на китовый жир. Попеле.

Остерегайтесь вещей, которые выглядят одновременно неожиданными и роковыми. Попеле – речная нимфа, весьма похожая на речную рыбу, хотя речная рыба в морской воде обитать не может. Я ее спрашиваю, как она добралась до острова.

– Реки под землей куда полноводней и длинней, чем те, что текут поверху, – отвечает мне она.

– Ты следила за мной?

– Многие мужчины на задании отвлекаются по всяким пустякам.

– Тогда хорошо, что ты не доверяешь это задание мужчине. Только зачем было вверять его мне? Я не воин и не шпион.

– А я женщина, делающая то, что не под силу никаким мужчинам.

– Ты сейчас как будто пытаешься убедить себя, а не меня.

Попеле, водяная фея. Она причина, по которой мои сны тяготятся осознаванием миссии, а под подушкой припрятан кинжал. Не только сны, но и Попеле продолжает являться словно неотвязная мысль, которая, казалось бы, начала уже тускнеть. Это она, Попеле, десять и одну луну назад связала меня обещанием найти его, начертав свое имя кровью. И она же трепещет, будто это я брала с нее подпись кровью, а она теперь пытается отступиться от клятвы.

– Оставь меня. Дай поспать, – прошу ее я.

– Может быть, есть иной способ.

– Фея, ты же сама выбрала этот путь. А теперь что, взад пятки?

– Не смей мне такого говорить. Я…

«Богорожденная». Божество по образу, но ребенок по сути. Эти слова ее бы явно царапнули. Я чувствую, на что она способна: сгустить вокруг воздух до пара, а из него сделать водяной шар и облечь им мою голову, чтобы вода затекала в нос и рот, а я в ней захлебывалась. Судя по ее лицу, такой расклад не исключен. В прошлом она трижды наведывалась ко мне в Ибику, в первый раз изрядно напугав детей. Хотя ужасалась и нервничала в основном она, трепеща от мысли, что находится в доме со львами. Но то, что действительно вызывало в ней страх, случилось задолго до того, как она дождевой моросью возникла у меня на пороге. Дважды я ее прогоняла, пока она не сказала мне слов, коих я не ожидала услышать. Слов, что оторвали меня от моего мужа и детей без всяких пояснений.

– Цель поставлена, Попеле, и ты теперь ничего не можешь сделать, чтобы остановить предначертание.

– Я и не пытаюсь.

– Да неужто? Сначала ты вся в порыве, а теперь проскальзываешь ко мне в окно, неуверенная, как девственница накануне брачной ночи. Хочешь услышать от меня то, что столько раз повторяла мне ты? Какое правое это дело – настолько правое, что выправит собой сотню ошибок, если не тысячу? Что ни у одного мужчины не достанет на это сил и только женщине такое по плечу? Шла бы ты, мне нужно поспать.

– Я пришла тебе кое-что сказать.

– Сказать скажи, но перестань приходить.

– Он будет на корабле.

– Он? Откуда ты вообще знаешь, что это за корабль? Мы ведь только недавно рассуждали о никчемности всяких доброхотов. Или ты забыла, Попеле?

– Он не доброхот. Он гриот.

– Я похожа на мужика, которого нужно гладить по мудям? На что он мне сдался, этот гриот?

– Он южный гриот. Который умеет записывать слова на бумаге.

Южный гриот, как и все другие гриоты, является сыном гриота, чей сын тоже будет гриотом. Они прячутся от глаз и шпионов Северного Короля. Языком своих историй они не мелют, а переносят их на пергамент и бумагу. Купить себе историю нынче может любой дурак с деньгами, но никакие деньги не могут купить южного гриота, вот почему они нынче прячутся от глаз и шпионов Северного Короля.

– Ну конечно. Если знать тебя, фея, в этом есть определенный смысл. Всю дорогу до Лиша я твердила себе: «Соголон, знаешь, чего тебе не хватает? Только блеющего песенки козла, что щиплет у тебя за спиной струнки, пока ты режешь, убиваешь и поджигаешь. Но я-то вижу тебя насквозь. Песенки – это не про тебя; тебе подавай летопись, которая не сгинет вместе с людской памятью. Потому что ты жаждешь оправдания и восхваления всех своих деяний. Похвальбы. Славы. От богов в тебе больше, чем ты думаешь.

Даже в темноте ночи можно разглядеть, как ее черное лицо подергивается.

– Ты даже не подсказала, что мне всюду придется полагаться только на себя, хотя я ни к каким странствиям и скитаниям заранее не готовилась. Я не думала, что мы увидимся только через две луны. Зато знаешь, кого я видела? Три раза, если мне не изменяет память.

– Не знаю, что и сказать.

– А видела я сангоминов. Да-да. После того как ты указала мне идти на юг, без проводника и без дороги, я просто пошла по третьей звезде. Первый учуял меня, когда я переправлялась через реку-двойняшку. Второй пытался меня изжарить в моей собственной шкуре. Теперь он охлаждается на дне Белого озера. Третий набросился как раз в тот момент, когда я выходила из Калиндара. Мне кажется, его безголовое тело всё еще может где-нибудь носиться как угорелое. Так что из засад на меня нападали аж трое сангоминов, и всё это за две луны.

– К чему ты клонишь?

– Что эта тайная миссия не столь уж и тайная.

Возможно, это обман зрения, ведь фигура Попеле просто сгусток черного на черном. Но впечатление такое, будто она пятится в тень.

– Не знала, что в тебе такая тяга убивать, – говорит она.

От поворота разговора Попеле пытается ускользнуть рыбкой, и я ей пока это позволяю.

– Скажи это той, кто послал меня на убийство.

– Ты не убиваешь.

– Ох уж это прятанье за словами. Ну да, я всего лишь уничтожаю чью-то жизнь.

– Ты не уничтожаешь…

– Чего ты хочешь, Попеле?

– Я… я пришла посмотреть: может, ты в чем-то нуждаешься.

– В сне, фея. Мне нужно поспать.

Прежде чем я добираюсь до того сангомина в Калиндаре, она успевает выпустить голубя. С каким посланием улетела та птица, я не знаю, и даже медленное вождение ножом по горлу не развязывает ей язык. Вид мертвого тела наверняка заставил Попеле содрогнуться, но она всё равно, идя по моим следам, на него посмотрела. Ох уж это создание, просящее чужой смерти, но не имеющее духа убивать. А уж как она рассуждает о своем якобы убеждении – которого она, я знаю, не придерживается! Что если, дескать, убить существо в подобающую для него пору, то это даже не убийство, а значит, и в прегрешения не засчитывается. Лукавая наивность, не лишенная, однако, мудрости. Я говорю Попеле сделать всё, что нужно, для смытия с рук крови, которая ее так будоражит, даже если та кровь пущена в виде отмщения. Ну да ладно, теперь о голубице, что привела меня к выученице Сангомы. После того как мне не удаются попытки двинуться на запах злых чар, по направлению стрелы или по ложным предсказаниям жреца фетишей, я начинаю наблюдать за птицами. Ведь почти каждый голубь в небе кому-то служит, нередко и сангоминам.

Я даю ветру – не ветру – подталкивать меня гигантскими скачками, а иногда не брезгую и крадеными лошадьми. Наряду с этим я даю ветру поспевать за теми птицами, что и выводит меня к Калиндару. У сангоминов нет иерархии знаний, то есть даже самые приземленные из них знают то же, что и большинство. Но у них существует иерархия мудрости. Одно дело давать молодым азы, а другое – учить, как это знание ограждать. К тому времени как она мне говорит, где именно его искать – нам уже известно, что он живет на Юге, – в дальнейших подсказках мы больше не нуждаемся. Тогда я подпаляю на ней тогу и сжигаю дотла ее жилище.

Попеле покидает мою комнату с мыслью, что «эта сумасбродка» – я – зашла слишком далеко. Бедная богорожденная, она и не знает, как далеко я думаю зайти уже в скором времени.

В ночь перед отплытием корабля я сплю с открытыми глазами, то есть не сплю совсем. Чтобы подняться на борт, мне необходимо оставить все свои женские привычки. Я беру купленную на базаре ткань и плотно ею оборачиваюсь. Талию обкладываю чем придется, поджимаю бедра и перематываю грудь, чтоб обмануть природу. Перед этим на базаре я краду сандалии у торговца, что продал мне коричневую кожаную плащовку. После того, как все будет сделано, я мысленно обещаю себе вернуться и разделаться с этим пентюхом за то, что он поставил своей жене синяк под глазом. На мне пояс, с которого свисают мешочки с серебром, каури и самородками, к бедру приторочен нож. В мочках ушей две новые подвески-полумесяца величиной с ладонь; головной убор с парой тонких железных обручей, где спереди красуются два кабаньих клыка, чтоб я имела вид вздыбленного вепря. Та сангоминка не кричала, когда я ее подожгла. Она зловеще смеялась. «Едва почувствовав мою гибель, они узнают, что ты идешь», – сказала она.

Лиш – город множества верующих и многих напуганных. Я прохожу мимо жилищ с робкими огоньками и окон, запертых плотно как двери. Оттуда я сворачиваю на базарную улицу, где всё закрыто и укрыто, от прилавков и лотков до лавок и телег – и никаких шевелений, ну разве что где-нибудь зашуршит мышь. Я продолжаю идти. В этот момент что-то неуловимо мелькает впереди – какое-то ничтожное колебание воздуха, – и я бдительно вынимаю свой новый кинжал. После прилавка с благовониями меня несколько шагов преследуют ароматы мирры и жасмина, а затем я вздрагиваю от стука деревянного ведра: из-за него выскакивает кошка и бросается на мышь. Урвав добычу, она с презрительным высокомерием смотрит на меня и принимается за трапезу. Чтобы ей не мешать, я отступаю ближе к двери галантерейной лавки. Очень странно: отчего-то она тепла на ощупь. Я недоуменно смотрю, и тут дверь щерится на меня улыбкой.

Выпучиваются два желтых глаза, и я отскакиваю в тот самый момент, как воздух со свистом рассекает блестящее лезвие, едва не попадая мне по правой руке. Отшатнувшись, я по инерции падаю, а на меня бросается мальчик цвета двери – да-да, именно ее, во всех ее трещинках и щербинках. Если б не моя прыть, он бы меня уже зарубил, а так лишь бьет по булыжнику, высекая искры. На вид оглоеду не больше десяти и четырех лет. Он действует молча и замахивается рубануть меня по левой лодыжке; я уворачиваюсь, а он легко и ловко замахивается на правую. Но я опережаю его сильным пинком в голову, отчего он кубарем катится и врезается в желтую стену лавки, сливаясь с ней.

Я вскакиваю, хватаю кинжал и кидаюсь наутек туда, откуда пришла. Прямо надо мной по крышам слышен перестук бегущих ног, хотя не видно ничего, кроме суматошной игры света. Шевеление в воздухе и стена, выплевывающая мальчика цвета известкового раствора. Еще стена, а из нее выпрыгивает некто небесно-синий. Эта улочка длиннее, чем казалась. Я продолжаю бежать, слыша над собой погоню, а затем резко ныряю в улицу справа, где людей побольше. Слышно, как бегущий спрыгивает на кучу мусора. Я бросаюсь влево, но отлетаю под жестким, тупым ударом в грудь, от которого отнимается дыхание. Какое-то время я безудержно качусь по каменной дороге, пытаясь затормозить руками. Кое-как поднимаюсь на ноги; грудь тяжело вздымается, кашель перехватывает дыхание. Часть дороги за мной вздымается силуэтом мальчика и гонится следом. Мне от него не убежать. В стену соседнего дома он врезается легко, как в какую-нибудь сметану. Вот он уже рядом, и стена вздувается шелковым пологом, под которым сокрыто тело. Ох он проворный, этот юнец! Надо быстрее, он настигает. Между тем от корабля мы отдаляемся; теперь мне нет иного выбора, кроме как бежать до берега, а там налево и вдоль него, пока не доберусь до причала. Но город я знаю плохо и вскоре упираюсь в тупик. Меня обступают сплошь стены – ни дверей, ни окон. Его приближение я скорее вижу, чем слышу, но тут замечаю отпечаток его стопы: мой преследователь ступает в грязь и останавливается. На моих глазах он окрашивается в грязевой цвет, вновь обретая мальчишеский облик. Рослый юнец, весь из мышц и сухожилий, с черным бисерным поясом вокруг талии. Лицо, руки, ноги, живот – всё блестит, как будто он только что натерся глиной и жиром. Он вновь вытаскивает клинок, и теперь я вижу, что это ида[38]38
  Ида – меч народа йоруба в Западной Африке; длинный, с узким или широким лезвием.


[Закрыть], покрытый перцовым ядом, который при малейшей царапине обездвиживает. Юнец глумливо склабится, как в предвкушении какой-нибудь излюбленной игры, где выигрыш всегда за ним. При выпаде его кожа становится сухой, как пыль, а прыжок в воздух и вовсе сливает его с небом. Но небо ведомо и мне. Как раз в момент приземления мой ветер – не ветер – подхватывает его в воронку и с силой швыряет подальше о стену. Но ему, похоже, нипочем: он встряхивает головой и опять склабится. Ветер – не ветер – подбрасывает меня на крышу, и я бегу, перепрыгивая со ската на скат. Но он следует за мной по пятам – зеленый, когда бежит по зеленой крыше, серый, когда по серой, ржавый, когда бежит по ржавчине. Ядовитый меч переливается всеми цветами. Юный демон. Дитя-убийца сангомин.

На непрочно лежащей плитке я оступаюсь, а сангомин в мгновение ока набрасывается и бьет мечом; я успеваю откатиться, чуя носом перечный яд. Юнец в отскоке топает правой ногой – кто-то его этому научил, хотя такую выучку проходила и я. Уловка в том, чтобы топанье привлекло внимание к его ноге, и в тот момент, когда мой взгляд будет направлен книзу, он сумеет поразить меня уколом или ударом. Но я остаюсь на ногах и преграждаю его удар своим кинжалом, а затем, отстранив его руку с мечом левой, правой колю его сбоку. Юнец, отпрянув, шипит и хватается за бок; цвет его лица напоминает сейчас старое дерево. Всё с тем же оскалом он снова делает выпад как палочный боец, широко размахивая клинком. Опять поднимается ветер – не ветер, – но клинок перерубает его. Юнец вращается всё быстрее и быстрее, словно дервиш, и мне остается только по-паучьи пригибаться. Всего одна царапин – и он добьется своего. Он подбирается всё ближе, а искристая дуга меча всё шире и шире, и в воздухе попахивает перечным ядом. Тут юнец сам наступает на расшатанную плитку. Я шевелю пальцами, а воздух ее выдирает, и плитка с разлета лупит его по затылку. Юнец, пошатнувшись, роняет меч; мой ветер подхватывает его и запускает сангомину в шею. Ловкости ему хватает только на то, чтобы зажать лезвие между двумя ладонями – если он сейчас ослабит хватку, ему конец. А если мне задержаться здесь, то я упущу корабль.

На какое-то мгновение распахнутые глаза и отвисшие губы выдают в юнце испуг. Такой взор бывает у умирающего ребенка, до которого дошло, что его песенка вот-вот будет спета. Эта мысль отвлекает меня, что ему как раз и нужно. Он ныряет в сторону, меч падает, а сангомин его ловит и собирается швырнуть, но тут ветер – не ветер – подбрасывает его и запускает в полет через десяток крыш, где гаденыш шлепается оземь словно мокрый мешок.

Между тем корабль уже отчаливает. Один из моряков позже мне говорит, что либо у него глаза наперекосяк, либо это была шалость богов, поскольку он отродясь не видал, чтобы кто-то в прыжке сигал так далеко. Опоздание обойдется мне в место под палубой, где придется ютиться между двумя мачтами.

– Старый тюфяк там уже внизу, – говорит он.

Вы думаете, эта история о мести. А она о божественном порядке добра и процветания и о том, как мы сбиваемся с пути из-за одного злобного выродка, который полагает, что таких вещей в мире существовать не должно, а зиждиться они должны только в нем. Речь идет о недовольстве, зреющем на суше и на море подобно опухоли, что вырастает до багрового коралла, разрывающего женскую грудь. Речь о землях, политых кровью войны, ибо пострадать предстоит еще многим. Это не обо мне, совсем не обо мне. Есть в Омороро мальчик, коему десять и один год, а скоро исполнится десять и два.

Мне предстоит его убить.

– Убить кого? – спрашиваю я.

Все трое смотрят на меня так, будто я должна это знать или того хуже – сказать им об этом.

– А ну ответь, этот гриот рассказывает мне о хвосте, будто я знаю голову? И что это за песенник, который даже не поет и не говорит стихами?

Старик и водяная фея сидят, прильнув друг к другу. Нсака Не Вампи пытливо смотрит мне в глаза, прежде чем подойти.

– Ты пойми, их всех уже больше нет; ушли, все из того дома в Ибику. Твоя дочь, она пережила всех остальных; кто-то бы сказал, что из чистой сварливости, словно наперекор. «Мама говорила, что даже смерть боялась к ней приближаться. А еще говорила, что раньше она летала, правда я ни разу не видела». Ты летаешь? Ох Матиша, Матиша, прабабушка! Она всегда смотрела куда-то вдаль, в какое-то место, которое никто другой не мог узреть. Если мы оказывались у дороги, ведущей на юг, кто-то постоянно должен был ее ухватывать, иначе она начинала по ней идти. Каждый раз, когда солнце садилось на западе, она смотрела на юг. Мама говорила, что она достигла возраста, когда разум ее уже ушел к предкам, даже если голова всё еще здесь, но я так не думала. Я думаю, на юг она смотрела, потому что знала, что кто-то оттуда приближается. Может быть, возвращается обратно.

– А Кеме, когда он?..

– Еще до моего рождения. Знаешь, мать всегда держала нас крепко, даже когда мы стали уже чересчур большими для ее рук. Мне исполнилось десять и один год, прежде чем я поняла, что раньше следом за мной летали голуби. Нет, ты представляешь? Они садились и что-нибудь хватали – зернышко, лоскуток ткани, один раз даже сережку, чтобы отчитаться перед моей матерью. Даже соседи слышали, как мы ругались, когда я узнала об этом. «Ослабь свою хватку, женщина, или еще лучше, отпусти нас совсем!» – так я ей кричала. Но она не могла этого сделать, моя мать. Она не хотела превращаться в Матишу. Бедная прабабушка никогда не переставала ждать мать, которая ее бросила.

– Так они рассказывают эту историю на севере?

– А твоя чем-то отличается?

– Я тебе никакой истории не должна.

– Ты не должна мне ничего. Матиша – да, у нее на тебя оставалась горечь, а мне-то что. Я восхищаюсь тем, что женщина способна поступать с людьми так же, как мужчина: в один прекрасный день просто встала и ушла. Ни тебе барабанов, ни голубей, ни записки, ни словечка, вообще ничего.

– Ты никогда себя не спрашивала, почему Матиша была единственной, кто по мне скучал?

– Других твоих детей я спросить не могла, они же все умерли. Они…

Не знаю, что я ей показываю или что она замечает на моем лице, но ее слова повисают в воздухе. Может, она видит, как я ищу это – ту часть себя, которая слышит, что мои дети мертвы, давно мертвы, – и едва это нахожу, как снова прячу.

И хорошо. Потому что ни одна часть меня не готова к неправильности этого; неправильности сродни той, когда видишь мужчину, берущего себе в жены девятилетнюю девочку, или мальчика, наблюдающего, как отец медленно убивает его мать. Неправильно хоронить своих собственных детей, чего мне так и не довелось. Впервые я ловлю себя на том, что, раздумывая о своей долгой жизни, задаюсь вопросом, чем же она была: благословением или проклятием? Не важно, сколько человеку лет – матери ли, ребенку; ни один ребенок не должен быть хороним своей матерью. Я сама своих так и не похоронила. Горе затаилось где-то в голове, но оно просто звук или знак на пергаменте, а не то, что живет внутри меня, грозя прорваться наружу и завладеть моим лицом. Допускать этого я не собираюсь и ни за что не допущу.

– А ты-то сама как до сих пор жива?

– Не знаю.

– Матиша тоже когда-то выглядела не старше матери. Люди думали, они сестры. Но всё равно с тобой теперешней даже не сравнятся. Ты выглядишь моложе даже матери, что уж говорить о прапрабабке. Если бы я не знала, я б сказала, что тебе не больше шестидесяти. Это колдовство?

– Ну вот. Опять ты за колдовство.

– Но называют же тебя Лунной Ведьмой.

– А ты сама, что поделываешь, праправнучка?

– Назовем это семейным делом, – отвечает Нсака Не Вампи.

– Ну а вы столковались, что говорить мне дальше? – обращаюсь я к тем двоим, что так и сидят втихомолку.

– Я… я не знал, что это настолько затянется, иначе пришел бы раньше. Этот изверг Аеси, он подверг поруганию всё, что было правильного и хорошего. Он прервал сам род королей. Некромантию возвел в науку, а науку превратил в некромантию. Неужели к тебе ничего из этого не возвратилось? – взволнованно спрашивает Попеле.

– Ты о чем?

– О твоей памяти.

– Память у меня в порядке. А вот кровь во мне, та действительно задремала. Даже Матиша, она меня не помнила, а просто чувствовала, что забыла, и это в ней сидело.

– Сидело не только это, – замечает Не Вампи.

– А ты, наверное, рядом стояла? – усмехаюсь я, и она замолкает.

– Ни он, ни я не думали, что тебе предстоит столь многое поведать. Хвала богам, что большинство из этого запечатлелось на бумаге. Остальное не забыла я. Среди нас, обитающих в воде и в деревьях, никто не забывает ни о чем.

– Не иначе как ты отправила меня в Омороро?

– Да, я.

– Ты не похожа на ту, чьим указаниям я бы последовала.

– Ты вызвалась идти сразу, как только я сказала, на кого тебе предстоит охотиться.

– Охотиться… Твои слова говорят о тебе больше, чем твое лицо или запах.

– Ты знаешь об Аеси?

– О ком?

– Правая рука Короля Севера. Именно из-за него ты и оказалась в Омороро. Мы посылали тебя его убить.

– Что? Да кто ты такая, чтоб посылать меня на убийство? Или ты отвалила мне золота в мере, равной моему весу?

– Ты отправилась туда безвозмездно.

– И я убила его?

– Эта история описана гриотами.

– Мне нужно «да» или «нет». И… Но погоди. Ты говоришь, что Аеси сидит по правую руку от Короля. Так этот Аеси один и тот же? Я его убила или как?

Старик и водяная фея исподтишка переглядываются, надеясь, что я этого не замечаю.

– Что ж, изложите мне ту историю, – иду я навстречу.

– А как далеко тебя в ней вернуть? – осторожно спрашивает Не Вампи.

– Дальше, чем тебе посоветовали они, – отвечаю я.

– Гриота ты извини, он знал тебя только по невольничьему кораблю, – вступается Попеле. – Он записывал только твой рассказ, с твоих же слов.

– Тогда зачем вы вообще его посылали?

– Потому что, если бы тебе всё удалось, ты бы изменила мир. Но и в случае неудачи мир бы тоже изменился. В любом случае кое-кто, чей ум мудрее моего, сказал: «Пусть останутся записи, ибо мы не ведаем, сгодятся ли они нам». И вот гляди-ка, они в самом деле пригождаются.

– Давайте выкладывайте вашу историю. Иначе я действительно кого-нибудь нынче прибью.

Вот что я слышу от водяной феи:

– То были времена Кваша Лионго, ставшего Королем после внезапной кончины Кваша Моки на двадцать пятом году его правления. Лионго Добрый, как его прозвали через три года за кромешное зло, которое он творил вместе со своим братом-близнецом; оба они встретили заслуженный конец, но это уже другая история, достойная отдельного повествования. Хотя истинно тебе говорю: с тобой мы встречались уже не в первый раз, и не во второй, и даже не в десятый. В первый раз ты была там, возле реки, что протекает за кварталом Ибику в Фасиси. Ты стирала одежду для дома, где ее мало кто носил, и тут из реки выпрыгнула я. Правду сказать, я смотрела за тобой несколько дней – достаточно долго, чтобы нимфы-бисимби предупредили меня, что это не мои воды, а у них, когда они голодны, кровожадность крокодилов. Но я за тобой наблюдала на протяжении нескольких дней – и за фигурой, и за твоими манерами, в течение нескольких дней донимая себя вопросом: неужели ты и есть та женщина, что прикончила Аеси? Как ни сложно мне было поверить, что его убила ты, но еще труднее верилось, что ему удалось убить всего одного из вас. Четыре дня я наблюдала за тобой, твоим домом и твоей семьей – за твоими львами и девочкой Матишей, наделенной тем же, что и ты. Я наблюдала, как приходили и уходили старшие твои дети; некоторые из них навсегда, потому что им всем было уже за двадцать, а тем, что от брака твоего льва, и подавно. Твои младшие, общим числом десять, уже тоже начинали от тебя отходить: уж слишком крепка была твоя на них хватка; ты и сама это знала.

Двадцатый день луны Садасаа. Я наблюдаю за тобой, а хищные бисимби за мной, и мне интересно, знаешь ли ты что-нибудь о своей линии; о том, что в своем роду ты не первая, кто может проделывать всяческое с воздухом, небом, землей и огнем. Словом, ты была занята стиркой, когда я встала позади тебя. Я стояла, думая, что ты меня не слышишь, потому что я сгустилась тихо как мысль, и тут ты резко разворачиваешься и пытаешься полоснуть меня ножом.

– Ты сначала наносишь удар, а уж затем задаешь вопросы? – спрашиваю я, но ты не отзываешься. Ты пронзаешь меня насквозь – беспрепятственно; с таким же успехом ты прорезала бы масло. Тогда я превращаюсь в подобие ручья, тонкого и вольного, и устремляюсь на тебя: взбираюсь по твоим ногам, облекаю талию и плечи, втекаю в твой рот, прежде чем ты закричишь, и накрываю с головой. Я уже думала из-за нехватки времени тебя умыкнуть, но тут мне в плечо вонзается копье. Я оборачиваюсь, а тут ты.

– Мой ветер разнесет тебя в клочья, если ты не выпустишь мою дочь! – говоришь ты.

– Вместе со мной он разнесет и ее, – отвечаю я, а сама стыжусь, что попутала мать с дочерью. Собственным пальцем я вспарываю себе чрево, и твоя дочь Матиша вываливается наружу. Из реки вздымается стена воды, высокая и яростная; я знаю, чьих это рук дело.