Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

– Прошу простить, великая, но всё ли понятно?

– Что значит «понятно»? У этой дамы из буша слишком расширился круг вопросов к Королеве. Мы, часом, не поменялись местами?

Придворные перешептываются и говорят:

– Нет, ваше королевское величество, ни в коей мере.

– Принцу понадобится защита вашего войска, сначала для того, чтобы забрать его у Ишологу, затем для безопасного перехода в Мверу, а оттуда к его матери, Сестре Короля.

– Я думала, что ни один человек, вошедший в Мверу, обратно уже не возвращается, – говорит Королева.

– Этот план придумывала не я, о великая.

– Но у тебя, как видно, нет трудностей с его исполнением. Ты всегда казалась мне женщиной самостоятельной, к тому же ты изрядно устала от королевских поручений. Как им удалось снова тебя втянуть?

– Звонкой монетой, великая.

– Ты ведь Лунная Ведьма, стало быть, со звонкой монетой трудностей испытывать не должна. Тот золотой мальчик рыба или наживка?

Я тут же говорю себе, что дело здесь не в Аеси, а в чем-то другом.

– В чем, великая?

– Как давно ты знаешь об этом портале?

– Не так чтобы очень. Мне известно только о трех, но их может быть и больше. Сказать по правде, если бы в Долинго не было портала, нас бы здесь не было.

Я знаю это лицо. Оно уже строит планы – а если не строит, то задумывает, оценивает чудеса дверей, теперь еще меньше думая о мальчике.

– Если бы Бунши лучше разбиралась в людях, тебя бы здесь не было. Я предлагала спрятать мальчика. Вместо этого они отвезли его к какому-то мужчине из-за того, что он написал какие-то предписания. Еще один человек с миссией – меня от всех них уже тошнит! Я сказала Лиссисоло, что довольна ее замыслом. Слишком много чистокровных королей и их чистокровных херов, в то время как нам для правления нужны королевы. И хотя я была разочарована тем, что она хотела лишь усадить на трон еще одного мужчину, я была вполне довольна, что она станет регентшей. Настоящая власть! Мы были бы женщинами вместе! Но ее непоколебимая вера единственно в своего сына начала меня разочаровывать. Как долго этот мальчик был с вампирами? Только не лги мне.

– Три года.

– Три. Значит, компания вампиров – это единственное, с чем он знаком?

– Бунши клянется, что он не опорочен, великая.

– Но знает ли о том Бунши? Да или нет? Должна сказать, что всё это весьма удивительно. Когда моя стража доложила, что ты приближаешься с еще двумя людьми, мне подумалось о старых делах.

Теперь сбита с толку уже я. У меня с этой особой нет никаких дел и уж, конечно, нет никаких дел с королевами.

– Так как вы думаете отыскать ребенка? Будете стучаться в двери и вежливо спрашивать, нет ли там внутри вампиров?

– Вместе с нами идет Следопыт, у которого очень тонкий нюх. Он тот, кто отслеживает его перемещение. Только он знает о том, что мальчик идет и где он будет.

– Чудесно.

– Я посылала две записки, великая. В одной из них указывалось, где мы и когда придем. Другая касается того, чего нам нужно.

– Советник, о каких записках она говорит?

– Ни о каких записках, ваше королевское величество, никто ничего не слышал. Ни в провинциях, ни в Большой палате. Новостей через барабаны или облака тоже не поступало.

– Два голубя, великая. К вам посылали двух голубей.

– Советник, – обращается она к другому придворному, – следить за небом – ваша забота. Что поступало по голубиной почте?

– Ничего, ваше королевское величество.

По всей видимости…

– Видимо, ваших птиц кто-то перехватил, – говорит мне Королева.

На меня накатывает такая сокрушительная слабость, что хочется присесть, хотя я уже сижу на сиденье. «Не грохнуться бы на пол», – мелькает опасливая мысль.

– Эти телодвижения, что мы устраиваем, странный, причудливый танец. Ты думала, я знаю, но нет, ваших голубей я не получала. Однако нам попадалась ворона.

– Ворона?

– Ты не ослышалась.

– Аеси…

– Он уже отправил посольство. До их прихода еще по меньшей мере полторы луны, и то если они пойдут рекой; но они идут. Как получилось, что канцлер Фасиси движется сзади по пятам, а кое в чем уже значительно впереди вас?

– Я не знаю.

– Всё ты знаешь. Среди вас есть шпион. «Мы будем женщинами вместе», – говорила мне ваша Сестра Короля. Тем не менее на каждом повороте она попадает в зависимость от работы мужчин. И вот ты приходишь с тремя, из которых ни один не похож на тебя. Либо один из них шпион, либо шпионка ты. Более уместный вопрос состоит в том, как он с ними сносится, через ворон?

– Я не видела ни одной.

– Значит, налицо некая тайна, – говорит Королева.

Которую я тут же разгадываю.

– Бунши! Это она всё время настаивала на Следопыте. Она продержала нас целую луну только затем, чтобы дождаться его. Если б не эти двадцать с лишним дней, что мы проторчали в Нигики или даже в Джубе, мы бы уже давно могли выйти сюда, – говорю я.

– А О’го? Или тот, с конской гривой?

– О’го выбирала Бунши, а префект спутался со Следопытом.

– Ну а девочка?

– Девочка увязалась за мной.

– Ну и компания у вас!

– Великая, у тебя есть соглашение с Сестрой Короля.

– Не говори мне, что у меня есть, а чего нет. Всё было по-другому, когда еще являлось секретом. Ты думаешь, я стала бы гневить Короля Северных земель из-за какой-то принцессы, жаждущей урвать трон, но не желающей на нем править? Если б она хотела быть Королевой, это одно, но она просто борется за своего мальчика. Хотя, спрашивается, зачем? Потому что его родила и взлелеяла? Что за глупости! А твой Аеси между тем держит путь сюда.

– Сестра Короля непременно выдвинет какое-то предложение, я в этом уверена.

– А я уверена, что Король Севера предложит больше. Тем более что твоей Сестре Короля в самом деле нечего мне дать. С тобой, однако, совсем другая история. Так кто здесь, по-твоему, твой шпион?

Она хочет, чтобы я определила, и продолжает:

– Ты хочешь правды? Это именно то, чего я ищу, Соголон. Я ищу истину. Наша истина состоит в том, что интимная близость – это угроза, а чувственность – нападение. Поскольку мы давно отделили варварство от размножения, кому нужны больные или уродцы? Детишки Минги, упрощенное удовольствие – кому нужен пот мужчины или его насилие? Кому нужны дети – существа самые требовательные, но наименее полезные, – когда с помощью наук и математики можно выводить полностью выросших и готовых к работе живых существ?

Женщины моют ее и одевают, а она желает завоевать мое внимание, но я отвечаю ей молчанием. Королевские покои столь же огромны, как и тронный зал, а посредине возвышается кровать шириной с бассейн Фасиси. Здесь всё лазоревое: стены, постельное белье и покрывала, столбы вокруг кровати, отчего всё внутри окутано синеватой дымкой. Ванна выезжает из стены, как и столик с маслами и благовониями, а также табуретки для служанок, чтобы они могли мыть свою повелительницу сидя. Меня поставили возле дальнего южного окна, рядом с белым ученым, делающим вид, что это будто бы не он вытаскивает из пакета белых мышей и закладывает себе в рот. Какое-то время у него изо рта свешивается хвостик, который он, причмокивая, с улыбкой втягивает губами. Моя голова покидает эту комнату ради другой, где мне видятся веревочные путы вокруг шеи, рук, обеих ног и кончика каждого пальца и глаза, взирающие на всё, что видят люди, с запредельным ужасом. И дверь, что монотонно открывается и захлопывается, открывается и захлопывается, открывается и захлопывается.

Королева что-то говорит своей старшей служанке, и та дважды хлопает в ладоши. Двери открываются, и в покой церемониальным шагом входят стражники – двое спереди, двое сзади, а между ними Мосси, растерянно-очарованный и с улыбкой, растянутой как маска. Они облачают гостя в длинные одежды, какие обычно носят пожилые. Сложно представить, чтобы он говорил по-долингонски, и когда девушка начинает говорить, он смотрит на нее, пораженный. Я пытаюсь протиснуться в темноту окна, но тот белый мышеед всё знай упихивает мышек себе в рот. Я не прочь подойти и сказать, что Мосси не из тех, кого манит женская плоть, но тогда меня могут спросить, откуда я знаю. Королева трижды кричит ему, чтобы он снял одеяние, а когда он этого не делает, за него берутся стражники. Мосси пробует отбиваться и ударяет двоих, пока его не прижимают к земле.

Служанка шлепками отгоняет их и прикасается к его лицу. Когда она снимает с него одеяние, Мосси не противится. Вот он стоит возле кровати, всё так же сбитый с толку, но ему нравится, как женские руки натирают его маслом.

– По крайней мере, это мягче, чем ванна, – произносит он, а они растирают ему грудь, руки, спину и ниже. Картина достаточно зрелищная: конечности Мосси по цвету напоминают спелый песок, а грудь и бедра почти такие же белые, как у белого ученого.

– Его губы подобны отверстой ране, – замечает Королева. Эта особа ничего не знает об интимной близости и не нуждается ни в чьих советах. С другой стороны, кто здесь смеет их ей давать? Старейшина – не ученый – шепчет что-то какой-то женщине, та передает другой, а другая старшей служанке, и только та шепчет Королеве.

Та залепляет служанке пощечину с возгласом:

– Ты думаешь, я этого не знаю? – и поднимает руки, чтобы с нее сняли халат. Мосси, голый и бледный, и она, оголенная и иссиня-черная, стоят в зале, полной людей, которые не знают, что делать дальше.

Стражник подталкивает Мосси к кровати, но все как один пялятся на член гостя, ожидая момента, когда тот оживет и восстанет. Судорожное вздрагивание, и все ахают, но это и всё. Челядинцы суетятся, размышляют, женщины покачивают головами, а мужчины поглаживают подбородки. Королева тем временем стоит на кровати и спрашивает, почему этого не происходит? Что еще принято делать у этих варваров?

Старейшины рассказывали ей, что в члене произойдут изменения, и он увеличится. Это может длиться всю ночь, до завершения какого-то момента. Служанка предлагает ей потереть друг о дружку груди и улыбнуться ему. Другая стягивает с себя одежду и оглаживает себя, но самое большее, что ей удается выдать, это застенчивую улыбку. Член твердеет, но недостаточно сильно, и обмякает прежде, чем Мосси затаскивают на ложе.

– Ему нужен мальчик, – говорю я на их языке. Мосси поднимает глаза и сквозь занавесь замечает меня. Я отворачиваюсь, прежде чем его глаза начнут задавать вопросы. Входят два мальчика-долингонца примерно возраста Венин, и, не дожидаясь, когда их спросят, отрешаются от одежд. Что-то мне подсказывает, что все эти долингонцы думают об одном и том же: «Какая великая наука! Какая великая наука!» Мальчики полны энтузиазма. Один из них сзади начинает водить языком по шее Мосси. Другой использует свой рот, чтобы воспрял его член, видя его слабость. Королева аплодирует, когда мальчики, смущенно улыбаясь, затаскивают гостя на ложе. Глядя мимо них, я впервые замечаю золотую клетку, а в ней двух голубей, абсолютно белых, не таких, каких видела я. Примерно в то время, когда Мосси перестает скрывать, насколько ему нравится происходящее, старшая служанка велит нам выйти. Нам, то есть белому ученому и мне.

– Да, варварство. Но если она понесет, ей хоть не придется вынашивать, – говорит он, как будто я задаю ему вопрос.

– Ты хочешь посмотреть, как мы размножаемся? Как поколение зачинает поколение? – спрашивает он меня.

Следующий день. Уже за полдень. Лишь заполучив то, чего хотелось, осознаешь, что оно тебе, в общем-то, и не нужно. Желаемое для себя получает Королева и даже, может быть, Лиссисоло. Я хочу спасти ребенка, в том числе из-за всё еще не остывшей злости к Бунши. Чтобы подойти к ней и сказать: «На, вот твой мальчонка, так что бери его и иди тысячу раз на все три направления за сказанные тобой слова, что в смерти моего ребенка виновата я». Голос, похожий на мой, говорит: «Она сказала не так». Дескать, глупо думать, будто жизни не связаны с судьбой королей, ведь судьба твоей семьи и твоя собственная сложились так благодаря им. Только короли были неправильные. Не то чтобы правильные были б лучше, просто зло, посетившее твой дом, глядишь, его бы не посетило. Это всё еще звучит так, будто в том, что случилось с моей семьей, виновата я, позволив тому королю править. Как будто я Аеси.

Следопыт. Я говорю ему, чтобы он не спал; ни он, ни префект. Но Аеси так или иначе следует за нами, и чувствуется, что во многом опережает, из чего выходит, что он, должно быть, следует за ним или за одним из них во сне. Венин куда-то подевалась, Якву нигде не обнаруживается, а О’го – он и есть О’го. Таким образом, их остается двое, и Следопыт – тот, кто с ним на короткой ноге, а Бунши та, кто в него верит. Найка – тот, кто послал его на смерть, только бултунджи его не умертвили. Я Следопыта знаю мало, а то немногое, что известно, не вызывает во мне симпатии. Я вновь и вновь задаю себе вопрос, почему Следопыт пошел на предательство, и отвечаю, что он об этой миссии спасения заботится ничтожно мало, и для него всё сводится к деньгам. Так что чего от наемника ждать кроме изменничества?

Долингонские охранители сообщают, что это из-за упавшего мальчика, хотя, скорее всего, обстоятельства изменятся. Лично мне известно два обстоятельства: что он упал с балкона Следопыта и что он раб веревки. Других названий у меня ему нет. Великая тягловая сила, которая движет в Долинго всё – это, конечно же, рабство. Сила, что стоит за шестернями, когда-то и впрямь была загадкой, но неизвестно, как долго ею оставалась; это царство решило ее руками и ногами рабов. На платформе каравана только и разговоров, что ничего не работает. «Мой стул сегодня отказался меня усадить», – говорит один. «А у меня вода так и осталась холодной, когда я сказал «горячей», – вторит еще кто-то. «Моя дверь отказалась открываться! Вы можете себе такое представить – своими силами открывать собственную дверь?» «Ничего себе: у меня не заработал веер, когда я сказала «веер». Я просто стояла там и на него смотрела. Наши дома что, с нами рассорились?» Разговоры о мальчике исчезают в мгновение ока. Я начинаю понимать, что эти люди действительно не знают, что заставляет их дома работать. Они ничего не знают, потому что знать и не нужно. Для них непонятно, что стул, который мешкает, на самом деле мешкает, а опахало не хочет махать, потому что на самом деле не хочет. Я вела бы себя так же, как они – сидела в растерянности, – если бы ко мне в дверь не постучался советник, который отвел меня туда, куда поместили Следопыта.

– «Я не буду говорить ни с вами, ни с вашей Королевой. Только с ведьмой». Таковы были его слова, хотя у меня язык не поворачивается, чтобы их произносить, – говорит мне советник.

– Чую запах Соголон, – произносит Следопыт.

– Тебе это нравится?

– Нет. Нас накажут за убийство того мальчишки-раба?

– Возможно.

– Тот бедный мальчик сиганул к тому, что счел свободой. Ты знала, как устроено это место.

Для места, по-своему столь продвинутого, их каморы выглядят еще первобытней, чем черные дыры Джубы. Земляной пол, каменные стены, толстая деревянная дверь с прорезью для головы, но больше ничего. Негде опорожниться, и запах дерьма – всё, что они нюхают.

– Какой-то язык без костей прогнал слух, что железо меня боится, – говорит он.

– Как долго ты связан с Аеси?

– Я по крайней мере завершаю работу с кем-то, прежде чем начать работать на их врага.

– Ты сделал что-нибудь для привлечения его внимания, убил шпиона? Ведьму? Убийство ведьмы он бы заметил.

– Не думаю, что мои мертвецы могут многое ему рассказать.

– Он следует за тобой в твоих снах.

– Лучше спроси у моих снов.

– Я говорила тебе не спать той ночью.

– Хоть я и не подчиняюсь твоим приказам, но единственное, чего я не допускал, так это сна. Ты же сама видела, как мы с префектом кувыркались до самого утра, – говорит Следопыт.

– Я до конца не доглядела.

– О-о, этот конец был для богов.

– Но даже бог в конце делает то же, что и человек.

– Говорю еще раз: сон ко мне не приходил.

– Аеси уже отправил в Долинго отряд, – говорю я.

– Значит, кто-то тебя всё же предал? Неужто Бунши? Она надолго пропадала, но я думал, вы с ней перекидывались парой слов.

– Он сам не едет, только отряд.

– Нет? Но всё же. Похоже, тебе и вправду нужно быстрее найти того ребенка. Как ты думаешь это осуществить?

– Я никогда не понимала, зачем ей нужен кто-то из вас. Подошли бы любые пять-шесть воинов с собакой – ну, возможно, и ты, поскольку сроднился с собаками еще до Волчьего Глаза. Однако первое, что ты вытворяешь, это отправляешься в Темноземье по той лишь причине, что хочешь внять мудрости женщины.

– Мудрости? Ты проделала весь путь вокруг леса из трусости, а не из мудрости. По той же причине, по которой ты шарахаешься от всего заколдованного и заговоренного, и по той же, по которой ненавидишь все эти двери, – укоряет Следопыт.

– Ты уверен, что что-то из свалившегося на тебя в том лесу так и не засело в тебе?

– Чего тебе надо, Соголон?

– Чего надо мне?

– Да, тебе. Или Сестре Короля, или Бунши, или кому там еще.

– Скажи нам, где мальчик.

– Кто это «мы»? Потому что я знаю: это не то, чего хочет эта Королева. Кое-чего из того, что ей нужно, уже дал Мосси. Так что, если ты здесь затем, чтобы прельстить меня освобождением из тюрьмы, то возьми говенную палку и трахни ею себя.

– Кто сказал, что я обещаю тебе свободу?

– Тогда что ты обещаешь, вечный внутренний покой? Откуда они тебя взяли? Ты всё никак мне не говоришь, чего хочешь.

– Ребенка, которого ты всё равно поможешь мне найти, – говорю я.

– Ты так долго вращалась среди особ королевской крови, говоришь одно, а подразумеваешь что-то другое – для женщины, у которой самой ничего нет, ты определенно поднаторела. В королевской ограде, но не имея ни толики их власти. Кстати, можешь прекратить всю эту блажь насчет ребенка. С тех пор как мы выдвинулись в путь, ты упомянула про него меньше пяти раз, а вот Аеси, совсем наоборот, не сходит у тебя с языка. Даже сейчас – ты сама разве только что себя не слышала? Прежде чем хотя бы спросить меня, где ребенок, что ты сказала? Повтори это, – требует Следопыт.

– У демонов есть одна характерная особенность. Им не нужно ничье признание.

– Ты сегодня разбросана головой по всему этому гребаному месту, женщина.

– Победить меня снова он не может, слышишь? В третий раз я этого не допущу, и ты не станешь ему помогать. Я убью тебя первым.

– Ну наконец-то! Я ждал настоящую Соголон вот уж больше луны. Стало быть, это игра между тобой и Аеси?

– Это не игра, и я не играю.

– Игра – это именно то, чем ты занимаешься. Так в чем она состоит? В ней будет задействован Сад-О’го? Или Мосси?

– Я не играю.

– Ты имеешь в виду, что она тебе не нравится, – наседает Следопыт. – Но всё равно это игра. Ты не настолько убежденная, как та девка, с которой щемится Найка, и не такая упертая, как богиня воды…

– Фея.

– Да без разницы. На самом деле ты бесстрастнее, чем ящерица на петушином бою, если не вести речь об Аеси. Что он у тебя отнял?

– Ответы на это у тебя, а не у меня.

– Они всё еще с тобой общаются – духи, которых он у тебя забрал?

– Нет.

– Вот ведь незадача! А выглядишь ты так, что тебе не помешало бы доброе слово от умерших родственников. Если не… Конечно.

– И что теперь?

– Впрочем, нет, слово от умерших родственников – это последнее, чего ты хочешь. Ты несешь ответственность. Язви богов, Соголон!

– Всё? Наговорились?

– Теперь ты хочешь тишины?

– Скажи мне, где мальчик.

– Теперь уже «мне», а всего мгновение назад ты говорила «нам». В обмен на что, на свободу?

– Посмотри в ту щель сзади, и ты увидишь тюрьму и камеру пыток.

– Между мной, тобой и богами? Ощущать у себя в заднице кулак – для меня не пытка.

– Нет, дурень. Тюрьма вон там. Ты пока не в тюрьме.

Я всё ждала, когда с его лица сойдет кривенькая ухмылка, вот и дождалась.

– Я знаю, тебя удивляет, почему ты ни разу не видел в Долинго ни одного ребенка? Одни города здесь разводят скот, другие выращивают пшеницу. Долинго выращивает людей – и не естественным путем. Разъяснений приводить не буду, иначе твоя голова набухнет так, что не сможет их принимать. Просто знай это. Луна за луной, год за годом, десятилетие за десятилетием, семя и утробы долингонцев утрачивают пользу.

– Белые ученые? – спрашивает он.

– Это вырождение, а не размножение. То, что не бесплодно, порождает отвратного вида чудовищ. Плохое семя попадает в плохие утробы, всякий раз по одним и тем же семьям, и вот уже долингонцы вместо редкостно умных детей получают редкостно глупых. Им потребовалось полвека, чтобы сказать друг другу: «Гляньте, нам нужны новое семя и новые утробы».

– И скоро здесь останутся одни монстры? – спрашивает он. – Скажешь тоже.

– Это больше, чем магия. Если она понесет – она, Королева, – то родившийся от нее мужчина не будет похож ни на кого другого. Он будет жить как никто другой, только при этом станет отцом сотен и сотен людей. Он кран, и они сцеживают из него. Другие мужчины сцеживаются для остальных людей. Даже вашего О’го, чье семя бесполезно, их ученые и ведуны могут заставить осеменять и размножаться.

– Что произойдет, когда они перестанут вот так сцеживаться?

– Будут жить такой же полной жизнью, как и все другие.

– Само собой, всё, чего я хочу, это полноценной жизни, а сладкое опустошение даже меня волнует. Где фиала для сцеживания? Я бы предпочел рот. Хотя и это не дает ответа, почему здесь не видать детей, – говорит Следопыт.

– Зал за твоим окном. Его называют «Великой утробой». Там их подвешивают в маточном соке, кормят и выращивают, пока они не станут размером с тебя. Только когда они вылупятся. При этом они здоровы и живут долго.

От него пойдет сметливая линия через какое-то время. Но не сейчас.

– Так вот он каков, великий Долинго.

– Прошло три дня, считая сегодняшний. Где мальчик?

– Что-то здесь ни детей, ни рабов, ни, кстати сказать, путешественников.

– Свободного проезда в Долинго не получает никто, – отвечаю я. – Всех, кого находят у подножия стволов, они используют для размножения, а тех, кого не могут использовать, убивают. От тебя, по крайней мере, есть польза. Полезные люди бывают даже в этом смысле.

– Язви хромого бога с такой логикой! Ты нас всех заложила.

– С тобой, префектом и О’го Королева будет обращаться лучше, чем с наложниками.

– А она подарит каждому из нас дворец, который сама не посещает? – любопытствует Следопыт.

– Всю жизнь, как себя помню, мужчины говорили мне, что это была бы жизнь выше всяческих похвал. И тут приходит Королева Долинго с предложением: «Это всё, что от тебя требуется на всю оставшуюся жизнь». По вашему же мужскому суждению, разве не это должно быть величайшим подарком?

– Я бы предпочел выбор, а не подарок.

– А теперь ты рассуждаешь совсем как женщина. О своих ощущениях ты мне как-нибудь еще расскажешь.

– Я думал, я просто нос.

– Нос, от которого есть определенная польза, остальное же в тебе этому просто противоречит. Когда мы получим мальчика, знай, что так ты поможешь восстановить естественное династическое правление Севера.

– Можно подумать, тебя оно заботит! Ты теперь говоришь как Бунши. А ребенка вы будете использовать, чтобы выманить наружу его, Аеси. Бунши об этом знает?

– Говорить нужно то, что следует знать. А то ученые, я слышала, увлеченно изыскивают новые способы заставить тебя говорить, – отвечаю я и поворачиваюсь уходить.

– Постой, Лунная Ведьма. Еще кое-что. Ты знаешь меня не сказать чтобы хорошо, но достаточно. К тому времени, как я перебью в этой комнате половину охранников, им придется убить меня. Вот мой вопрос: сколько рун тебе понадобится писать каждую ночь, чтобы я перестал за тобой приходить?

Я отворачиваюсь от него к тени. Он внутри камеры, но я единственная, кто чувствует, как створка раздвижной двери передо мной смыкается. Лишь краем глаза, мимолетно, я замечаю, как он дергает головой, как будто кто-то окликает его по имени.

– Мальчик. Он здесь, – говорю я.

Он выкрикивает в мой адрес проклятия, но я оставляю его в комнате, что снаружи. Здесь у двери стоят два охранника, и еще трое напротив у зеленой стены, тускло освещенной факелами. Как раз в этот момент огни факелов начинают тускнеть, затем разгораются снова и опять гаснут.

– Ну вот, опять эта хренота, – бурчит один из охранников.

Тут дверь открывается, захлопывается, затем снова открывается. Врывается охранник, сетуя, что створки камер снова принялись отъезжать, и эта дикая сумятица творится уже всю четверть луны. Снова хлопает дверь, охраннику прямо по пальцу.

– Ну хватит, – теряет терпение один, уходит и возвращается с лестницей, по которой забирается в люк на потолке. Смутно доносятся глухой удар, пощечина, визг, затем ворчание и ругань. Всё это под беспорядочное мерцание факелов, движение створок и хлопанье дверей, которые то открываются, то закрываются, а вместе с ними и одно окно. Затем всё содрогается и замирает.

Входят двое, трое выходят. У вошедших головы скрыты капюшонами, а всё остальное мантиями. Охранники так спешно убираются с их пути, что один врезается в стену. Один из вошедших снимает капюшон, обнажая седые космы. У другого под мантией угадывается подвижный мясистый горб на правом плече. Они закрывают за собой дверь. Слышно, как Следопыт в своей манере посмеивается, подначивает, скабрезничает и умничает, хотя насчет чего, толком не разобрать. Затем что-то сдавливает ему горло, и голос обрывается надолго, может, даже слишком. Настолько, что по кивкам и перешептываниям охранников я догадываюсь, что это может быть. Затем он оживает снова, вначале в виде бормотания и сдавленных криков в кляп, размазывая слова, которые он пытается произнести, а после – безудержный вой, всё шире и громче. Вопль переходит в кашель, тот – в пронзительный рев, будто кто-то отрезал ему ногу без опиума. Рев растет и ширится, разносясь по всему коридору, и исчезает в сумраке, а он всё еще сорванно вопит. Одному из охранников становится дурно и его выташнивает.

– Мвалиганза, пятое дерево. Мы придем туда вместе с другими. Они обосновались в помещении старой аптекарской, – говорит, уходя, первый ученый.

Появляется второй, обнаженный до пояса. Его белая кожа тонка настолько, что видны кровеносные сосуды, перекачивающие кровь. Он идет вслед за первым, когда из-за двери проскальзывает обрубок плоти. Охранник подскакивает. Обрубок похож на заднюю часть свиной туши. Он воет и визжит, пуча единственный глаз не на голове, а на шишковатом наросте с вечно открытым ртом, откуда на пол стекают слюни. Подволакивая длинные костлявые руки, он, всё еще крича, хватает ученого, взбирается к нему на пояс и вползает вверх по спине, после чего одна из его рук обхватывает его талию, исчезая в складках кожи, а другая рука когтит ему грудь. Видеть такое я не могу и не желаю. Горб вновь взгромождается ученому на правое плечо, которое тот прикрывает одеждой, и уходит.

– Мвалиганза! Сейчас же! – кричу я. Снаружи бегут солдаты, числом около тридцати. Не торопится только Венин.

– Ни в этом мире, ни в другом я ни за что не приму твою сторону, – цедит он.

– Далеко ты всё равно не уйдешь, – говорю я.

– Если ты не сдохнешь, – говорит мне он.

Небесным фургоном в Мвалиганзу прямиком не попасть. Надо сначала в Мунгунгу, пересесть на другой, что идет в Кору, а уже оттуда – на единственный, что уходит. Фургон уже почти отходит от Мкоры, когда несколькими этажами ниже, на большой открытой площади мы видим это. Взрыв бурого цвета, как будто что-то упало на муравейник, заставляя его разбежаться.

– Что это? – выкрикивает один из охранников.

Мы находимся по меньшей мере на десяток этажей выше. А внизу они. Коричневая масса, потому что все голые, за исключением кусков веревки, которые, вероятно, всё еще на них. Следом на площадь выплескивается еще один бурный взрыв, пуская вокруг себя волну за волной.

– Рабы? – слышен чей-то взволнованный голос.

– Рабы! – кричат в ответ.

– Какие рабы? – переспрашивает еще кто-то.

Между тем они наводняют площадь, топча всех и вся. Восстание рабов. Они захлестывают Мкору подобно наводнению, шокируя и сбивая с толку солдат. Никто так и не вник, отчего заедало стулья, почему хлопали двери, а у Следопыта мальчик сиганул с лестницы. То, что опахало отказывалось махать, было рабом, отказывающимся приводить его в движение, а то, что отказалась наполняться водой ванна, было рабом, отказавшимся ее наполнять. Честно сказать, я ни о чем таком даже не думала. Солдаты кричат и понукают, чтобы фургон двигался быстрее, не задумываясь, что и его тянут рабы. Наконец в нескольких шагах от причала он замирает. Мы выбиваем входные двери и спрыгиваем в реку. Какой-то солдат благодарит богов, что здесь неглубоко. С причала мы оглядываемся на Мкору, где рабы так и продолжают врываться в двери словно поток. Землю под ногами сотрясает еще один взрыв. Теперь в Мвалиганзе.

– Действуйте как приказано! – кричу я.

А сама не могу отвести глаза от зрелища. Восстание рабов… Я пытаюсь отсечь то, что во мне вскипает, точнее, заполоняет меня. Все эти королевские дворы, Короли, Сестры Королей и Королевы. Нескончаемые вереницы тел, нанизанных на колья по одному лишь слову монарха. Всё это воспринимается как продолжение некоего пути. Даже ненавидя, я это принимаю; уживаюсь и мирюсь, хотя и кляну судьбу. Приходит шок, но он не вытесняет стыд. Восстание. Ниспровержение устоев. Мы страдаем, выживаем, превозмогаем. Все мы не пытаемся ничего осмыслить; мы восстаем. Идем на бунт. Я словно прихожу в себя.

– Вперед!

Мы у дверей дома старой аптекарской. Она открыта, скорее всего, потому, что ни один раб ее не запирает. Я не разбираюсь в тактике солдат, а они не знают, как им подчиняться приказам любой женщины, кроме своей Королевы. А еще всё это пустячное церемониальное оружие для людей, которым никогда не приходилось сражаться ни на одной войне, эти чертовы золоченые пики. Два шага вперед, и перед третьим мой ветер – не ветер – отталкивает их назад. Позади нас толпа рабов, презревших устои и границы; они катят волной, накрывая и разрывая в клочья орущих благонравных обывателей. Я представляю себе мятежников, прущих в ослеплении как от солнечного удара; заряжающих себя ненавистью, если не помогает сила. Солдаты подскакивают при каждом взрыве, каждом крике, при каждом стуке и каждой встряске. Некоторые пускаются наутек.

– Драку не победить танцем! – обращаюсь я к тем, кто рядом со мной. – Ваша Королева приказывает вам действовать!

Наверху есть помещение – просто комната, похожая на учебный класс, с другого этажа доносится детский плач, тихий, но горестный и настойчивый в стремлении быть услышанным. Впереди меня двое поднимаются еще на один пролет. Ни у кого нет никакой тактики, никакой дисциплины, никто не подает никаких знаков. Знаки были у Кеме в его Красном воинстве. Я не знаю, откуда эта мысль и почему взялась именно сейчас, и отмахиваюсь от нее. Этот этаж еще более пустынен, чем предыдущий; возникает недоумение, чем вообще торгует эта аптекарская.