Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

– А за каким импундулу она следует? Откуда ты знаешь, что за тем, кем надо?

Она смотрит на меня так, словно один ее взгляд – уже ответ. Найка осторожно открывает клетку. Светозарная демоница, выскочив, нюхает воздух и с резкостью бешеной собаки кидается вправо, на восток.

– Ох, что-то не в ту сторону взяла ваша гончая, – качает головой Следопыт, но его слов никто не замечает. Вся наша кавалькада устремляется следом.

Двадцать два

Я прислушиваюсь, как в ночи рыщут львы, надеясь, что они те самые, кого я знаю. «Ничего, они тебя еще отыщут, по запаху твоей раскисшей ку», – прорезается голос Якву. Он пропадал так долго, что я по нему даже соскучилась. Отвесить пощечину и ткнуть меня в грудь он еще успевает, но начертанный нсибиди вмиг пресекает его полет и злословие. Тычок или пинок я от него стерпеть могу, но его скрипучий голос меня решительно выводит из себя.

Он пытается ко мне подлезть всё то время, что мы отдыхаем на окольной дороге в обход Темноземья. В долине Увомовомово нас собралось восемь, в путь отправилось шестеро, а к моменту отдыха после объезда Темноземья нас осталось двое. Работорговец Амаду говорил, что добраться до Конгора можно двумя способами. Вначале двигаться на запад, пока не доберемся до Белого озера. Озеро можно или обогнуть, что добавит к странствию еще два дня, или переплыть, что займет день, так как озеро неширокое. Там откроется таинственный лес, который можно опять же обойти или пройти насквозь, но надо как следует подумать, прежде чем решаться двинуть через Темноземье.

Коротко: нас теперь осталось двое из тех, кто отправлялся в обход леса, а один из нас примкнул позже, уже после выезда из Увомовомово. Две ночи назад сумерки застигли нас в долине, на пути к Белому озеру. Я сказала, что нам следует продолжать путь, но Следопыт настоял, что лучше отдохнуть, и его слова заразили всю ватагу. Итак, мы устраиваемся и пытаемся отдыхать, но этот Волчий Глаз сдуру задает какой-то вопрос великану, а того хлебом не корми, лишь бы поразглагольствовать, и вот нам всю ночь приходится слушать его болтовню. Два раза он будит слугу, который страдальчески кричит, что ему дорога каждая крупица драгоценного сна. Леопард взбирается на дерево, где у нас привязаны лошади, меняет облик и вскоре уже храпит. Следопыт садится рядом с О’го, который тараторит без умолку, и даже сморенный дремой, продолжает бормотать себе под нос, пока не погружается в сон, в котором всё равно что-то мычит.

Следопыт сворачивает в гущу деревьев, мимо которых мы проезжали. Вскоре после этого от костра уходит и лучник, имени которого я не знаю. Я, понятно, следую за ним: уж если сон нейдет, так по крайней мере можно что-нибудь выведать. Деревья разбросаны по всей местности островками, как кучки сплетников, которым нет никакого дела до остальных. Я подхожу достаточно близко и слышу, как лучник плюет себе в ладони и что-то проделывает с задницей Следопыта, когда тот нагибается вперед. Шальвары лучника спадают, а сам он вострит ладонями свой хер, после чего вгоняет его прямехонько нашему нюхачу, который аж взвизгивает себе в ладошку. Тут их две тени начинают постукивать да поддавать – шлеп, шлеп, шлеп – кожа о кожу; шпарятся с жаром, но скрытно.

«Да потому что вы их распугали своей случкой», – говорю я себе, когда лучник вслух удивляется, куда это подевались все звери. Он и в самом деле прав: равнины с высокими деревьями, что ведут к Темноземью, изобилуют жирафами, зебрами и дик-диками. Много здесь и антилоп гну, и шумных обезьян, но я чего-то до сих пор не видала ни одной. Ни свиней, ни окапи, ни какой-либо другой добычи крупных кошек; не слышно даже птиц.

– Надо менять направление, – говорю я всем, но Следопыт знай себе движется вперед, а за ним его новый любовник, О’го, и все остальные. Может, у него и нюх, но первой запах улавливаю я: гарь кострища, шипящего жира и паленых волос. Деревья здесь разлапистей, кустарник выше, что скрывает источник запаха, пока мы не натыкаемся непосредственно на него. Каждая капля жира на открытом огне загорается мелким сгустком пламени. На вертеле целая нога, отнятая от мальчика, подвешенного к дереву; последняя из его оставшихся конечностей – правая рука – привязана к туловищу. С ним рядом висит девушка, целая и невредимая. Следопыт рассекает веревку и освобождает ее, но вместо благодарности девушка заходится капризным воплем. Трое сидящих возле костра вскакивают.

– Зогбану! – тревожно сообщает слуга.

Болотные тролли. Никому нет времени сообразить, что они делают на равнине у чистой реки, в такой дали от ближайшего болота. Сад-О’го расплющивает о дерево одного, Леопард прыжком сбивает второго, которому слуга рассекает шею мечом. Я хватаю чей-то дротик и пускаю в спину третьему, и он бежит, пока не падает. Сейчас не до разглядываний, но тем не менее мы видим белесую кожу, крючья клыков по всей башке, в особенности на лбу и во рту. Вокруг пояса у него скалятся черепушки.

Слыша крик, похожий на боевой клич, мы спешно пришпориваем лошадей, а за нами устремляется орава числом в двадцать, а может, и в тридцать троллей, в прыти почти не уступая лошадям. Девица орет, что она богатое подношение Зогбану, и неистово от меня отбивается, поэтому через плечо ее перекидывает О’го и пускается наутек. Со всех сторон сухо шелестит кустарник; шум становится всё ближе. Мы со слугой скачем впереди, но тут с дерева сигает Зогбану и сшибает коня слуги с ног.

– Биби! – лишь успевает на скаку выкрикнуть Следопыт.

На приближении к реке вырисовывается знакомый мне остров с насыпью из песка, грязи и деревьев. Мимо проносится Леопард с лучником за спиной. Я кричу им, чтобы они заезжали на остров и там держали оборону. Между тем расстояние с троллями сокращается. «Ззип! Ззуп!» – доносится до слуха, и в нас тучей летят стрелы, дротики, ножи и камни. Что-то рвет болью левое плечо и ожогом ощущается до самой реки. Не остается ничего иного, кроме как рубить наотмашь и скакать, не разбирая дороги. Взмах, удар, взмах, удар. Затем мимо проносится Следопыт, и я снова вижу, как стрелы, ножи, дротики – всё, что из железа или с железными наконечниками, – отклоняется или тормозится рядом с ним. Некоторые просто отскакивают от невидимой глазу преграды. На остров запрыгивает О’го, и под таким весом суша слегка приопускается, вновь приподнимаясь уже перед лошадью Леопарда. Остров, который на поверку оказывается Чипфаламбулой, отчаливает вместе с нами прямо перед тем, как на берег высыпает клыкастое скопище зогбану. На острове нас ждет Бунши.

Только к следующему вечеру мы достигаем берега, за которым расстилается Темноземье; что удивительно, на берег вместе с нами сходит и Бунши. То, что времени терять нельзя, понимают и соглашаются все. Призрачные голоса я теперь улавливаю чаще, чем обычно, и уже не только Якву – по всей вероятности, сказывается близость колдовского леса.

– Здесь единственный нормальный путь – это кружной, – говорю я.

– «Кружной, кружной», – старушечьим голосом передразнивает Следопыт. – За себя только и переживаешь.

Затем он спрашивает мнение у освобожденной и хохочет, когда та снова заводит, что она – большое подношение Зогбану. Следопыт думает идти напролом, поскольку у него нет времени ни на проволочки, ни на трусость. Я чуть не призываю ветер – не ветер – схватить его и забросить отдохнуть на дерево. Следопыт поворачивается, чтобы идти, а вслед за ним и лучник, однако Леопард считает эту затею форменным безумием.

– Это место – сосредоточение злых чар. Там надежды не будет ни на кого, даже на самого себя, – остерегает он.

– Кто тебе эту чушь сказал, котяра? Путь в обход занимает три дня, а так всего один. Умному мужику и раздумывать нечего. Или ты очкуешь, как баба? – глумливо усмехается Следопыт.

«Уж нынче кто свое очко подставлял, так любой бабе семь очков вперед», – думаю я, но вслух не произношу.

– Вы думайте, а мы идем в обход, – говорю я вслух.

– Грамотное решение. Идем, Фумели, – говорит Леопард.

– Да ну, перестань, – упрямится лучник. – Зачем тратить попусту драгоценные дни?

Леопард колеблется. Усмешка на лице друга ввергает его в нерешительность, а то, что ее замечаю я, для него потеря лица.

– Смотри, в Конгоре я тебя дожидаться не буду, – говорит Следопыт и трогает лошадь с места. Лучник запрыгивает ему за спину. О’го молча отправляется следом.

– Сад-О’го, ты-то куда? – окликает его Леопард, но тот лишь пожимает огромными плечами и ускоряет шаг.

Испуганно притихшая девица держится теперь за мной. Вечер в обгонку нас уходит за лес, а Леопард всё смотрит, как просторы Темноземья медленно поглощают его друзей.

– Ты сам по Темноземью когда-нибудь хаживал? – интересуюсь я.

– Так, краешком, чтоб добраться до Нижней Убангты.

– И как?

– Удивляюсь, как не пропал.

– А что Следопыт?

– Он местность нюхом чует как хер жопу.

– Про нюх не знаю, а так верно.

– В каком смысле?

– До той стороны им не добраться, к бабке не ходи.

– Мы тут все взрослые мальчики.

– Это ты насчет себя или меня?

Я отъезжаю. Он за мной не направляется. Бунши тоже куда-то исчезла.

Работорговец Амаду говорил, что обогнуть Темноземье можно за два дня, но вот уже третья ночь, а мы еще не обогнули даже рог. Девушка так сыплет вопросами, что когда она говорит про какой-то «венин», я не сразу соображаю, что это ее имя. А она затем вспоминает имена всех скормленных Зогбану жертв на протяжении веков, и что всех их звали Венин. Всех тех девушек взращивали как благословенные подношения троллям, чтобы те не допекали их деревню; иными словами, односельчане растили ее этим поганцам на пищу. Желанием сбежать эта особа просто одержима. В первую ночь она спрыгивает с лошади, но подворачивает ногу и, вновь пойманная, завывает, что никому не лишить ее почетной участи. На вторую ночь Венин ведет себя хитрее. Дождавшись, когда я задремлю, она пытается улизнуть, но ее лодыжка оказывается привязанной к веревке, а веревка к лошади. Третий день и ночь я свою бедную лошадь щажу. Между тем к четвертой у нас заканчивается еда, а Венин только и делает, что назойливо скулит; я начинаю представлять, как разбиваю ей голову и варю из нее похлебку. Поздно ночью вокруг начинают кружить дикие собаки, но разбегаются, когда мой ветер – не ветер – подбрасывает одну из них в небо так высоко, что она не возвращается.

Ближе к рассвету я чувствую у себя на шее чью-то руку. Правда в том, что духи хоть и могут толкать, пихать и раздавать оплеухи, но сил им надолго не хватает. Вот и хватка, поначалу крепкая, затем исчезает как сдутая пыль.

«Отдай мне девчонку», – скрипит знакомый голос.

Ко мне проникают и другие голоса, в том числе один, который говорит, что я обманула его любовницу, а затем его, и «где твое сердце, девочка, где твое сердце?». Но Якву – тот, кто донимает меня больше других, и настолько сильно, что я запоминаю его имя. Иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь его понять, но делаю лишь вывод, что для него самым огорчительным был момент смерти от рук женщины; еще одна зарубка на его и без того иссеченной шрамами руке. Якву, воин-тактик Юга, которому король за заслуги пожаловал золотую статую размером с него самого. Но этот же Якву был известен еще и тем, что – не в ущерб своим тактическим навыкам – насиловал и убивал девушек, которые все были родом из Веме-Виту. Должно быть, меня он запомнил потому, что я от души постаралась, чтоб он мою расправу не позабыл.

«Отдай мне девушку», – взывает он.

– Мне для тебя и своей утренней мочи жалко, – говорю я в ответ.

Девушка знай себе спит после того, как я наловила горстку насекомых и, поджарив, накормила ее.

«Я знаю, чего ты хочешь, чего ты действительно хочешь. Знаю лишь я один».

– Ух ты? Каким это образом?

«Тупая ты тварь, я ведь в твоей голове живу».

«Ложь, ложь. Он всё лжет», – говорю я себе. Врет как дышит. Кстати, ни одна женщина из тех, что я нашла в его доме, не попала туда по своей воле. С этим его тявканьем я живу уже много лет и не собираюсь подпускать его слова близко к уму, а уж тем более к сердцу. Последнее время он стал еще более несносен, несмотря даже на нсибиди, которыми я его затыкаю. Он заполняет меня и знает об этом – возможно, даже знает почему. «Ты это тоже знаешь», – говорит голос, похожий на мой. Он и Якву пикируются друг с другом колкостями день и ночь и скоро сведут меня с ума. Я вытягиваю себя из дремоты и встаю, наказывая себе разогнать их по углам, не позволять им загромождать мой разум. Я ожидала там целый легион, но единственно, кто меня донимает, это Якву.

«Он тоже живет у тебя в голове», – говорит он.

Этот самый «он», о котором мне думается, – тот мальчонка и вампиры, с которыми он путешествует; и хотя Короля из него не выйдет, приманка он в самом деле превосходная. «Приманка? – спрашивает голос. – Что это говорит о тебе, считающей его кусочком наживки для ловли акулы?» В ответ я огрызаюсь, что если все короли, королевы и вельможи только и делали, что заглатывали меня целиком, а затем высирали, то и у меня нет проблем с тем, чтобы обращаться с этим ребёнком как с пустяковиной. Кроме того, я прожила на свете столько, что видела и Моки Злого, и Лионго Доброго, и Паки Невезучего, и Адуваре Побежденного, и Нету Мстительного, и Дару какой он там есть, и при владычестве каждого из них те, кто жирел, становились лишь жирней, а те, кто голодал, – еще обглоданней.

Бунши, по всей видимости, не приемлет насилия ни над кем, а значит, по логике, и насилие, которое творит сам человек. Хотя, как богорожденная, она вынуждена так или иначе признавать, что так уж у людей заведено; от насилия никуда не денешься, так что приходится закрывать глаза, избегать или терпеть. Это зло – неотъемлемая часть мужчины, будь он Аеси или Король, и не столько он лишен на него права, сколько мы не имеем права ему в этом противостоять или мстить за это. А может, черная головешка настолько глубоко и не мыслит? Ведь даже замыслив мое покушение на Аеси-мальчика, она допустила его не для того, чтобы искоренить неправедность, а лишь чтобы пресечь его влияние на двор. Влияние на других правителей, вот же язви богов! Для меня, если кто-то обрекает тебя на страдания, ты вправе подвергнуть его насилию. Может, в восстановлении линии королей действительно есть смысл иной, кроме того, что один властолюбец просто отбирает власть у другого, ибо она на то и существует, чтобы ее отнимать. Я женщина мира и живу в нем, так почему б мне не тянуться к справедливости и порядку, пусть даже многие беспрестанно путают его со справедливостью? Но справедливость не должна тебя поглощать и помогать одной власти в смещении другой – это не то, из-за чего мои дни текут медленно, а годы быстро.

«Ты всё держишь и держишь его в своей голове, надрачивая, пока сама уже не подтекаешь».

Это Якву, с его ехидством.

«Некоторые из нас живут здесь, потому что оказываются заперты как в ловушке, но этого ты приглашаешь». Это тоже Якву.

– Если бы я заманивала кого-то в ловушку, то выбирала такого, который мне в удовольствие, – возражаю я.

«Ты хочешь сказать, что не испытываешь при этом блаженства? Гляньте, как она обманывает сама себя! Вся охвачена бушующим огнем, но при этом уединяется в горном домике и дает себя трахать обезьянам во сне».

– Ты что, спятил? Какие обезьяны?

«Можно подумать, они тебе об этом скажут, когда ты по нескольку лун спишь ничком».

Он меня ошарашивает как обухом по голове. Знает, паршивец, что делает; знает, как сомнениями можно поколебать женщину, неспособную ответить за собственное тело. В этом я усматриваю его попытку лишить меня всего, что я знаю, оставив лишь то, чему приходится верить, и таким образом хоть немного себе отыграть.

«Мать амазонок – и та беззащитна во сне, что уж говорить про тебя».

Я какое-то время молчу, прежде чем найтись с ответом:

– Ты тоже.

Он смеется громко и заливисто.

– Какой бы ни была правда, тебе ее не разглашать, – говорю я.

«Отдай мне девчонку».

– Заткнись.

«Ну отдай».

– Заткнись, я сказала!

Так мы и тешимся до тех пор, пока не наступает рассвет, а мои крики наконец будят девушку.

В Конгор мы добираемся ночью, после шести дней пути в обход леса и еще дня, чтобы добраться до реки. Обогнув Темноземье, вы оказываетесь в самом узком месте и на самой короткой переправе от побережья к острову, как люди называют Конгор, хотя в сезон дождей город отрезается от мира всего на четыре луны. На эту реку стоит поглядеть, я помню времена, когда вода была Конгору сущим врагом. Дождей здесь выпадает немного, никаких наводнений не бывает, да и река здесь не особо большая. Сначала паромщик берет с нас доплату за лошадь, затем еще одну лишку за ночную пору, сказав, что может никогда больше не увидеть своих деток из-за того, что в поздний час едет в такой лихой и безбожный порт, как Галлинкобе-Матьюбе.

«Так ведь нам туда не надо», – хочу я сказать, но он меня игнорирует. Для себя я решила, что мы либо доберемся на этом плоту до квартала, а затем пограничными дорогами к месту назначения, либо заставим его высадить нас у канала Нимбе. Но не успеваю я выругаться, как он нас уже высаживает, а сам отчаливает c вороватым проворством. Возможно, он углядел в темноте мою насупленность и насторожился, но такое короткое расстояние по реке должно означать, что он высадил нас и бросил на берегу не иначе как возле квартала Таробе. Насчет безбожности он прав: сложно представить, чтобы добрые люди Таробе обрадовались бы, что безымянный плот высаживает у них в квартале каких-то проходимцев, тем более под покровом ночи. Я стараюсь не думать о том, сколько же лет прошло с тех пор, как я в последний раз видела этот город. Наверное, счет идет уже на столетия.

Бунши и работорговец указывали двигаться на восток по разграничивающей дороге, на второй взять направо, затем налево и еще раз налево, и так добраться до дома некоего человека в торговом квартале Нимбе. Этого человека она давно знала как южного гриота, хотя нынче он это отрицает с таким неистовством, что ей слегка не по себе. По дороге к дому я оглядываю квартал Таробе и не узнаю того, что вижу. Наивно было бы задаваться вопросом, с чего бы какому-то месту сохранять свое обличье на протяжении стольких лет. Но слишком уж многое кажется мне противоестественным. Фонари горят жиденько и редко в квартале, который раньше был столь ярок, что можно было перепутать ночь с днем. В какой-то момент я съезжаю с разграничивающей дороги на юг и чуть не попадаю в реку. В действительности это не река, а все тот же Таробе, однако целая улица с домами где на треть, где наполовину, а где и полностью ушла под воду. Мы так измотались, пока добирались до дома и его хозяина, что я, едва успев пожелать ему спокойной ночи и нащупать, где мне приклонить голову, падаю в сон.

О’го, Леопард, лучник и Следопыт как в воду канули. Если слухи о том зловещем месте вымысел, то проход по Темноземью должен был занять у них всего один день, от силы два. Но за семь ночей до того, как я оказалась в Конгоре, и за три ночи после прошло уже десять дней, а ни один из четырех наймитов Бунши так и не объявился. Нет и самой феи, но не потому, что путь ей не знаком, а потому, что она знает: я объявлю их и всю эту затею несостоявшимися, начиная с вранья, которое она нам наплела, и заканчивая этой первой остановкой в Конгоре для сбора наводок и свидетельств. Бунши уже провалила миссию, которую считала чистой и праведной. Ее отчаянное желание скрыть, что они ищут будущего Короля, привело к разбазариванию драгоценного времени и гибели четверых из отряда – и всё стараниями дурехи-феи. Однако я по-прежнему торчу в Конгоре, а некий тайный зуд подсказывает, что это место себя еще как-то проявит.

Конгор. Когда-то я была здесь беглянкой, затем шлюхой, затем подарком, но одно я помню явственно: очертания суши с той поры сильно сжались, и такой воды вокруг никогда не было. Есть здесь места, которые мне должны быть знакомы; есть и имена, если не лица, которые я должна помнить, но они исчезли. Из-за Аеси я всего этого безвозвратно лишена.

Я пробуждаюсь в комнате, прикрытой от утреннего света; девушка во сне прижимается ко мне как домашняя зверушка, хотя у нее есть своя постель. В комнатах так много высоких статуй, что я представляю, как Венин просыпается с визготней о том, что жилище полно мужчин, думающих ее заграбастать. Я тихо встаю с кровати и ступаю по земляному полу, натертому кем-то до блеска. Хозяин этого дома определенно питает слабость к гобеленам, вероятно, из-за того, что ходит за пределы Песочного моря и ему по душе всё, что он там видит. Они словно меж собою общаются, эти красно-коричневые гобелены от потолка до пола, с узорами из львов, кобр, неведомых зверей и влюбленных. Сводчатые окна тоже большие, как двери, а вместо дверей здесь арки. Из окна видно, как улица ползет вверх и затем изгибается; мое окно на шесть этажей выше, с открытыми ставнями, на других окнах установлены полки с подвесными растениями. Я стою и думаю, кто проснется первым – девушка в моей постели или улица. Хозяина я застаю в подобии поварни, хотя никакого повара не видно. По его словам, служанка скоро придет готовить нам кофе, хотя я об этом и не просила. Мне любопытно, чем же он полезен для Бунши, но приставать с самого начала с расспросами в любом случае невежливо.

Он интересуется, как меня звать.

– Люди зовут Соголон.

– А как зовешь себя ты? – спрашивает он.

– Умно, – замечаю я с улыбкой.

– Одно из приятнейших слов за эту четверть луны. Девять дней назад я был старым гнусным безобразником-мужеложцем, так что сегодня солнце мне определенно светит.

Удивительно, но я смеюсь.

– Бунши мне много о тебе рассказывала, – говорит он.

– А мне про тебя ничего, вот ведь странность.

– Да про меня и рассказывать нечего, простак, тем не менее преданный делу. Да еще и старик, которому и заняться особо нечем, и жить уже всего ничего. Я полагаю, мы одного возраста?

– Это вряд ли.

– Вот как? Что же привело в это дело тебя?

– Деньги.

Он вдруг спохватывается, что к задней части дома ему нужно пристроить еще одну комнату, и начинать нужно прямо сейчас, то есть определять к делу крепких молодых людей, гордящихся своими мускулами.

– Позволь еще один вопрос, – спрашиваю я вдогонку. – До сезона дождей еще много лун – что же произошло с кварталом Таробе?

– Таробе? Что ты имеешь в виду? – оторопело спрашивает он.

– По дороге к югу я ночью чуть не утопила свою лошадь. Некоторыми домами река там завладела полностью.

Судя по выражению лица, с таким же успехом я могла говорить ему о Песочном море.

– Зачем ехать в Таробе на юг, если это север?

– То есть как север?

– Да так. Если ты ехала на юг, то значит, это был невольничий квартал.

– Галлункобе? Как? С каких это пор?

– Таробе север, а Галлинкобе юг? С самого моего рождения и по сей день.

– Это место сведет меня с ума.

– Я не…

– Да нет, это не вопрос.

– Я… В самом деле, я просто не забиваю себе голову тем, что здесь происходило, но много лет назад по Конгору прошли такие жуткие, обвальные ливни – либо до, либо сразу после моего рождения, – что Таробе в том потопе ушел под воду едва ли на треть, и жители оттуда сместились на север.

– К тем, кого легко могли прогнать, – улыбаюсь я.

Он кивает и уходит.

Мои воспоминания о Конгоре совсем незначительны, но их достаточно для сознавания, что я почти во всех отношениях брожу по чуждому городу. Да, некоторые здания и жилища здесь выглядят как и всегда, но всё остальное понастроено так, чтобы сбивать с толку. Отчетливей всего мне помнятся драки на палках и мальчишки, на которых не было ничего, кроме поз воинов и лицедеев.

А еще я помню, что некоторые женщины здесь носили юбки, которые заканчивались ниже груди, но ни в коем случае не выше. Поэтому, когда я прохожу по кварталу Ньембе и вижу, что у женщин прикрыта не только грудь, но и руки, ноги, пальцы, волосы, а иногда даже лицо, мне приходит в голову мысль, что я невзначай запнулась и очнулась в каком-то совершенно другом месте. Я иду по дорогам, знакомым мне видом, но не запахом; по тропкам, где в памяти отзываются цвета, но не звуки, – быть может, потому, что это место никогда не считало меня по-настоящему своей. Я спрашиваю у одного древнего старика, бредущего без цели, что случилось с Конгором. Он поначалу смотрит на меня в замешательстве, ведь Конгор вокруг каков был, такой и есть.

– Я имею в виду то наводнение, – уточняю я.

– Которое из них?

– То, что сдвинуло Таробе.

– А-а, вон ты про что… Я тогда совсем еще мальчишкой был. До потопа того была засуха. Девять лун прошло, когда народ возроптал, чтобы старейшины содеяли обряд и принесли жертвы богам – ну вот и получилась лишка. Помнится, трех приезжих старейшин выволокли на улицу и колотили, чтобы те начали творить заклинание облаков – те и начали, хотя вначале предупредили, что дождь могут только вызывать, но лишь боги решают, что делать дальше. И надо же: заклинание сработало, но добра без худа не бывает, вот дождь и зарядил на несколько лун – самое большое наводнение, да к тому же такое быстрое да сильное, что поглотило бо€льшую часть Таробе; многие там и утопли. Да только горевать по ним было недосуг: даже когда вода отступила, половина Таробе осталась под водой. Тогда люд двинулся на север, да там к новому месту и прирос.

– А с городом-то что случилось?

– Ты о чем? Ах, ты про это! Помню я в силу возраста и эти дела. После великого потопа конгорцы стали страшиться богов. Понимаешь, о чем я? Страх наказания за то, что не были строги к греху. Поэтому всё место стало таким благочестивым, что даже шлюхи теперь носят покровы, и за самую, казалось бы, мелкую провинность кара может быть ох сурова, сурова и быстра.

Я уж не спрашиваю, зачем здесь всюду понатыканы Семикрылы; уж явно не ради поверки в Башне Черного Ястреба.

Оказывается, Бунши объявлялась здесь дважды, первый раз до нашего с Венин приезда.

– Напугала меня до чертиков, – сообщает хозяин дома, но молчит, когда я спрашиваю, как можно пугаться того, кому поклоняешься. Вообще, это слово – «поклоняешься» – заставляет его хмуриться, а мне лишний раз напоминает, что благоговение и страх – не одно и то же.

– Я совершаю омовение в ванне и тут вижу, как оконная рама плавится словно масло, а из масла выплавляется она, – рассказывает он. Он безудержно кричал, пока фея не зажала ему рот пальцами. «Какие новости? Где они?» – требует она, а затем кричит, когда он говорит, что не знает.

– Будучи божественной по природе, неужто она не располагает ответами? – возмущается он. – А на следующий день после вашего приезда она появляется снова.

– Ей полегчало, когда ты сказал, что я уже здесь?

– Да как-то не похоже. Я сказал, что вы с девушкой спите наверху, а она как только пришла, так сразу и ушла.

– Странно.

– Ты изъясняешься так, будто во всем этом таится какой-то подвох.

– Откуда такая проницательность, старик? Я думала, ты просто радеешь за правое дело.

– Делу принадлежит моя голова, может, даже и глаза. Но мое сердце…

– Поведай, что ты знаешь.

– Это великое замирение сидит на спине у крокодила, Соголон. Ты здесь видишь только людей Черного Ястреба, но они не единственные, кто здесь собрался. В Джубе тоже получено известие – само собой, неофициально – о том, чтоб надобно вспомнить, где лежит позабытый меч и взять давно отложенный щит. Семикрылы собираются и в Малакале и даже в Миту, а те, кто в отпусках, созываются обратно в казармы. Не скажу за этого Короля, но когда наемников собирал его отец, это делалось для одной-единственной цели.

– Той, которой не хочет никто.

– Мы не праведней других. Через две четверти луны ожидается посольство из Веме-Виту – говорят, для разрешения спора.

– О чем же тот спор?

– Лучше поставить вопрос иначе: удастся ли его разрешить? О моем ответе ты можешь догадаться.

– Квашу Нету ни за что не следовало уступать трофеи, которых он не завоевывал.

– Трофеи? Это какие же? Калиндар и Увакадишу? Увакадишу – отдельный независимый народ, а Калиндар никогда не был добычей.

– Похоже, эта новость до Юга так и не добралась, а я не раз слышала там марабангскую речь.

– Южного Калиндара он не отдавал, это не значится ни в одном договоре. Он дал им свободу провоза и торговли, золото в обмен на соль. Южане же воспринимают это как то, что у них есть право собственности на землю, и начинают что-то вроде мягкого вторжения.

– А как к этому отнесутся жители самого Калиндара?

– До или после того как начнут сжигать построенное южанами?

Он оставляет меня за трапезой, которую кто-то приготовил. Я уже перестаю спрашивать о любовнице или женщине, которую он якобы присылает готовить и убирать. В следующие три ночи между нами сама собой складывается шутка, появится ли наша водяная фея и в каком виде – струйкой через окно, лужицей под дверью или комком в отхожем ведре? Поэтому, когда Бунши объявляется на четвертую ночь, по своему обыкновению стекая по окну и собираясь лужицей на подоконнике, я не утруждаю себя пояснением, отчего хихикаю. В скором времени она утомляет Венин так же, как и меня.

– Ну, как там ваше общение? – спрашиваю я.

– Еще не прошло и двух четвертей луны, – с вызовом отвечает она.

– Кто отмеряет твое время, Бунши? Дни бегут ох как быстро, быстрее струйки в часах! Вам с Сестрой Короля нужен другой подход.

– Они всё еще могут появиться.

– Когда? Для тебя, похоже, любое время все равно вовремя. Знала б я, что у меня столько свободы, сказала бы паромщику, чтобы он скатал меня в Джубу поразвлечься.

– Нам нужен Следопыт.

– Что тебе нужно, так это другой план, водяная. Эта миссия, если таковой ее можно назвать, сейчас на острие ножа.

– Нам нужны они.

– Так «они» или «он»? И кто «он» – Леопард?

– Волк.

– Волчий Глаз? Или как он там себя называет, Следопыт? Какая мать назовет своего сына Следопытом? А его брата, часом, зовут не Сторож? Он там как будто сел на кактус и не может снять задницу с шипов.

– У него есть нос.

– Нос есть у всех, фея.

– Такого нет ни у кого. Когда он учуял запах человека или зверя, то может вывести к его источнику.

– Ну тогда он точно волк.

– Ты не понимаешь. Он может следовать за тем запахом по земле, не важно в какую даль, или через море, даже Песочное море, и удерживать цель способен от четверти луны до года. Как только он уловит запах мальчика, всё, что ему останется – указать пальцем. Единственная причина, по которой я обратилась к Леопарду, это чтобы он вышел на него.

– Хитро. Ох уж эта водяная фея! Что ж, остальным из нас, у кого нет носа, придется довольствоваться головой.

– Это всего лишь одно из его дарований, – вздыхает Бунши.

– Что за человек? Он полубог? Колдун? Или просто очередной пройдоха, что льет тебе водицу на уши?