Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

Двадцать три

Только в Конгоре покойников укладывают в урны такой величины, что уместилась бы живая женщина с ребенком. Возможно, мертвых здесь преподносят богам как пищу в сосудах, предназначенных для хранения воды или масла, но спросить об этом не у кого. Вокруг только мертвые: Басу Фумангуру, его убитые жена и дети забальзамированы и оставлены в доме одни. Я знаю, что, поместив мертвых в эти большие кувшины, конгорцы предают их земле. Это делается с почтительной осторожностью. Однако к этой семье проститься никто не приходит; никто не хочет к ним прикасаться или участвовать в погребении. Судя по разросшемуся на дворе терновнику, в дом с той поры никто не заходил.

Мне находиться здесь необязательно. Следопыт, будь он здесь, возможно, что-нибудь бы учуял, но для моего глаза это просто мертвецы. Гостевая комната рядом с зернохранилищем – место, где они сидят, лежачими их тела никак не назвать. Солнце некоторое время назад зашло, но последний его луч всё еще здесь. В этой комнате нет ничего, кроме урн, из которых три мне высотой по грудь, а одна пониже пояса. После некоторого колебания я на это всё же решаюсь, и ветер – не ветер, – сняв крышки, аккуратно опускает их возле урн. Фумангуру, как самому крупному, достается самая большая. Лицо его снесено, а череп проломлен. Его обрядили в одеяние старейшины и прислонили посох сзади, постаравшись придать покойному достоинство в сидячей позе. Нога у него осталась только одна, на месте другой дерево и ткань. Из второй урны пахнет приторной гнилостной сладостью; вероятно, Следопыт бы учуял еще издали. Благовония и тонкость синих тканей подсказывают, что это его жена. Тело сохранено так, как это делают на Севере, высушивая из него воду; при этом верхняя часть ее туловища обращена на Север, а нижняя на Юг. В третьей урне то, что осталось от двоих детей, а в четвертой урне один. Детей трое потому, что остальных недосчитались. Больше здесь смотреть не на что, и я ухожу.

Те, кто перебил эту семью, – не те, кому достался мальчик, но Бунши заставляет всех нас съехаться сюда, чтобы Следопыт мог его разыскать посредством своего волшебного нюха. Зачем-то так, хотя я почти уверена в его истинном местонахождении. Но Бунши, чтобы это выслушать, здесь нет, а Следопыта нет, чтобы учуять; что ж до меня, то я не в настроении все это высказывать. С того дня, как Бунши попыталась меня утопить, она держится на дистанции, что меня вполне устраивает, ведь знай я, как ее той ночью взорвать, я бы это сделала. Несмотря на все ее слова о Волчьем Глазе и крайней нужде в этих людях, ни один из них не провел больше ста лет, убивая себе подобных, и никто из них не сможет выстоять перед Аеси, к которому она всё так же не дает мне подступиться.

Ее голос продолжает назойливо кружить в моей голове, внушая, что, если я убью его, он всё равно вернется. При этом мне известно то, чего не знает или не хочет признавать она, а именно, что империи с Сестрой Короля не бывать: у них нет будущего. «Ты могла бы уйти», – произносит голос, звучащий как мой. Иди прямо сейчас и останови их. Может, для Увакадишу уже поздно, но к Кровавому Болоту или Долинго еще можно поспеть. Всё, решено! Каким-то образом найди их, может, с помощью другой ищейки, отыщи ребенка, убей вампира, определи мальчика к единственному делу, на которое он еще, возможно, годен. Всё. Решено!

«Я знаю, что ты задумала», – подает голос Якву, как обычно подбирая идеальное время для внедрения в мою голову.

– Этот придурок продолжает думать, что меня знает, – глумливо откликаюсь я.

«Эта шлюха всё время забывает, что я живу в ее голове», – говорит он.

– Давай, вторгайся, всё равно тебе не победить.

«Отдай мне девчонку».

– Я не отдала бы тебе и дерьма, которое оставляю на земле.

«Кого ты пытаешься обмануть, женщина? Думаешь, ты мастерица, а она подмастерье? Она тупа, как камень, а ума у нее еще меньше. Даже для нее не секрет, что она не что иное, как просто плоть для употребления».

– А ты уж помыслил, как ее использовать.

«Я знаю, на какую миссию ты идешь. Знаю даже то, что ты ждешь какого-то не то человека, не то зверя, который никогда не придет. Если то, куда ты направляешься, пахнет дракой, эта деваха тебе без надобности. Для вас обеих будет лучше, если ты оставишь ее в Конгоре или продашь в рабство. Или отдашь ее мне».

– Каким бы скудным ни был выбор, он всё равно лучше, чем твой гнусный отросток присунуть невинной девушке.

«Тебе нужно копье. Тебе нужен меч. Тебе нужен опытный воин, способный владеть и тем и другим».

– То есть я должна отдать ее тело на потребу мужику, который раньше портил женские тела, чтобы ты при первой же возможности нанес мне удар в спину? Я выгляжу так, будто только что выпала из коровьей ку?

«Тогда мое почтение», – ворчит Якву и исчезает. Удивительно, что он ушел просто так; я напрягаюсь в предвкушении удара или пощечины. Но ничего не происходит. Он думает, что этого достаточно: оставить меня с мыслями, которые мне тяжки. Вне зависимости от того, решу ли я двинуться за Импундулу или Аеси, эта девушка будет мне не помощью, а обузой или даже опасностью. Но я не могу решиться отпустить ее прямиком в лапы оглоеда, который только и ждет, чтобы ее заглотить.

Из Таробе я еду приграничной дорогой на восток. Дома хозяин суетится над непривычно большим числом горшков и плошек, буквально выманивая из меня вопрос, по какому поводу этот пир.

– Никакого пира, просто нужно накормить еще больше ртов. Они нашлись – и твой Следопыт, и великан, и еще двое.

– Ты отговаривала Леопарда ехать за мной? – спрашивает Следопыт, целый и невредимый.

– Я сказала ему, что вам не выйти к другой стороне, а ты, гляди-ка, целехонький. Вот и верь богам.

У Следопыта сейчас такой вид, будто он не доверяет комнате. Я его не виню: здесь в самом деле тускло и затхло, что наверняка не дает его носу покоя. Не успокаивает глаза и зелень оттенка птичьего помета. Похоже, что в Конгоре желчные старики, у которых нет женщин, кучкуются вместе – во всяком случае, у них есть что-то общее. Именно так до хозяина дома доходит известие о том, что в полутемных залах Архивной палаты объявились какие-то воистину странные сущности, в помещении, почти напрочь отгороженном стенами из книг, к которым люди не прикасались вот уже столетие. Должно быть, хозяин места сам кому-то обронил, что ожидает странных гостей. Только сейчас, лежа на кровати и лишенная возможности отойти, я имею возможность рассмотреть Следопыта. Кое-кто из женщин, пожалуй, счел бы его даже красивым; например, я в молодые годы. Не то что Леопард – этот кошак, которому только дай разгуливать нагишом: так, дескать, удобнее готовиться к прыжку. Эти мысли вызывают у меня усмешку, на что Следопыт молча хмурится, а я тайком оглядываю его волосы, коротко подстриженные, чтобы подчеркивалась форма головы и кожа темнее спелого кофе.

Он больше напоминает уроженца Джубы, чем кого-нибудь из Ку. Никаких шрамов, кроме ран, что зарубцевались; на шее следы белой глины, которой он в детстве так и не научился пользоваться. Толстые темные губы показывают, что у него по-прежнему целы все зубы, чтобы ими скрежетать. Я пробую улыбнуться, отчего он хмурится еще сильней. Ему нестерпима мысль, что мир продолжал двигаться без него, нестерпима настолько, что даже этот закат – очередной уходящий день – его злит. Видимо, этим продиктован новый вопрос:

– Это боги сказали тебе нас забыть после всего одной ночи?

– Я вижу, ты весь свой разум оставил в лесу, – говорю я.

– Как одна ночь могла отнять весь мой разум? – спрашивает он.

– Радуйся, что не отняла кое-чего еще.

– О чем ты, женщина? Как только я учую в доме Фумангуру запах, мы сможем уйти еще до того, как истечет эта четверть луны.

– Четверть луны давно миновала.

– Не мели ерунды.

– В том лесу вы пробыли двадцать и восемь дней.

– Что? Ты рехнулась!

– Целая луна прошла и ушла с той поры, как вы скрылись среди деревьев.

Он откидывается на ковры и подушки словно от толчка. По его лицу видно, как он мучается, пытаясь осмыслить то, что, видимо, уже слышал. Его губы дрожат, глаз подергивается; он отворачивается, видимо, понимая, что мука отражается на его лице.

– Да, целую луну, – повторяю я.

– В Темноземье я не в первый раз. Там время никогда не останавливалось.

– А кто сказал, что оно остановилось?

– Ты меня утомляешь, – бросает он.

Снаружи на улице собираются семикрылы, разбиваясь на группы по трое и четверо перед выходом к Башне Черного Ястреба. Это первый раз, когда я вижу некоторых из них верхом на белых и черных конях с красными поводьями; воинов в черных вуалях и черных одеждах под кольчугами и доспехами. Следопыт неслышно подходит и останавливается рядом.

– Съезжаются со всего Севера, а некоторые и с южной границы. У пограничных на левой руке красные шарфы, видишь? – спрашиваю я.

– Что за войско? – интересуется он.

– Наемники.

– Какие? Я с Конгором знаком слабо.

– Семикрылы. Черные снаружи, белые внутри, как их символ, черный ястреб.

– Зачем в Конгоре наемники? Или здесь где-нибудь в Галлинкобе разбуянились юнцы?

Я смеюсь.

– Скажи-ка мне вот что, – говорю я. – Тот лес не ведет в этот город, не ведет даже в Миту. Тогда как вы сюда попали?

– Есть двери, а есть двери, женщина.

– Да. Я об этих дверях тоже знаю.

– Старые, кажется, знают всегда и всё. Что ж это за дверь, которая поездку длиной в ночь сокращает всего до одного шага?

– Тех дверей десять и девять. Я не знаю, есть ли у них название. Пока что их известно десять и девять. Одна из них, к примеру, сокращает путешествие к Кровавому Болоту до одного шага.

– Безумие! Просто, разъязви его, безумие.

– Гляньте, как он на меня смотрит! Сколько ты пробыл в обучении у Сангомы?

– Ни в каком обучении я не был.

– Не был, а подготовка есть. Для открывания двери нужно если не наущение, то какая-то форма заклятия.

– В Темноземье никакой двери я не открывал.

– Дверь сама по себе не откроется. Как я уже сказала, здесь нужно если не наущение, то какое-то сангоминское заклятие. Когда Бунши говорила, что у тебя есть дарование, она, должно быть, это и имела в виду. Потому-то, видно, ни о какой потере времени и не беспокоилась, независимо от того, как долго ты пропадал. Почему, когда ты можешь поглощать время всего одним своим шагом? Единственно, кто в моем представлении располагает таким даром, это богорожденные или сангомины.

– Я у одной такой жил. Мы с Леопардом. Точнее, бывали в гостях.

– Видно, чтобы освоить некромантию, гостить долго не нужно.

– Ты, кажется, путаешь ее с ведьмой. Это вы режете младенцев на куски, а мы спасали детишек мингов.

– Видно, не спасали, а набирали Сангоме в обучение. А я, между прочим, не ведьма.

– Кого из нас звали Лунной Ведьмой, тебя или меня? И если я… если мы в самом деле отсутствовали целую луну, то что вы с водяной богиней успели выяснить насчет ребенка или насчет Фумангуру? Ничего? Ничегошеньки за целую луну?

Я молча на него смотрю.

– Ты хоть мимо его дома проходила? – спрашивает он.

– Дом ждал твоих навыков, а не моих.

– Хм. Видно, твои навыки большой работы ума не требуют.

– Я, как видно, тупое орудие, – отвечаю я.

– Что ж. В таком разе неудивительно, что для меня всё проходит как один день, если после двадцати восьми мы так и не приблизились к мальчишке Фумангуру. Может, никто не стремится найти его всерьез, кроме Бунши?

– Присматривай лучше за своим котом и великаном, – теряю я терпение. – Да еще за елдаком лучника.

О’го смотрится еще отрешеннее, чем прежде, а Леопард еще более сердит, чем Волчий Глаз. Ни одному из них не хватает сил даже долго стоять, не то что ходить. Оба одурело рассказывают про каких-то обезьянолюдей в буше, среди рассказа снова проваливаясь в сон. Позже в тот день я еще раз прохожу мимо комнаты великана. Там на полу с ним сидит Следопыт, а великан в железных перчатках лупит ладонью о ладонь, высекая искры.

– Убивать просто руки чешутся, – рыкает он.

– Потерпи, ждать уже недолго.

– А когда нам обратно в Темноземье?

– Да, наверное, никогда.

О’го, по крайней мере, в силах лупить и сотрясать пол, а вот Леопард, когда стоит, сотрясается лишь сам собой. Он едва не падает, прежде чем я успеваю вбежать и схватить его за плечо, при этом мы оба валимся. Леопард извиняется. Он не знает, почему ноги его по-прежнему не слушаются, а если и слушаются, то ненадолго. Большей частью дня он просто валяется на простынях, квелый как издыхающий кот. Я было спохватилась, а где лучник, но тут сообразила, что он небось забрался на этаж к Следопыту.

– Я чуть не стал добычей, – бормочет себе под нос Леопард. Я слышу это уже в третий раз; похоже, это его скорее озадачивает, чем пугает. Я смотрю на него и раздумываю о своем льве, даром, что львы ненавидят леопардов.

– Это ты Лунная Ведьма? – спрашивает он, пристально на меня глядя.

– Да, – отвечаю я, готовясь к очередной словесной перепалке.

– Ты в этом мире выправила много неправедного. Я это знаю точно.

– Я… не поняла.

– У меня много сестер, если не по крови, то по духу. Они ходят с высоко поднятыми головами и дерзки как воины, поскольку за ними, мол, присматривает Лунная Ведьма. Они не поверят, что я тебя видел и даже разговаривал.

– Не знаю, что и сказать, – пожимаю я плечами.

В это мгновение его мысли переносятся куда-то еще.

– В земле здесь дыры из обожженной глины, полые как бамбук, – произносит он потусторонним голосом. – В них через дыру уходят моча и дерьмо. Конгор отличается от других городов тем, как обходится с мочой и дерьмом. Извини, что-то голова не на месте, кружится. А кто обустроил нас в этом месте? – спрашивает он, приподнимаясь на локтях.

– Один старый чудак, любящий готовку, – раздается голос Следопыта. Он стоит в проеме и выглядит так же неважнецки, как и кот, но по крайней мере держится на ногах. – Спасти тебя, однако, было пустяковым делом.

– Ты ждешь от меня благодарности? Ты, из-за которого мы оказались в тех бесовских кущах!

– Я вас двоих оставляю, – говорю я, собираясь уйти.

– Останься, – требует Леопард. – С ним я по-любому разговаривать не настроен.

– Мы должны здесь задержаться и разыскать следы мальчика, так как эта ведьма потратила впустую почти целую луну, – говорит Следопыт.

– Если остаешься ты, то я ухожу, – бросает Леопард.

– Как хочешь. Так захотел Фумели?

– Язви богов, что за вопрос!

– Скажи, ты можешь стоять? Изменять форму? Сейчас по тебе не промахнулся бы даже ленивый полуслепой лучник с тряскими руками. Я передам работорговцу, что искать ребенка ты больше не желаешь, – говорит Следопыт.

– За меня ничего не решай.

– Ничего, за тебя может сказать Фумели. Он уже об этом подумывает.

– Скажешь еще хоть одно слово таким тоном, и…

– И что? Превращусь в кошку или какую-нибудь мелкую сопливую сволочь?

Следопыт развязно хохочет. Леопард в ярости. Он поднимается с ковров, но валится обратно.

– Убирайся, – говорю я Следопыту.

– Ты еще будешь мне указывать, – кривится он. – Ты, что не смогла за целую луну проделать мелкий поиск. Да я…

Ветер – не ветер – сшибает его с ног, выкидывает за дверь и захлопывает ее прежде, чем он успевает в нее постучать. От своей крикотни он вскоре утомляется и уходит.

– Поначалу, на первой встрече, я подумала, вы друзья.

– Внешне, – кивает Леопард.

– Разве не ты привел его с собой?

– Это всё Бунши, я только ему предложил. Да, он был мне другом – до Темноземья, где он взялся спасать одного себя.

– В Темноземье многие становятся как не в себе.

– Он только выдал свою сущность. О’го, тот хоть повернул назад, чтобы нас спасти, и лишь потому, что увидел всё еще открытую там дверь. А этот не только нас оставил, но даже не оглянулся. Я уверен, он сказал остальным, что это Огуду, мелкое проклятие. Ни у кого из нас толком не отложилось, но я запомнил. Если он останется с этим отрядом, то я уйду.

– А лучник?

– Он за себя пусть сам решает.

Словно в ответ на эти слова, в комнату входит юноша.

– Комната Следопыта на втором этаже, если ты хочешь держаться от него подальше, – говорю я.

– Нет, она на третьем, – поправляет юноша быстро, как я и предполагала. Он отворачивается, но дважды мелькает на меня взглядом, проверяя, смотрю ли я на него.

– Мы ведь охотимся на мальчика, верно? – спрашивает Леопард.

– Ты разве не помнишь?

– И да, и нет.

– Поспи, Леопард, – говорю я. – Выспись.

В ночь, когда Следопыт отправляется, я следую за ним. Бунши не прочь дать людям, делающим одно дело, разные наставления, но не отваживается. Я слежу за Следопытом. Для человека, который еще нынче утром едва шевелился, он двигается вполне сносно, можно даже предположить, что он напал на след, но ему еще лишь предстоит побывать в доме Фумангуру. При этом Следопыт движется в своем обычном темпе, внешне неторопливо. Голос намекает мне, что есть дела поважнее, но когда я спрашиваю, какие именно, затыкается. Бунши велела этому нюхачу приступить к делу сразу, как только он доберется до Конгора, и он приступает. Ткань укуру, что лежала на его кровати, теперь обернута на нем вокруг пояса и надета на голову как капюшон.

Конечно, по моему запаху он может сказать, что я у него на хвосте, но общеизвестно, что если он решит на нем не сосредотачиваться, то он для него одно со всеми остальными. Я иду за Следопытом, когда он пускается по моим стопам, посещает места, в которых я уже бывала, постигает то, что уже известно мне. В квартале Нимбе он пытается заговорить с мальчиком, который без остановки выкрикивает «бининун!» – взволнованно, как выпавший из гнезда воробьенок. Затем ноги несут его туда, куда я от него никак не ожидала: место, которое идущая с рынка усталая торговка называет Домом товаров и услуг для удовольствия госпожи Уадады.

Иными словами, бордель.

На следующий день Леопард возмущенно орет, сколько он еще будет унюхивать на Следопыте хер лучника. Назревает драка; я думаю ее остановить, но по размышлении воздерживаюсь. Следопыт ничего не отрицает, но просто недоумевает, зачем Леопард ставит эту приблуду выше их дружбы. Лучник слова «приблуда» не знает, но чувствует, что это что-то нехорошее. Он смущенно шевелит губами, но мне на расстоянии не разобрать.

– Язви богов и язви это маленькое дерьмо! – выкрикивает Леопард и прыгает на лучника, который без своего оружия оказывается беспомощен. Леопард в своем полном кошачьем обличье сбивает его с ног. Следопыт пробует отбить лучника кулаками, но Леопард в гибком прыжке стискивает челюстями шею Следопыта.

– Леопард! – кричу я.

Тот нехотя отцепляется. Следопыт, откашливаясь, поворачивается уходить.

– Завтра сюда ни ногой, – задышливо выговаривает он. – Вы оба.

– Ты мне не указ, – бурчит Леопард.

– Завтра, чтоб тебя здесь не было, – бросает Следопыт и, пошатываясь, выходит.

Приходит Бининун. Те, кому Конгор известен лишь понаслышке, будут удивлены и даже изумлены этим празднеством, где вокруг безудержно мелькают и колышутся голые груди, а по бедрам женщин шлепают настоящие, тугие и вздыбленные желанием члены. Видавший такое на протяжении дня непременно кричит о распущенности, не зная, однако, что начало такого явления как бининун заложено именно в благочестивой природе целомудренности. Только в таком месте, как Конгор, где все изъявления чувственности крепко заперты внутри, могут они прорываться наружу столь бурно и вольно. Только в таком месте, как Конгор, и на таком празднестве, как бининун, я, помнится, проводила изрядную часть времени по проулкам и оврагам, потому как именно туда мужчины уволакивали девушек под прикрытием пестрых красок и развеселых шумных гуляний.

Я смотрю на шествие всех этих пузатых и средних барабанов, за ними маленьких бата и совсем уж мелких бонгов, заглушающих песнопения и зовущих всех в пляс. За ними, расправляясь в танце, выпрыгивает сам бининун. Гляньте, как лихо втягиваются, а затем выдуваются уже в новых цветах одеяния всевозможных факиров и фокусников; как прячет свое лицо за занавесом из каури Король-Предок в королевском пурпуре, и как гибко и высоко, в человеческий рост, скачут фигуры в красном, золотистом, розовом, синем и серебристом, топорщатся своими космами, монистами, косами, кисточками и амулетами. Всюду изобилие сеточек для лиц, чтобы скрывать то, что видно глазу, и сети для рук, скрывать то, чем там заняты руки. Барабанщики меняют ритм, и меняется вся процессия; бининун, распаляясь, пускается в разгул. Через пол-луны женщин будут пороть плетьми как раз за то, что они позволяют себе сегодня, а мужчин остерегать, чтобы они не поддавались искушению. Вместе с О’го мы настигаем Следопыта, но тут же и теряем его в наплыве гуляющих. Я знаю, куда он направляется, и сейчас тому самое время. Он идет в дом Фумангуру, а утром скажет, что это он, и только он выяснил, куда направлялся мальчик и где он появится в следующий раз. А еще расскажет, как погиб дом Фумангуру, будто бы он обнаружил это первым.

К утру исчезают Леопард и лучник. Следопыт и О’го возвращаются вечером. О’го, в существенно лучшем расположении, чем когда-либо, наваливается на трапезу такую обильную, которую я за хозяином и не припомню. Общение с Бунши скудеет с каждым днем, а сама она так и не всплывает. Видимо, она исходит из соображений, что если идти готов тот единственный человек, на которого у нее вся ставка, то на остальных можно себя и не транжирить. В мыслях об этом выходе я провожу бо€льшую часть дня, хотя всего пять дней назад собиралась уйти. У Бунши есть свои причины не выкладывать этим людям, кого и зачем они ищут.

Девушка, Венин, увлекается всем тем, что по нраву большинству девчонок: шастает по рынкам и лавкам, окуная пальцы в дорогие ткани и ароматные масла, не ведая, что, прежде чем что-либо взять, нужно за это вначале заплатить. Так что, вместо того чтобы ходить за Следопытом, мне приходится вначале следовать за ней, иногда, чтобы заплатить торговцу, прежде чем он не закричал «держи вора!», или поднять ветер – не ветер, – если иной продавец ринется за ней вдогонку. На всё это она не обращает внимания, полагая, что я следую за ней единственно для того, чтобы стеснять ей свободу. «Не ходи за мной!» – сердито кричит она, противясь сейчас всему, что исходит от Соголон, особенно поучениям. Обуздывать ее постоянно я не могу, поэтому думаю посоветоваться с ведьмой насчет какого-нибудь заклятия, которое бы повергло ее в сон при отдалении на излишнее расстояние. Хотя это же оставит спящую на произвол того, кто ее найдет.

«Отдай мне девку», – всё не унимается Якву.

– Душегуб, я не знаю таких чар.

«Никаких чар не нужно. Просто уйди, язви тебя, с дороги».

Остается ждать, пока Следопыт проснется и даст знать о своих намерениях: что он думает делать, в какую сторону глянуть, куда пойти. Однако с первым светом я отправляюсь искать хижину ведьмы, которая бы наложила заклятие на девушку – не из гордыни; просто надо. Ведьме не нравится, что ее обнаружили, и лишь после того, как я угрожаю раскрыть, что она не только ведьма, но еще и мужчина, дверь предо мною открывается.

– Конгор обитель благочестия, в нем никакого колдовства быть не может, – говорит она с порога.

– Хорошо. Тогда не будем и называть это заклятием, – отвечаю я и вхожу без приглашения. В моем бурдюке кусок веревки, которой зогбану связывали Венин. После обряда ведьма вплетает его в ножной браслет и окунает в благовония.

– Скажешь ей, что это подарок, – говорит она.

О том, что что-то затевается, догадывается Якву.

«Отдай девку сейчас же», – требует он.

– Сейчас же? Как так получилось, что ты единственный, кто ее домогается? – интересуюсь я. – Множество лет у меня в голове обитала целая тьма недовольных, которые только и ждали, как бы меня сразить, а нынче остался только ты. Что ты там вытворяешь?

Якву, никогда не отвечающий на мои вопросы напрямую, снова замолкает. Я возвращаюсь в дом хозяина и, едва переступив порог моей комнаты, чувствую без всякого нюха, что здесь побывал Следопыт. Свой запах оставила и Бунши. Я собираю вещи на выход, когда Венин начинает бестолково суетиться.

– Во-первых, вот тебе подарок от торговца драгоценным мускусом, – говорю я, чем привожу ее в восторг.

Затем я ей говорю, что в местах, куда мы едем, есть чудеса: плещущие кверху водяные струи; повозки, что разъезжают по небу, а также платья, которые сами тебя одевают.

Мы уже собираемся уходить, когда запах проклятущей феи, до сих пор ощущавшийся только вскользь, внезапно обретает резкость и явственность. Она предстает воочию; при этом ее так трясет, что она то обретает, то, наоборот, теряет свой облик.

– Архивная палата… Что-то происходит… Следопыт!

На дальнейшие слова у Бунши нет времени, к тому же ее так колотит, что ей их не выговорить. Я говорю, что надо взять О’го, а она кричит, что нам нужен клинок, а не таран, и пусть он не обижается. Сад-О’го и девочку она приведет к дороге, ведущей в Миту, и к перекрестку.

– Ты и твои адовы двери. Это переход в Долинго?

– Ты сама знаешь, куда он ведет.

– Если они воспользуются дверями, то, может, нам лучше подождать, когда они явятся в Конгор?

– Нет! В Конгоре нам оставаться нельзя, теперь уже нет. Иди!

– Может, первым нужно спасаться Следопыту? Он ведь тебе нужнее всех.

– Откуда ты знаешь – а может, они решат задержаться на Кровавом Болоте? А если пойдут в Долинго, как ты думаешь их отследить на отрезке длиной в три дня? Ткнешь наобум пальцем? Начертишь руну? Или, может, спросишь у рыночных торговок, не залетал ли к ним за ягодами белый господин, пукающий молниями?

– Надо же, в кои веки острячкой заделалась.

– Ступай ему на помощь или катись прочь!

Сначала мы с хозяином дома видим лица, оранжевые и трепетно мерцающие; толпа наблюдает, как дымно и ярко пылает Архивная палата. Конгорцы неукоснительно помечают всё – даже то, что не принадлежит их городу, – поэтому остается лишь домысливать, что могут испытывать люди при виде того, что когда-то составляло их самих, а теперь поднимается и вспучивается лохматыми клубами, кроваво озаряя весь квартал. Большая Архивная палата сейчас напоминает гигантский костер какого-нибудь злого божества – такой огромный, что насыщает мрачно-ржавым воспаленным светом всю округу.

Интересно, вопят ли те шепчущие книги? Ровно в тот момент, когда я об этом думаю, кто-то в толпе кричит:

– Стой, куда ты?!

Хранитель книг. Всем своим видом он словно говорит: «Ваша помощь уже не поможет». Крыша скоро рухнет, утонув во взрыве тлеющих углей. Слезы, пот, или и то и другое вместе, покрывают лица влажным блеском. Хотя в таком месте может загореться что угодно, огонь не возникает сам собой, и Следопыту наверняка предстоит давать пространные разъяснения. А может, он и сам уже в огне.

И люди.

Люди плачут.

Люди кричат.

Люди затихли.

Не успокоившись, не умолкнув, не перешептываясь, а просто вмиг остолбенев. Огонь до них еще дойдет, это понятно, но ближнее от меня лицо смотрит мимо пламени, мимо всего, даже мимо себя самого. Он и все, кто рядом, не только тихи, но и недвижны. Застыли. Пот заливает глаза, но они не моргают; каждый мужчина, женщина и ребенок на улице стоят как вкопанные, пока все их головы дружно не поворачиваются в одном направлении. Именно головы – ни одной другой конечности, даже пальца. В эту секунду с расстояния двух улиц доносится истошный женский крик, и все бросаются сломя голову как на настоящем пожаре; все поголовно, и стар и млад, обращаются в паническое бегство. Толпа сбивает с ног и топчет тех, кто не может поспевать.

Никто ничего не произносит и не производит, кроме натужного сопения на бегу. Все устремляются в ту улочку, где я вижу Следопыта в тот самый момент, как он локтем в лицо сшибает бросившуюся на него женщину, а еще один, по виду магистрат или префект[50]50
  Префект– здесь: солдат войска Конгорской комендатуры.


[Закрыть], отгоняет людей плоской стороной своего меча. Какая-то мать отбрасывает ребенка и кидается на Следопыта, а другой мальчуган запрыгивает ему на спину. Префект его оттаскивает. Толпа гудящим роем окружает их – тех, что силятся не допустить кровопролития, чем явно идут вразрез с намерением толпы, у которой нет никаких мыслей. У кого же они есть и кто здесь исподтишка заправляет, я догадываюсь не сразу, а перед тем, как он исчезает за углом на другом конце проулка. Мелькнувшую голову выдает шапка коротких огненно-рыжих волос, а еще клипсы и черный плащ с алым подкладом. Плащ, что развевается, несмотря на сухость и безветрие.

Аеси. Здесь, в Конгоре.

Значит, он следует за нами, один или с отрядом. Стало быть, он неотступно шел за нами от Малакала и знает о нашем составе, потому что никакой иной причины нападать на Следопыта у него нет. А это означает, что кто-то на него шпионит. Я так долго в составе этой дурацкой миссии, что, вместо того чтобы его выслеживать, прогнала мысль, что он будет выслеживать нас. Своих прежних возможностей он уже во многом лишен: не может летать, не может невзначай исчезнуть или унестись по своему желанию. Пустившись за ним по следу, я смогу его найти, и я одна из немногих – может быть, единственная, – кто с ним когда-то уже расправлялся; сумею и сейчас. Но он убьет кого-то из них. Я их не знаю, и мне, в общем-то, нет до этого дела. Он всё равно обречет кого-то на смерть, и кто-то из этих людей проснется завтра без сестры, брата, ребенка или просто без конечности; но даже рука здесь – жертва непомерно большая.

Гнев нарастает безудержно, ведь единственная, кто во всем этом проигрывает, буду я, а в смыкающемся круге толпы у Следопыта и служивого скоро не останется выбора, кроме как пробиваться посредством оружия. Несмотря понимание всего этого, я тем не менее делаю шаг в сторону Следопыта.

– Ты, наверное, одна из тех женщин с тайными навыками? – спрашивает хозяин, мешая мне идти дальше.

– Секрета здесь нет, – отвечаю я.

Я спрыгиваю с лошади, чувствуя, как по коже пробегает тревожная рябь. Ветер – не ветер – сначала взметает пыль, задувает на всех факелах огонь, срывает незакрепленные ставни и вот уже начинает откидывать людей – кого в стену, а кого и в воздух. Он бежит, опережая меня, и расшвыривает вверх и в стороны мужчин, женщин, детей и случайных животных. Моя сила прокладывает путь прямо к тем двоим.

– Он завладел умами всех и каждого в этом проулке, – говорю я, когда мы подъезжаем к префекту и Следопыту.

– Я уже понял, – отзывается Следопыт. – Всеми, кроме твоего.

– Кто эти люди? – спрашивает меня префект. Мне и хозяину дома удивительно видеть столь светлую кожу – такая бывает у тех, кто с самого дальнего севера.

– Нам надо уходить, – говорю я.

Некоторые люди начинают вставать и таращатся во все глаза.

– В спасении от них я не нуждаюсь.

– Зато им скоро понадобится спасение от тебя, – отвечаю я.

Людей становится всё гуще.

Пока я добираюсь до своей лошади, людская масса успевает скопиться и снова рвется бежать. Ветер – не ветер – отзывается мгновенно, словно метлой выметая всех и вся в конец улицы.