Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

– Это вовсе не ветер, – говорю я.

– Ты бахвалишься передо мной своим знанием? А что же это, по-твоему?

– Сила.

– Какая сила?

– Та, что сосредоточена в тебе. Ты не прижимаешь человека к стене, ты его просто отталкиваешь.

Женщина ты или мужчина – для меня не важно, ибо все вы испокон кажетесь мне чужими, хоть я и наблюдаю вас из века в век. Обе свои руки я превращаю в клинки острее любого ножа, а ты даже не вздрагиваешь. Но от моих слов о том, что, на мой взгляд, ты скорее убьешь себя, чем позволишь умереть другому, ты падаешь на колени, словно думая зайтись в стенаниях. Но ты этого не делаешь.

– Вот уж десять лет прошло, а день всё так же свеж, как накануне, – говоришь ты. – Хуже всего то, что он ощущается чем-то давно ушедшим и одновременно тем, что должно вот-вот нагрянуть. Словно бы завтра должно свершиться нечто, а я ничем не могу этому помешать. Как мне со всем этим быть?

Ты и вправду меня озадачиваешь. Я ведь вижу, что ты годами ждала задать кому-то этот вопрос, но я не та, кто мог бы на него ответить. Когда же я говорю, что пришла не за этим, ты взираешь с облегчением, и это в самом деле так.

Ты спрашиваешь, чего я хочу, а я отвечаю, что нельзя терять ни минуты. Есть человек, который так часто ходил тенью, затмевая собой Короля, что их двоих называли одним пауком. Не теряй крупиц времени на россказни, что ты не знаешь, о чем я говорю, потому как десять и один человек и Аеси вошли в твой дом, но ни один из них не вышел. Ты говоришь, что это было много лет назад и они были просто грабителями.

– Послушай, у нас нет времени на эту игру, – говорю я громче и выхожу из реки.

– Ты из смолы или дегтя? – спрашиваешь ты удивленно, но я не отвечаю.

– Куда мы можем зайти? – спрашиваю я. – Ибо есть у меня известие, для тебя тревожное.

Мы заходим к тебе в амбар.

– Сущности над небом и под землей всё видели, как ты убила Аеси, и были среди них такие, которые прогневались, – говорю я тебе, а ты отвечаешь, что убила бы его снова, приди он за кем-нибудь из твоих детей. Когда я говорю, что это было б хорошо, ты разом озадачена и уязвлена.

Я и не думаю о вреде твоим детям, но ты прямиком спрашиваешь, зачем я сюда пришла. Я говорю, что нам нужно поспешить, так как песочные часы уже перевернуты и струйка в них неумолимо иссякает.

– Кем бы ты ни была, перестань говорить загадками и скажи, для чего ты явилась! – восклицаешь ты, а я почти смеюсь твоей запальчивости.

– Зачем я пришла, ты уже озвучила сама. Аеси, которого ты вроде как убила. На смерть ты его, понятно, обрекла, но таков уж мир, а с ним времена и боги, что пребудут вечно.

Тот, кого ты убила, возродился заново.

– Постой. То есть раньше я уже убивала этого Аеси?

– Да. Ты же помнишь, как умер твой сын Эхеде?

– Кажется, какие-то разбойники, грабители. Кто-то счел его за дикого льва.

– Неужели твоя память и вправду настолько оскудела?

– Послушай, я устала от того, как ты со мной разговариваешь. Как с какой-нибудь выжившей из ума старой каргой!

– Аеси со своими людьми устроил засаду прямо в твоем доме. Они убили Эхеде, а ты убила его. Второй раз, когда он погиб сам от себя.

– Моего сына убили отловщики. Я это знаю, потому что все их трупы были захоронены на заднем дворе.

– Это были не отловщики, а солдаты.

– А Аеси? Его тело тоже там, в яме?

– Нет. Ты вдохнула в него свой дар, и его разорвало в мелкие брызги.

– Продолжай свой рассказ.

Попеле продолжает:

– Я понимаю, что нужно остановиться, так как известие подобно падению дерева: сначала всё тихо, только треск рвущихся листьев и ломающихся веток, а затем всё это с грохотом рушится, сотрясая землю. Ты ошеломленно смотришь на меня, словно не понимая, кто вдруг влепил тебе пощечину. Но терять время для нас непозволительная роскошь, и я говорю:

– Ты должна убить его снова.

– То есть как «возродился»?! – возмущаешься ты, а я не хочу отвечать, потому что ответ долгий, и его лучше рассказывать в пути. Поэтому я спешу добавить, что он сейчас не при дворе и даже не в облике мужчины. Но ты всё равно повторяешь, слабо, как обиженное дитя:

– Что значит «по-прежнему жив»? Он что, как-то взял и восстал из мертвых?

Ты спрашиваешь, уверена ли я, и даже когда я киваю, переспрашиваешь снова. Вид такой, будто сейчас заплачешь: лицо подергивается, но ты его останавливаешь волей. И вместо этого избираешь гнев:

– Это что за мерзкий трюк? Если не ты, то что за бог балуется такими гребаными каверзами? Вот почему никто больше не поклоняется богам, кроме этих лживых жрецов фетишей! Как получилось, что он снова жив?! Он собирается прийти за мной? Как так может быть, что он опять среди живых?!

Ты спрашиваешь снова и снова, пока я не сообщаю, что оговорилась. Убийство здесь как бы и не нужно. Он жив, и это точно, но тебе необязательно его убивать. Надо просто сделать так, чтобы он больше точно не возродился. Послушай, что я тебе скажу: как он гибнет, даже не имеет значения. Аеси из тех, кто возвращается в потусторонний мир вместе с теми, чей дух непокоен, а затем, восемь лет спустя, возрождается снова. Большинство тех духов рождаются от одних и тех же женщин и умирают молодыми, чтоб родиться снова и снова же умереть, оставляя свою роженицу не ведающей ни о чем, кроме своего горя. Однако Аеси всякий раз рождается от женщин разных, а боги не метят себе любимцев между Севером и Югом; известно только, что он во все времена объявлялся на Севере.

Вот почему нам сейчас необходима ты. Потому что крайне непросто отыскать того, у кого при каждом рождении меняются матери.

Вся эта история разматывается настолько стремительно, что у тебя кружится голова. Я снова повторяю, что через восемь лет после того, как ты его прикончила – тогда Королем все еще был Моки, – он родился снова. Когда тебе было двадцать и девять. Аеси – это даже не имя, ибо подлинного его имени не знает никто, кроме разве что последней матери. Итак, через восемь лет после своей гибели Аеси вновь появился на свет в Омороро, у женщины из племени асакинов, в диком буше между городом и морем. Кваш Моки умер как раз, когда мальчишке исполнилось восемь. Чтобы его разыскать, потребовался десяток лет, и еще пять лун, чтобы найти тебя, так что времени у нас нынче осталось в обрез.

– Откуда всё это знаешь? – спрашиваешь ты.

– Со временем мы наконец поумнели и научились следовать за теми, кто следует за ним, – отвечаю я.

– Ты о сангоминах?

Сангомины. Сангома со своими мерзкими детишками-убийцами. За мальчонкой наблюдают издалека, и вряд ли он об этом догадывается. Скорее всего, он в полном неведении, потому что в своих глазах он просто мальчик, со своими мальчишескими желаниями и в своем мальчишеском мирке. Ты спрашиваешь, откуда мне известно, что это за женщина, и я без утайки отвечаю, что не знаю. Но если он родился, то ведь всё-таки от женщины; и именно тогда там над расположением племени появилась серо-желтая голубица – глаза сангоминов, – которая уже несколько лет безотлучно летает над их становищем.

Подобраться туда близко, не будучи уличенным, крайне сложно. Которая из женщин та самая мать, а который из мальчиков ее сын? Этого мы не знаем, так как у асакинов рождение отдельного мальчика никак не учитывается, а если на протяжении одной луны их рождается семь, восемь или хоть десять, это считается одним рождением. Один мальчик ничем не выделяется, потому что всех женщин у них принято называть Матерью, а всех мужчин Отцом. Они рождаются как стая, растут как стая, и в стае же учатся жизни. Когда кто-нибудь из них проявляет храбрость, награду получают все, и за проступок одного наказание опять же приходится на всех.

Так они идут сквозь года, пока не подходит срок обращения в мужчину. Асакины считают, что это не мальчик приходит в возраст, а вся группа вырастает до границ юности и дальше расти не может. В десять и два года мальчик, как гусеница, должен укрыться, а из него выйти мужчина. Так же как гусеница с бабочкой, мальчик не имеет с мужчиной никакой видимой связи, кроме оболочки, из которой выходит взрослый, – даже день его рождения начинает отсчитываться заново. А мальчик хоть и проходит инициацию вместе со всеми, но при этом он не такой, как другие.

– Мальчиков я не убиваю, – говоришь ты. – Вообще не трогаю детей.

– Говорю тебе, он не ребенок. Ты это увидишь по его осанке, по глазам.

– Ты хоть раз видела мертвое дитя?!

– А если это дитя вырастет в убийцу всего мира, а ты еще и доживешь, чтобы увидеть это? Что тогда? Он не маленький мальчик, а что-то совсем иное, даже если внешне схож с другими детьми, – говорю я тебе.

Внемли же мне сейчас, потому что это тот единственный раз, когда гриот помечает это буквами, и это единственная причина, по которой мы о том знаем. Я сама видела тот свиток. Гриот записал это семьсот лет назад и даже тогда не смог завершить написанное. Воистину, незавершенная строка превратилась в загадку, которой кто-нибудь да положит конец.

Все остальные мальчики в ту ночь, когда им исполняется десять и два года, проходят через ритуал и становятся в глазах людей мужчинами. Но когда десяти и двух лет достигает Аеси, он сбрасывает мир, перезапуская его. Гриот пишет, что «время близится, время настает, время уже здесь. Молния разрезает небо, хоть ничто не предвещало дождя. Он переворачивается где-то в мире, и мир уже в огне. Может, если продолжить писать беспрестанно, то возможно выписать путь на другую сторону, потому что ныне мне известны его пути. Я знаю, что он неминуемо ре… и он… сие ес…» Затем чернила проливаются, а перо, руки и пальцы пачкают свиток неряшливыми брызгами и черными пятнами. Только в нижней части свитка почерк возобновляется, и хотя рука вроде бы та же, но гриот отвергает написанное как бред сумасшедшего. Нам пришлось кропотливо выследить каждый список этой главы в изложении других гриотов, чтобы найти еще какие-нибудь записи той давней поры – что-нибудь о злосчастном мальчике, который продолжает рождаться заново. Один гриот пишет, что некий старейшина наказывал ему высматривать в небе полет серо-желтых голубиц. Другой, писавший пятьсот лет назад, говорит, что нужно следить за теми годами, когда Король правил в одиночку, и продолжать писать, потому что, когда Аеси вернется, то станут заметны изменения в летописях, если не во всем мире. Есть еще свитки, где взгляд не привлекает ничего, а лишь исправно упоминается один и тот же Аеси, раз за разом, еще до Дома Акумов. Семьсот лет, и только сейчас мы узнаём, что, когда Аеси достигает десяти и двух лет, то меняется не только он, но и все, кто когда-либо видел, слышал, соприкасался или дышал с ним одним воздухом. О нем забывают – ты слышишь меня? – как будто он никогда и не рождался, а он вдруг обращается в мужчину, но не как те мальчики, что становятся мужчинами лишь по названию, а в высокого худого человека мужского образа. Кожа его столь черна, что кажется синей, а волосы огнисто-рыжие, и он всегда подле Короля, но никто не может сказать, когда он впервые при нем очутился, или кто он, или как оказался по правую руку от трона. Нет у Аеси ни начала, ни конца; он просто есть.

Но запомни вот что: то, что его позабыла ты, не значит, что тебя забудет он. Еще за двести лет до Дома Акумов Сестра Короля со своим жрецом фетишей и десятью ведьмами устроили заговор, в итоге которого он погиб. С той поры он мстит принцессам трона, всякий раз являясь за ними. Вспомнит он и женщину, которая его одолела, и придет за тобой и всеми твоими. Так что боги тебе в помощь, но чтобы ты знала первопричину, я тебе говорю: дабы извести, убить его мало. Излови его как мальчика или мужчину, и это будет убийством, но не более. Схвати его, когда он перестанет быть мальчиком, но еще не станет мужчиной, и это не будет убийством, потому что тогда он, получается, не рожден. А человек, который не рожден, не может ни умереть, ни родиться снова. Но до него нужно добраться в канун исполнения двунадесяти. Это единственный способ.

Ты бросаешь на своих младших детей всего один взгляд и, не колеблясь, вызываешься это сделать. Твоему льву это совсем не нравится.

– Ты думаешь убить его для подстраховки или ради мести? – спрашивает он, но ты не отвечаешь.

– Я делаю это ради них, – говоришь ты, но он говорит, что ты это делаешь для себя и что Аеси пришел тогда за тобой, именно потому что ты его сюда заманила.

– Он говорит и больше, но у тебя такой вид, будто остальное ты не желаешь слышать.

– Рассказывай, – требую я.

– Ты подзываешь старшего и говоришь ему позаботиться о младших, а сама покидаешь дом в недобрых чувствах и с ядовитыми словами, повисшими между тобой и твоим львом.

– Рассказывай всё как есть.

– Изволь. Он говорит: «Что за мать может бросить своих детей, из которых один за тебя даже умер?» – «Потому и иду, чтоб смертей среди них больше не было», – говоришь ему ты. Он говорит, это потому что ты просто не можешь преодолеть свой вкус к крови; оттого даже сейчас ты иногда ускользаешь по ночам, чтоб сразиться на донге. Это тебя шокирует, ведь ты думала, что никто не знает. Ты ему говоришь, что не устраивала никакой возни под дверями Аеси и даже не напрашивалась, чтобы тебя привозили в этот гребаный город. «Именно ты вернул меня сюда силком», – такие вот слова. Затем ты говоришь, что если бы он был настоящим мужиком, а не половиной от него, то лучше бы встал на защиту своих детей, а не нападал на женщину. Тогда он говорит, что ты права: самым проклятым днем для него был тот, когда он вернул тебя с той горы и прогнал настоящую мать вместо той, что просто вынашивает их и мечет, как зверюга. А ты на это говоришь…

– Хватит.

– Он еще пытался тебя ударить.

– Я сказала, хватит!

– Как скажешь. В общем, дом ты покидаешь в недобрых чувствах и с ядовитыми словами, повисшими между тобой и твоим львом.

Попеле продолжает:

– Чтобы добраться до Юга по суше, даже верхом, потребовалось бы слишком много времени, а путь целиком по морю был бы слишком рискованным, и даже скверная погода здесь еще не самое худшее. Наиболее быстрым и безопасным выглядело путешествие вдоль реки; на юго-запад верхом до Джубы, затем за плату на юг по Нижней Убангте до Долинго, оттуда посуху через безымянный лес, затем через Кровавое Болото к береговой линии, где на лодке можно догрести до Лиша, а из него уже кораблем непосредственно на Юг, к Веме-Виту и Омороро. В общей сложности четыре луны пути до того, как Аеси исполнится десять и два года. Канун двунадесяти.

– В какую луну был день его рождения?

– Мы использовали все сведения, какими только располагали.

– Значит, не знали. А где ты была, когда я продвигалась на юг?

– Неразлучно с тобой, под водами. Мой облик странноват даже для людей, которые повидали странностей.

– Всё время со мной, надо же. Старик сказал, что сангомины нападали на меня дважды. Ты это слышала, но, похоже, ничего не делала. Знаешь, в чем я до сих пор не уверена? То ли ты по своей богородности не можешь пачкаться о людские дела, или же тебе просто нравится смотреть.

– Я… я не из тех, кто может долго находиться на суше. Если вода под землей, земля меня засасывает, и тогда… Да я и не могу. Просто не могу.

– Вернись к истории, Попеле, – говорит Не Вампи.

Большего я сказать не могла. Но вслух заметила, что ты хоть и выходишь налегке, ноша твоя тяжела. Дважды ты от реки отходила – один раз в Миту, к деревеньке такой мелкой и убогой, что на королевских картах и не значится. Ты шла, не останавливаясь, пока не дошла до трех небольших хижин, из которых высыпали ребятишки; четверо из них не замечали, что ступают по воздуху. Их окликнул какой-то мужчина, а ты, завидев его, вздрогнула, словно при виде знакомого. Ты не уходила, пока не осмотрела их поле и красную глинистую горку, на которую там никто не обращает внимания. Не уходила, пока не притянула к себе троих девчушек, чтобы их как следует разглядеть, а они разревелись и стали тебя отталкивать. Но кто я, как не Попеле, чувствующая течение всех рек и даже красных потоков, что струятся под кожей; я быстро поняла, что ты с ними родня.

К первой лодке ты не успела и села во вторую, до Долинго. Оттуда ты должна была верхом отправиться прямо к Кровавому Болоту, но опять сделала остановку. Я за тобой следила, да и любой бы задался вопросом, какие у тебя могут быть дела в этих отсталых пастушеских землях. Не думаю, что твой выбор был намеренным; видимо, это просто был твой последний привал перед бушем. Но ты устроила там настоящий обход, пока в четырех хижинах, срощенных в один дом, не нашла какого-то книгочея, живущего в нагромождении книг и пергаментов, обернутых в козьи шкуры и кожу. Я всё видела. Скромницей тебя не назовешь: ты задрала на себе одежду и принялась разматывать с талии какой-то длиннющий свиток из льна или пергамента, с какими-то рисунками и обозначениями. Всё крутила и крутила, мотала и мотала, пока он не оказался на полу. «Держи это в секрете и береги пуще зеницы ока», – сказала ты, потому что всё это носила на себе как напоминание о своей решимости, хотя и связанной с зависимостью от другой женщины, а сейчас у тебя на руках была своя собственная месть. Книгочей не понял, что здесь к чему, но пообещал хранить всё в целости среди своих залежей книг и свитков, особенно после того, как ты не поскупилась на серебро.

– Расскажи, что произошло после того, как я добралась до Омороро.

– Икеде! – обращается Попеле к гриоту, который торопливо разворачивает один свиток, за ним другой, а затем еще пять.

– Это всё мое жизнеописание? – спрашиваю я с некоторым удивлением. Что и говорить, подобное впечатляет.

Гриот продолжает повествование:

День третий. Мы плывем при хорошем ветре, но на знамения небо глухо. Вот мы, в открытом море, на прогнившем корабле, держащем путь к самому большому владению Южного Королевства. К землям под властью Короля, еще не пораженного безумием, но с судьбой предрешенной как у птицы, что, погибнув в полете, вскоре должна упасть с неба. Миновали две ночи, впереди еще семь, включая ту, что грядет. Люди на корабле склонны принимать меня за мужчину, а значит, надо этому соответствовать. Квартирмейстер сказал команде, когда я припозднилась, что на судне недостает одного человека, который уже заплатил за свой проезд; господина с неотложным делом в Омороро.

Каждое утро я просыпаюсь, мокрая не то от росы, не то от морских брызг, и отправляюсь на завтрак до того, как поднимется тот бугай из команды, что обитает на носу и имеет гадкую привычку расшвыривать со своего пути всех встречных. Как раз вчера перед ужином, когда он меня пихнул на пути к камбузу, я сказала, что в следующий раз обломаю ему руки, на что он захихикал гиеной. Повар дает поесть на рассвете и закате, хотя, честно говоря, между первым и вторым приемом пищи нет никакой разницы. Утром и вечером еда на вкус – голимые помои, которые он зачерпывает даже не из котла, а будто из вонючего трюма.

Капитан, когда я захожу к нему оплатить проезд, вначале меня въедливо оглядывает, лишь затем изучает и пробует на зуб монету, бурча себе под нос. Ветерок доносит его нашептывание, что вид у меня, мол, слишком бросовый, чтобы сбыть меня по цене хорошего раба, а потому проще оставить меня на палубе, ибо «какую деньгу выручишь, торгуя доходягами вроде этого»? А судя по личине, я могу быть каким-нибудь фокусником или заклинателем, который, не ровен час, как бы не навел на корабль порчу.

По виду он вылитый капитан из диких морских рассказов. Глядя, как он неотрывно на меня таращится, я вынуждена отвечать тем же. Другой бы на его месте отвернулся, по негласному правилу двух собеседников: ты смотришь на меня при разговоре, но затем отводишь взгляд, давая и мне свободно на тебя посмотреть. Однако этот буравит взглядом, как ястреб добычу, отводить глаз и не думая; а глаза на широком темном лице так и горят красноватыми угольками. Крашенная хной борода рыжая, как у северного монаха, кудри буйные, как у ходока из-за Песчаного моря, и туника примерно такая же – в желто-красную полосу, закрывает грудь как жилет и доходит до колен. Штанов на нем нет – он просто не видит нужды в опрятности перед такими, как я.

– Плавание составит десять дней; девять, если боги будут милостивы, – говорит он, хотя я и не спрашиваю. – Триста шестьдесят пять миль вокруг рога, затем еще шестьсот, прежде чем дойдем до Омороро. Это тебе понятно?

– Ты думаешь, я родом из буша?

– Чую по запаху. Хотя мне без разницы, пахнешь ты не хуже, чем всё остальное под палубой. Ничего постыдного нет в том, где ты родился и откуда вывалился. На Восток я хожу часто, поэтому с тамошним укладом знаком.

– А я уже давно не видел Восток.

– Давно? Вроде бы с тех пор, как я вижу твою морду, тридцати лет не минуло. Ты монах?

– Бинтуин.

Капитан покачивает головой, как будто с чем-то определяясь. Мне любопытно, какой разговор могли бы вести обо мне он, квартирмейстер или даже мальчишка-поваренок. Четыре дня я держусь ото всех подальше, полагая, что чем меньше я на виду, тем реже меня замечают – теперь видно, что это не так. Мое тихушество вызывает у них любопытство слышать больше, а попытки укрываться вынуждают их самих чаще попадаться мне навстречу.

– Бинтуин. Народ, что живет среди песчаных волн, но никогда не видит моря? Странный ты, однако. Что может быть в Омороро для такого, как ты?

– Торговля.

– Это для тебя-то, который из буша? У бинтуинов нет ничего, хоть отдаленно нужного кому-то в Омороро, да и из поклажи у тебя единственно этот вот мешок.

– Я мог бы тебе солгать или не говорить ничего, – отвечаю я.

Капитан развязно смеется:

– Кое-кто из моей команды думает, что ты…

– Кто же?

– Я могу тебе солгать или не сказать ничего, – говорит он и равнодушным жестом отсылает меня прочь. Я киваю и пячусь из двери, не сводя с капитана глаз, хотя таращиться на меня он уже перестал.

День пятый. Я такой же мужчина, как и все остальные на борту, за исключением одного, у которого есть жена. Эту жену я вижу всего один раз, и то она прячет свою маленькую головку в большущем геле, которое ей приходится придерживать, иначе ветер сдует его в море. Вскоре после этого ее муж – вождь, непомерно тучный для своего молодого возраста, – запирает ее в каюте, как будто она не более чем вещь, которую надлежит таким образом беречь. Я же держусь наравне с моряками – сплю под навесом на корме, шугаю крыс, отгоняю от поваренка пьяного квартирмейстера, рыщущего по палубе с намерением его отыметь; креплю парус, когда капитан орет «крепи парус!», выпрастываю из ведер дерьмо, когда капитан орет «дерьмо за борт!», тру палубу, когда капитан орет «три палубу!», и шевелюсь, когда капитан орет «шевелись!», хотя за свой проезд я отдала тугой мешочек серебра.

Чтобы быть мужчиной, действуешь как мужчина. Овладей чем-то одним – и можешь потерпеть неудачу во всем остальном, потому что быть мужчиной – значит терпеть неудачу во всем остальном, кроме этого. В этом суть. Поступки всех мужчин на свете исконно сводятся к одному – занять место; не важно, кто ты – жрец, король, охотник или нищий. Независимо от того, жив мужчина или мертв, занять – больше, чем ему нужно, и больше, чем он будет использовать.

– Ну, это можно опустить, – говорит Икеде.

– Нет, я хочу это слышать, – говорю я.

Мужчина сидит на маленьком табурете, но раздувается шире буйвола. А посмотрите, как он разваливается в грязи, моется в реке или подпирает собою дерево, как раскорячивается, чтобы помочиться, или рассаживается посрать. Как широко размахивает руками и ставит ноги при ходьбе! Он зовет вас голосом, достигающим вершины холма, даже если его собеседник находится на расстоянии шепота. Отметьте, как он колупается в носу, скребет себе яйца или чешет задницу, а затем эти же пальцы сует в кашу, не задумываясь, потому что раздумья подобны страху, а страх – он для женщин. Так и я уподобляюсь мужчинам, расставляя при сидении ноги так, будто левая нога у меня в ссоре с правой, а хожу так, как топают слоны. Я хватаюсь за борта, словно собираясь их оседлать, или за снасти, словно собираясь сигануть по ним как обезьяна. Я даже не хмурюсь, когда кто-нибудь рядом пердит или бросает ведро с дерьмом не в ту сторону, или шутит, что жена под палубой похожа на одну из бабенок с Востока, которым к десяти и двум годам подрезают ку. Быть мужчиной так сложно и легко! Слишком легко плеваться, храпеть и пердеть, но слишком трудно запоминать. А как нелепо растопыриваться в позе, просящей пинка!

А этот корабль – крупнее, чем обычные доу, потому что это торговое судно, тем более когда идет с недогрузом.

А команда – за капитаном здесь шел квартирмейстер, который одевался более по-восточному и выглядел тоже соответственно. Моложе, выше и светлее, с более высокими скулами и прямым носом; в тюрбане, который он не снимал; один день в синей джалабии[39]39
  Джалабия – длинная мужская туника народов Востока.


[Закрыть], а на следующий – в черной, с неизменно черными шароварами. Через плечо у него висела сабля, которой он постукивал всякий раз, когда ловил на себе мой взгляд. Здоровяк-повар прятал свое пузо под распашистой агбадой, а поваренок таскал кожушок, перехваченный на поясе веревкой. Юный растрепа с растерянной улыбкой и вечно напуганным взглядом, словно готовый в любой момент дать стрекача, что, собственно, и происходило каждую ночь, за исключением разве тех, когда у квартирмейстера с перепою уже не стоял хрен. Был еще лекарь; тот походил на повара, только в волосах торчали два пера, а обернут он был в четыре гепардовые шкуры, опоясанные кушаком, куда был заткнут ятаган, – спрашивается, зачем ятаган лекарю? Пару раз он выныривал наверх глотнуть воздуха, но затем, видимо, решил, что внизу воздух целительней, и наверху больше не объявлялся.

Что до остальных, то их было то ли десять, то ли девять – все похожие друг на друга, одни босые и в белых штанах, которые они для удобства закатывали, другие тоже босые и в белых юбках, а иногда и без них; все без рубах. А в жаркий день и те и другие без штанов.

Ну и наконец кормчий – последний, кого я видела перед отходом ко сну, и первый, кого заставала по пробуждении; ночью он стоял на носу, а днем на корме. Судя по говору, родом он был из Малакала, хотя чекия на голове из земель, что над Песчаным морем. Не старый, с лицом гладким, как у юноши, и почти без волос, даже на бровях – но и не молодой, судя по мрачно-серьезному взгляду многое повидавшего. Кроме капитана, он был единственным, с кем я не прочь была перемолвиться, отчего и последовала за ним на нижнюю палубу. Свою дверь он открыл как раз в тот момент, когда я подняла руку, чтобы постучать.

– Магия или судьба? – спрашивает он с улыбкой.

Здесь горят восковые свечи, а еще два светильника с рыбьим жиром. Помещение во всю ширину от борта до борта; должно быть, самое большое на корабле. То, что кормчий здесь один, без капитана, подтверждает все мои догадки о редкостной мудрости этого человека. Комната наполнена таким количеством бумаг, карт и свитков, а еще башен из книг, которые того гляди рухнут, что кажется на корабле одновременно самой укромной.

Еще двоих жильцов я обнаруживаю только тогда, когда они начинают летать вокруг, изучая мое лицо и глаза; один даже приземляется мне на плечо, но тут же снова взлетает. У того, что глазеет, синяя кожица и синие же крылья с отметинами, похожими на руны, а тот, что слетает с плеча, жемчужный и с зелеными крыльями. Оба размером с мое предплечье.

– Ух ты! Как это вы кормите юмбо на море?

– А вот, полюбуйся. Без личинок, сверчков и саранчи приходится довольствоваться личинками червей, коих на корабельном камбузе предостаточно.

Юмбо, обе женского пола, смотрят на него так, словно их сейчас вырвет. Крылышками они машут так быстро, что походят на танцующие в воздухе шары света.

– Да нет, вру. Они просто тырят мою рыбу. Одна рыбина весит больше, чем они, вместе взятые. Никто даже не предупреждал меня о такой их прожорливости.

– Понятно. Стало быть, невольницы?

Кормчий громко смеется, а крылатые создания возмущенно шипят.

– Ах если бы. Жёнки.

Он чувствует, что у меня к нему уйма вопросов, и смотрит так, словно готовится на них ответить.

– Какой, интересно, прок от четверти астролябии? – спрашиваю я, указывая глазами на прибор, и теперь уже он смотрит так, будто у него есть вопросы.

– Похвальная наблюдательность, – кивает он, беря устройство в руки. – Замечено верно, но с некоторыми оговорками. Это устройство называют также квадрантом. Он более полезен. Над здешними водами нет Полярной звезды, по которой можно ночами отслеживать путь, поэтому днем мы должны следовать по солнцу. Признаться, удивлен твоими познаниями в этих материях.

– Исходящих от бинтуина?

Смех кормчего красноречиво говорит: «Не держи меня за дурака».

– Тебе повезло, что наш квартирмейстер падок только на дырки привязанных к ним мальчиков.

Он проходит мимо меня и берет какую-то карту. Юмбо ухватывают ее за оба конца и растягивают на единственно свободном месте на стене. Кормчий прикрепляет карту гвоздями и начинает водить по ней пальцем от земли к земле.

– Смотри сюда. Ты думаешь, почему мне на этом корабле платят больше всех, кроме капитана? На восток или запад может ходить любой кормчий: всё, что для этого нужно, это деревяшка да кусок веревки. А вот с юга на север и обратно? Правильно, лишь немногие. Большинство мореходов, даже хороших, просто идут по солнцу или от него, а в остальном наугад, что плохо и для корабля и для команды. Девятидневное плавание на девятой неделе перерастает в мятеж.

– Ты мне это говоришь, потому что…

– Не держи меня за дурака. Я хочу знать, почему этого не видят другие.

– Чтобы быть мужчиной, нужно не так уж много.

– А мужчинам об этом известно?

Он смотрит на меня так, словно это игра, в которую он не играет, но ему любопытно взглянуть, кто же в ней одерживает верх. Впервые за всё время на корабле я снимаю со своего лица куфию[40]40
  Куфия – мужской головной платок, популярный в арабских странах.


[Закрыть]. Кормчий поднимает бровь и улыбается, своей лукавинкой говоря, что я выгляжу лучше, чем он предполагал. Давненько мне не приходилось отмечать, как мужчина оценивает мою внешность.

– Как скоро тебе нужно добраться до Омороро?

– Капитан говорил, путешествие займет девять дней.

– Вот как? Капитан объявил себя кормчим?

– Тогда сколько?

– Зависит от того, когда эта борода снова начнет ко мне прислушиваться. Пока он этого не делает. Но ты – я ведь уже говорил, что вчитываюсь в явления и вижу то, чего не желает показывать небо. Например, что на тебе сейчас оружие. Ты, должно быть, знаешь, что каджала[41]41
  Каджал – традиционная тушьподводка для глаз, используется на Ближнем Востоке и в Африке.


[Закрыть] тоже имеет свой запах, но надеешься, что здесь это никому невдомек. Мне уже заранее жаль того, кого ты разыскиваешь.

Он усаживается, довольный тем, что мне высказал.

Кормчий делает многое, но более всего он высматривает. Что бы ни случилось на море по воле неба, волн и ветров или от действий людей, он всё это чует заблаговременно.