Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

– Люди научили меня женским делам, для которых не обязательно иметь большую грудь.

Протянув руку, она проталкивает ее через доспех и ухватывает его за причиндал, вначале сильно, а затем с медленной, вкрадчивой нежностью.

– Я не могу пойти с ними, Кеме. Я не пойду. Не пойду. Не заставляй меня идти.

– Это вне моих рук…

– Я не пойду, ты слышишь? Возьми меня, увези, спрячь, мне всё равно куда и как. Ну хочешь, продай меня? Продай меня хорошему человеку, отдай своему отцу или брату, или кому там еще. Я не могу туда отправиться, не могу, Кеме. Не могу, не могу…

Кеме отводит ее руку от своего паха.

– Твоя госпожа как-то сказала мне, что в публичный дом тебе уже поздно.

В Соголон замирает всё, в том числе и мысли.

– Сказала это однажды утром, когда подумала, что ты мне нравишься. Так что соберись и найди ту девочку, что исчезла. Она, должно быть, где-то рядом…

Пронзительный порыв ветра откуда-то из-за спины сгибает молодое деревце, срывает лепестки на цветах, подхватывает Кеме и кружит вверх тормашками, подняв прямо над пятачком.

– Соголон! – вопит Кеме. – Соголон!

При этом он не падает, а по-прежнему с криками кружится в воздухе, вопя, чтобы она ему помогла. Соголон пытается как может, хотя не знает как; знает только, что она здесь чем-то причастна. Несколько мгновений она просто за ним наблюдает, чувствуя, как мечется ум, а вместе с тем кружится и Кеме, а по мере успокоения убавляется и его скорость. Он по-прежнему орет; как бы кто-нибудь не прибежал на шум. Соголон думается о легком ветерке, что увещевает его вернуться на землю, и постепенно это в самом деле происходит: Кеме возвращается обратно. Приземлившись, он пошатывается, судорожно кашляет и едва не падает. Соголон дотрагивается до его плеча.

– Не трогай меня, ведьма! – злобно рычит он, и она отдергивает руку, поворачивается и бежит.

Позже, ближе к ночи, она обнаруживает его подарок у себя на подоконнике, всё так же завернутый в тонкую ткань. Кинжал оказывается обыкновенным куском дерева, похожим на палочку. Кляня Кеме за обман, она хватает эту штуку, думая запустить ее в стену, и тут наружу вырывается острое и блесткое лезвие – настолько внезапно, что Соголон роняет клинок и вздрагивает от стука. Она поднимает его и медленно оглядывает лезвие, такое блестящее, что видно свое отражение. Ручка твердая, как слоновая кость, но с боков заточена так, что удобно лежит в ладони. Соголон осматривает ручку, крутит ее в пальцах и прикасается к навершию. Лезвие исчезает внутри так быстро, что она снова роняет вещицу. Затем она попеременно прикладывает ее к волосам, локтям, шее. Нет, не скрыть. Она дотрагивается до кинжала, и темноту вновь пронзает острие, посверкивая, словно осколок зеркала.

Наутро Эмини и Соголон просыпаются, несколько удивленные тем, что ночь прошла без метаний и удалось даже выспаться. Эмини говорит, что для нее это знак наступления благодати, Соголон же воспринимает это как предупреждение, только насчет чего – неизвестно. Подаренный кинжал она оторванной полоской простыни приматывает к руке. Караван выходит на рассвете. Перед выездом Эмини желчно усмехается, завидев две жалкие повозки с деревянными коробами под холщовой крышей. Все остальные должны ехать верхом на ослах, мулах и лошадях. Эмини зычно требует двух лошадей, для себя и для Соголон.

– Ты когда-нибудь сидела на лошади? – спрашивает она, но не успевает Соголон ответить, как та мужичка, что взывала насчет покорности – голос не спутаешь, – криком велит, чтобы они усаживались в переднюю колымагу. Соголон думает подчиниться, но Эмини упорствует, крича, что не собирается лежать там, где валялись простолюдины со своими вшами, блохами и клопами. Мужичка, которая сейчас собиралась сесть верхом, угрожающе направляется к ним двоим. Подойдя, она замахивается для удара, но вперед выпрыгивает Соголон и получает оплеуху, предназначенную Сестре Короля. Соголон самой непонятно, зачем она так сделала. Мужичка тоже смотрит в недоумении, после чего указывает, чтобы они обе лезли в колымагу.

– Зачем ты приняла мою пощечину? – спрашивает Эмини.

– Не знаю.

Внутри колымаги всё белое, даже руны, что нанесены по всему покрытию. Стоять здесь сложно даже внаклонку, даже женщинам. Две овчины с подушками и горшок с нехорошим запахом – вот и всё, что находится внутри повозки. И всё это на странствие длиной, как она слышала, в четверть луны, если двигаться в таком темпе. Через отодвинутую занавеску спереди видны семеро всадников, точнее всадниц. Это первые «божественные сестры», которых Соголон видит с оружием – при мечах, кинжалах и копьях. Наезд на кочку бросает их обеих вперед, сбивая с ног. Лучше лежать, не вставая. Начинается спуск с холма. Достаточно одного взгляда на Эмини, чтобы понять: позади остались последние ворота.

Но уже вскоре по колымаге разливается чудовищная вонь и не каким-нибудь очагом, мимо которого проехали и она развеялась, а стойкая, густая и такая неотвязная, что Соголон думает приподнять холщовую полу кибитки.

– Не вздумай! – мрачно говорит ей Эмини.

Колымага виляет так резко, что бросает их вплотную друг к дружке. Соголон дрожащей рукой опускает полу и перебирается на другую сторону, где заглядывает в щель. Эмини медленно качает головой и смотрит вниз, в деревянный пол. По эту сторону тоже ничего, кроме мертвых мужчин и женщин – неоглядная черная вереница, так же безнадежно уходящая вдаль в оба конца. Нагие женщины, одетые в собственную кровь; мужчины, на плоти которых жируют личинки, мухи и вороны; женщины и мужчины, тающие под солнцем и смердящие на ветру гнилью. Где-то здесь и Алайя. У некоторых колья торчат из груди, у других пронзают шею сбоку; у одного или двух кол пронзает макушку, но у большинства он прорывается через рот, и вид у них такой, будто их выташнивает чем-то большим и мерзким. Колья, вонзенные через ку или заднее отверстие, или место, где отверстия не предусмотрено, но его образует кол. Еще несколько тел – и она, кажется, видит его, Алайю. Все они будто парят на подвесе или присели, словно застигнутые в сидячей позе, а некоторые покачиваются на ветру. У одних глаза скорбно закрыты, у других пугающе пучатся, а третьи окаменело смотрят и смотрят вдаль.

– Ведьмы, – роняет шепотом Эмини.

– Люди, ошельмованные в ведовстве, – отвечает Соголон.

– Что значит «ошельмованные»? Кем? – спрашивает Эмини.

– Всеми вами. Все вы – это и есть «они». Всё, что недоступно вашему пониманию, вы называете ведовством, а всех, кого не можете понять, называете «ведьмами» и «ведьмаками». При виде рыбы, плывущей против течения, сразу кричите, что это дело рук ведьмы.

– Гляньте на нее, едет черт знает куда, а сама думает, что лучше нас.

– Вы единственная во всем этом балагане, которая всё еще так думает.

– Итак, двое сволочей отнимают у меня право первородства, а я должна им за это ручкой помахать? Ну уж нет! Слышишь меня? Ни за что!

– А теперь впору глянуть на вас: ишь как развоевались.

Эмини смеется.

– Что здесь смешного?

– Да ты. Я просто запрыгиваю в твою шкурку и слушаю, как ты позволяешь себе со мной всякие вольности. Как это, должно быть, возвышает тебя в собственных глазенках: вот так, на равных, разглагольствовать с особой королевской крови.

– Ничего я не разглагольствую и ничего королевского перед собой не вижу.

– Значит ты такая же, как они.

– Нет, это вы – как они. Только такие, как вы, и поступают эдаким образом с себе подобными.

– Даже после всего этого ты не видишь разницы между мной и моим братом.

Соголон отворачивается и смотрит на окошко, без попытки выглянуть наружу и не видя, как вьется эта дорога.

Итак, Манта, в семи днях пути на запад от Фасиси. Для всех, кто не из королевства, или для тех, кто никогда о нем не слышал, Манта – просто гора. Высокая и могучая, со скальными отростками и поросшая чахлым кустарником, как подобает горе. Нужно подступить достаточно близко, чтобы разглядеть там ступени и окна, зубчатые стены и бойницы для стрел, но если подойти так близко, то будет уже поздно. Залы и покои, комнаты и ванны – всё высечено в толще горной породы, причем высечено вместе с горой, чтобы смотрелось так, будто это дело рук богов. К самой высокой башне, великолепной смотровой площадке на вершине горы, добраться нельзя ни по тропе, ни по ступеням или лестнице. Говорят, что еще задолго до Дома Акумов Манта была крепостью, откуда защитники могли видеть приближающегося врага, не подозревающего, что за ним наблюдают. Но было это свыше семисот лет назад, а потому никто не знает, где здесь заканчиваются слухи, уступая место письменным памятникам. Так говорит Сестра Короля, которая также рассказывает, что каждый король из Дома Неху, правившего до ее Дома Акумов, отправлял в крепость свою старую жену, как только женился на новой.

– Но теперь, похоже, гора захвачена этим самым Сестринством.

– Сестринством? – удивляется Соголон. – Так они все женщины?

– Все, кроме разведчика и возницы этой колымаги.

– Вы не первая женщина из Дома Акумов, которую туда направляют?

– Не знаю, – отвечает Эмини, но вопрос, возможно, излишний. Быть не может, чтобы Дом такого коварства и злобы за все годы ни разу не отправлял на произвол судьбы еще кого-нибудь из своих женщин. Вкрадчивым движением Соголон потирает себе левую руку до локтя и вниз, а затем выше, до подвязки, где спрятан кинжал Кеме.

Каждый день перед наступлением сумерек одна из белых женщин подходит к деревянному желобу спереди колымаги и сует туда тыкву с горячим джолофом[26]26
  Джолоф – западноафриканское блюдо из риса.


[Закрыть]. Соголон неизменно удивляет, что пища подогрета: не было случая, чтобы эти люди в дороге спешивались и разводили костер. А вот пресность еды – посолить или поперчить ее этим монашкам, видимо, грех – удивления, увы, не вызывает.

– Кинуть щепотку специй в еду этих баб, и ку у них дружно воспламенятся прямо на спинах их ослов, – говорит Эмини.

Соголон смеется, хотя лицо у Эмини каменно серьезное. Она заливается до тех пор, пока смех не разбирает и Сестру Короля, понявшую наконец забавность собственных слов. Рис с утра, рис на ночь, тыква назавтра, чтобы высрать тот давешний рис – с такой еды аппетит не разгуляется, а потому и садиться на корточки не манит. Выделений так мало, что однажды вечером караван наконец останавливается для досмотра, чем там те две строптивки занимаются.

– Достойно ли благовоспитанной даме употреблять такие слова? – отвечает Эмини на вопрос «белой сестры», почему ни одна из них не оставляет за собой в горшке вонючих змеек. Обеих пленниц отводят к кустам высотой в человеческий рост и велят сесть на корточки, пока не проходит достаточно времени; после этого их снова запихивают в колымагу.

– Говорят, одним из ваших любовников был воитель Олу, – говорит Соголон, после того как они возвращаются.

– Говорят, в мою ку одновременно тыкался десяток солдат Красного воинства; и что, этому тоже можно верить?

– С тем исключением, что он действительно жил ради истины.

– Что бы ни говорили при дворе, я знаю имя каждого, кто мог стать отцом моего сына. И ни один из них не называл имя того Олу.

– Я знаю.

– Знаешь что?

– Знаю, что между вами ничего не было. А также почему его нет в вашей памяти.

– Забыть – это то, что я делаю с именем отца моей матери. Но никакой воитель Олу действительно никому не известен.

– Он вырезал его из вашей памяти.

– Кто «он»?

– Аеси.

– Вот как. Значит, Аеси вонзился мне в голову и выпилил память? Но где ж тогда шрам, где кровь? Почему именно это воспоминание, а не какое другое?

– Другие, вероятно, тоже.

– Это не его приемы.

– Но вы согласны, что они у него есть.

– Я согласна, что всегда его недолюбливала, и знаю, что он стоит за всем этим. Но единственно, во что он погружен, – это политика.

– Баса Балло, десять и четвертый день, восемь лун назад. Он тогда явился к моей госпоже, задавал ей вопросы. Это был последний раз, когда она вспоминала про Йелезу – женщину, что в свое время отлучила ее от двора.

– Йелеза? Кто это?

– Ваша тетя.

– Я… Вид у тебя такой, что можно и впрямь поверить.

– Мне не важно, верите вы или нет.

– Тогда зачем ты всё это говоришь?

– В тот день я впервые встретила этого Аеси. А вот скажите, когда его впервые увидели вы?

– Что? Аеси я знаю еще смолоду.

– Но когда? Когда вы его узнали?

– Говорю же: когда была молода.

– Вы помните себя молодой? Первый подарок, который дарил вам отец? Или когда умерла ваша бабушка? Откуда у вас этот рваный шрам под подбородком? Вот так же и скажите, когда вы впервые увидели Аеси.

Эмини смотрит на Соголон, явно желая свернуть этот разговор на что-то менее утомительное. Она смотрит в холщовый потолок, потирает себе колени, чешет голову и хмурит брови.

– Он всегда там был, при дворе.

– Но в самый первый раз? Хорошо – во второй? Или скажем, пять лет назад? Любое воспоминание, каким бы мелким оно ни казалось. Ну? Вот видите – вы ничего не помните. Не помните, потому что он это у вас забрал и отнимает это у всех.

– Просто безумие какое-то.

– Безумие потому, что я всего лишь девчонка из буша и мне веры нет, а он сведущ в математике, естественных науках и восседает по правую руку от короля. А вы все никак не можете восстановить память. К вам ничего не приходит.

– Не понимаю.

– У всего есть свое начало и конец. У всех, кроме него. А вы теперь уже все позабыли и сестру вашего отца, и мужчину, который на ней женился.

– А что с ними случилось?

– Их умыкнул он.

– Каким таким образом?

– Не знаю.

– И как получилось, что ты единственная, кому это известно?

– Я наверняка не одна.

– Исчезающие тетушки, а также их…

– Кто одержал победу при Борну?

– Мы, кто же еще. Песню об этом поет каждый ребенок, как только научается петь.

– А кто там был военачальник? Кто удостоился благосклонности короля за эту победу?

– Так король Фасиси ее и одержал. Не забывай, что я сама там была. Лично видела дорогу триумфа, выложенную серебром и золотом. Видела, как каждый мужчина получил по плащу, а каждая женщина по мерке золота и соли.

– А вы всё еще не можете назвать, какой военачальник…

– Я же говорю: ту чертову войну выиграл мой отец!

– Я не про войну, а про битву.

– Глупая девчонка! Как, именем богов, ты могла знать?

– Да от вас же. Вы всё время рассказывали о своем отце, чтобы все знали, что Кваш Моки на него совсем не похож. Что ваш отец выигрывает войны, потому что умеет быть разом где угодно и доверять своим командирам по всему королевству. «Хорошая армия из людей и лучшая из голубей – вот всё, что нужно для одержания победы» – так он, по вашему мнению, говорил. Вот почему он мог сражаться в Миту и выигрывать войну в Омороро. Вы сами говорили это женщинам, которых раньше считали своими подругами; я же для вас была всего лишь залетной навозной мухой. Но я все это помню.

– А вот я не помню никакого, язви его, Олу.

– Дело не в том, что вы не помните никакого Олу. Вам еще и нет до этого дела.

Эмини смеется.

– И в этом тоже вина Аеси? Может, мне обвинить его и в том, что я равнодушна к джолофу? Все эти разговоры меня утомляют, – говорит она сквозь зевок.

– Я уж и сама порядком утомилась, – вздыхает Соголон.

Колымаги поднимаются на покатый холм и тащатся через густой кустарник, в котором мало что видно, а затем спускаются в какой-то безвестный дол. Мягко тарабанит дождь, успокаивая, несмотря на то что вода проникает через холстину. Снаружи на небольшом отдалении кочуют обезьяны, хмурясь будто в предвкушении обмана. Соголон отодвигается от окна. Эта часть леса так густо подернута темной листвой и серым туманом, что у настроения вечерний оттенок, хотя сейчас полдень.

Колымага останавливается. Эмини и Соголон тревожно переглядываются, не понимая, что происходит. Обе подскакивают, когда в задней части короба раздается треск. Оказывается, там есть потайная дверца, которая при открывании сбивает на сторону занавески, служащие ей ширмой. Входит «божественная сестра» с головой, закутанной так плотно, что не разглядеть лица, хотя и нос и рот открыты.

– Сегодня вы моетесь, – колючим голосом объявляет она.

Для Соголон это мытье исключено. Для начала им придется ее убить. «Если при тебе найдут этот кинжал, в живых тебя точно не оставят», – звучит голос, похожий на ее. Она молчит, замерев. Не двигается и Эмини.

– Сегодня вы моетесь! – настойчиво повторяет «божественная» и ударяет посохом по полу. В ответ все то же напряженное молчание. «Божественная» взмахивает своим посохом, намекая, что может пустить его в ход. Насилие этим бестиям явно по нраву; видно, что их к нему так и тянет. Соголон потирает повязку вокруг своей руки, незаметно высвобождая спрятанный под одеждой кинжал.

– Не заставляйте меня повторять слова трижды, – говорит сестра.

Соголон чуть надавливает на повязку. Эмини нехотя поднимается.

– Ай-ай-ай, – качает она головой. – Я-то думала, что сестры здесь все чисты.

– Чистых среди людей не бывает, но мы стремимся к чистоте божественной, подобно богиням, не запятнанным ни чьими прикосновениями. Чистота снаружи у нас в такой же чести, как и чистота внутри.

– Ах вон оно что. Значит, женская лунная кровь у кого-то считается чистой?

Лицо тетки вытягивается, будто она отведала чего-то гнилостного.

– У меня сейчас лунная кровь, из-за которой я ощущаю себя нечистой, и если ты ко мне притронешься, то тоже ею станешь. Может, ты осквернила себя, даже просто войдя в эту кибитку. Сколько теперь времени нужно, чтобы ты очистилась после того, как запятнала себя? Три луны? Пять?

Сестра молчит. Вид у нее такой, будто она вот-вот шмякнет себя посохом по харе. Недолго думая, она пятится и исчезает, красноречиво хлопнув напоследок дверью.

– Вот так, – вздыхает Эмини. – На пути к монашеству – и так бессовестно лгу. Ну какая из меня сестра? – Соголон всё так и стоит в напряженном оцепенении, пальцами удерживая кинжал внизу рукава.

Путь через долинный лес уныло тянется из рассвета в закат. Всё это время Эмини хоть бы раз выглянула в окно – сидит как осовелая. А Соголон разбирается с гневливой мешаниной у себя в голове. Ну как так можно – двигаться к конечному пристанищу, ничего не желая знать о пути, которым едешь? Сестра Короля даже не хочет видеть всего того, чем ей предстоит поступиться, но это как раз то, с чем не думает расставаться Соголон. На плывущую мимо картину леса она смотрит, сознавая, что эти люди, пожалуй, будут принуждать ее к тому, чтобы она придушила в себе горечь. Но этому не бывать, даже если ей придется притворяться.

Горечь жжет у основания горла, перекатываясь порой в голову словно лесной пожар. Именно она, эта самая горесть, дает ей понять, что она всё еще там, где есть, и кто-то к этому причастен. Ее мать, братья, мисс Азора; мужик, которого она не сумела опоить, и он ее всю изодрал; госпожа Комвоно и ее муженек с неистовым хером – происшествие, которое в итоге привело ее к принцессе, этой королевской стерве; эти бабы в белом и их мерзкие скребущие лапищи; духи земли и духи рек, боги земли и боги моря; даже владыки неба и потустороннего мира. Все они. Пусть на нее обрушится хоть молния, хоть гром за это богохульство – ей всё равно. Горечь – это новая кровь, наверное, зеленая, что струится вверх по ногам и выпрямляет спину. Горечь заставляет Соголон держаться за себя, даже когда белые бабы пытаются ее у нее отнять. Пускай уж лучше изымают ее у Сестры Короля. Чем ближе к Манте, тем она больше, похоже, желает, чтобы всё это поскорей закончилось.

– Кого ты терзаешь в своих снах? – доносится голос Эмини.

Соголон встряхивается, хотя готова присягнуть, что сна у нее не было ни в одном глазу.

– А?

– У тебя такое лицо, будто ты хочешь запереть кого-то в хижине и ее поджечь.

– Я не спала.

– Кто б сомневался.

Дернувшись, приходит в движение колымага. Когда останавливались, Соголон не помнит. Может, она и в самом деле пребывала в каком-то сне? А ее лицо, получается, выказывает немало из того, что не говорит ее рот. Сестра Короля снова чешет себе в подреберье, что Соголон замечает только сейчас. Вначале ей смутно думается, что это, видимо, из-за долгого немытья, ведь принцессе для этого нужны слуги. Как это, наверное, сложно: ходить немытой только из-за того, что тебя некому помыть. Но мысль обостряется с пониманием, что и она тоже мылась невесть когда, а те бабы, что ее скребли, между ней и водой ставили барьер из своей злобы.

Эмини почесывает себя во второй раз.

– Что-то на горы непохоже, – говорит она. – Сколько ни едем, а прохладней не становится.

– Мы всё еще в этом буше, – говорит Соголон и отдергивает занавеску. – Остановимся, как видно, только уже в Манте.

– Вот и хорошо. А я пока тебе кое-что покажу, – говорит Эмини и, заговорщицки оглядевшись – хотя кто их здесь видит? – снимает с себя свою тогу. А за ней нижнюю рубашку, а затем разматывает длинный и причудливый наворот из ткани, обмотанный у нее вокруг груди и живота – слой за слоем, круг за кругом. Вот те раз, что эта женщина собирается показать? Сестра Короля стоит прямо, ее плечи и грудь свободны, а то, что навернуто вокруг, напоминает папирус, точнее, длиннющий свиток из чего-то, похожего на простыню. Обучаясь грамоте с воителем Олу, Соголон повидала множество всяких свитков и бумаг, но такой ее разновидности еще не встречала. Должно быть, это бумага или ткань какой-то особой выделки, для высочайшего семейства Акумов. Эмини снова проверяет окошки.

– Иди сюда, взгляни, – подзывает она Соголон, расстелив рулон по полу.

Соголон заинтригована. Что это, математика или естественные науки? Впрочем, она ни в том ни в другом не сильна. Здесь в начале свитка какие-то числа и знаки, символы и слова, некоторые черным, иные красным, кое-где не более чем быстрым росчерком. Эмини проводит пальцем вдоль свитка.

– Что всё это значит? – тихо спрашивает Соголон.

– Это будущее, – отвечает Эмини зачарованным голосом. – Некое будущее. Мечта. Даже толком не знаю.

– Будущее где?

– Да где угодно.

«Только Фасиси его уже лишен», – так и хочется сказать ей на это. Какая польза Фасиси от всех этих замыслов изгнанницы – да и любой женщины, если на то пошло. Эмини тоже этого не произносит, хотя смысл понятен. Этот город она хранит у себя на поясе. На одном из рисунков деревья высотой чуть ли не до Луны, высокие-превысокие; выше их только сам город и цитадель. На другом изображены дома, залы и дворцы одинаковых плавных изгибов, похожие на бедра лежащих бок о бок женщин. Еще на одном – дороги длиной не меньше чем в день; из них некоторые поднимаются и к небу. Город на дереве и еще один в отдалении, а соединяют их веревки с грузом, повозками и зверями в клетках. Еще на одном рисунке просто веревка в узлах; веревка привязана к дереву и обернута вокруг больших колес, которые соединяются с колесами поменьше, а затем снова с большими, и еще, и еще. С каждым рисунком выявляется что-нибудь новое. Вот дом наверху дома, а тот еще наверху, и так выше облаков, до самого неба.

– Такие высокие, что смутили бы богов, – замечает Соголон.

– Вот. Теперь ты знаешь, зачем они даруют такую мудрость женщине – чтобы никто на них никогда не посмотрел, а если и посмотрел, то не увидел. Я как-то показала это своему отцу, а он только расстроился.

– Почему же?

– «Такое смелое видение никогда не пришло бы Ликуду, – сказал мой отец. – Ликуд ночами спит, но совсем не видит снов».

– Я уверена, он…

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Соголон приподнимает свиток.

– Веревка и колесо. Они действуют как бы вместе, но эта премудрость всё еще от меня ускользает, – говорит Эмини.

– А можно просто и честно?

– Изволь. Кто бы еще явил мне эти сны, кроме богов? Кто еще дал бы мне видеть новую землю, возрастающую из грязи, а затем еще и руки, чтобы изобразить ее? А затем нашептал секрет о веревке; о том, как она может двигать неохватные по огромности вещи; возводить башни, что дотягиваются до небес, и из запруд делать реки еще более мощные, чем водопад Утумби. Двери отпадет нужда открывать, потому что их своим натяжением будут открывать те же веревки. А повозку или короб, пусть хоть с десятью волами, веревка будет сама тянуть вверх, с этажа на этаж, или даже доставлять в город воду. Кто еще, кроме богов, дал бы мне столько ответов лишь затем, чтобы проклясть одним-единственным вопросом? Если веревка тянет всё, то что тянет саму веревку?

– Если боги расскажут еще и это, они станут не нужны.

– Верно. Твоя правда. Послушайте эту богохульницу! – смеется Эмини искристым смехом. – Или, может, мне ниспошлют божественных быков, ведь такая работа непосильна и для сотни рабов – да что там сотни, даже множества на множестве! А мы возьмем и пленим огонь, или, может, воду, или то, что ночью отталкивает от берега море с тем, чтобы дать ему волю днем. Ты когда-нибудь думала о такой силе? Это ж всё равно что целую бурю упрятать в горшок!

– Так, наверное, могут рассуждать только безумные.

– Люди считают, что мир плоский, как лепешка, – а вдруг он округлый, как утроба? В самом деле, безумные разговоры. Это просто видение того, чему суждено когда-то сбыться.

– А вы не иначе как прорицательница?

– Магии третьего глаза? Третий глаз – сомнительное достоинство. Женщина обходится и двумя, а иногда и одним. Если посмотреть, то мы вскармливаем древо, пока оно не разрастется шире озера и не поднимется выше неба, если придать ему магии.

– Вы это про Фасиси?

– Нет. После всего, что случилось, уже нет. Теперь я это понимаю. Фасиси решил ничего не брать, поэтому и давать ему незачем.

– Уж как решите, – отворачивается Соголон. – Солнце между тем светит, и так же выпадают дожди. Никому и дела нет.

– Надо же. Трона лишают меня, а ей, видите ли, горько. Так кому нет дела?

– Мне. Мне нет дела, девушке из термитника. Само собой, свой город вы строите на деревьях, чтобы жить еще выше над остальными, которые внизу.

– Если б я действительно так думала, меня бы не изгнали.

– Вас изгнали за внебрачные связи и умысел посадить на трон бастарда.

– Ты действительно не понимаешь Аеси. Всё еще думаешь, что это связано с каким-то колдовством, ворующим память? Нет. У канцлера есть видение империи, мира, и это видение не имеет ничего общего с тем, что боги шепчут мне или тебе. Да посадите на трон хоть получеловека-полуосла, им всё равно. Можно подумать, это будет первый внебрачный сын на троне. Вот ты, Соголон, найденыш из термитника, достигла аж подножия трона империи Севера. Есть ли такое место, куда ты не сможешь проникнуть?

Эмини улыбается, потому что знает: ответа у девушки нет.

– Моя книга уже написана и закрыта, но твоя? Твоя даже и не книга, – говорит Сестра Короля.

Дорога в Манту – сплошь холмы и долины, а эта новая сыра и прохладна под серым, грузноватым пологом дождя. «Долина дождя». Это можно сказать, даже не выглядывая в окно, потому что последняя долина пахла соляной шахтой – полностью вырытой, всюду только дырья, куда можно приткнуть кибитки. А в этой пахнет дождем, а значит, вода, значит, остановка каравана. «Твоя даже не книга», – сказала ей Сестра Короля, и теперь Соголон задается вопросом, сказала ли она это лишь из-за мысли, что Соголон не умеет читать. Лучше держать это умение в секрете. Так безопасней. Лучше взять и с этим сбежать.

Мысль насчет побега с ней теперь почти неразлучна. Бывает, что Сестра Короля бросает фразу или хотя бы взгляд, позволяющие думать, что подле нее есть место, пусть не вровень, но где-то поблизости, что они вместе женщины. Но бывает и по-другому, когда Эмини, например, что-нибудь роняет – ложку, или заколку, или чего еще – и ждет, чтобы Соголон это подняла. Равенство равенством, но не там, где рядом принцесса.

И вот караван останавливается в этой мокрой долине. Соголон дожидается тихого похрапывания Эмини и жужжания носяры возницы. Дверца за шторками сзади короба заперта снаружи, но какой-то болван проделал на уровне глаз мелкое окошко, ширины которого хватает, чтобы просунуть наружу руку. Теперь Соголон по приступочке спускается на землю, заросшую папоротником, который тут же скрывает ее по колено. Вокруг синий туманный сумрак. Ввысь, в темноту уходят стволы деревьев, перевитые ожерельями дикого винограда.

Маслянистыми пятнами желтеют в отдалении два костра, слабые из-за всей этой сырости. Лошади и мулы привязаны к деревьям, а сестры укрылись под мехами; еще две жмутся в карауле под одним факелом. Надо от них подальше. Колымага пленниц настолько далеко позади, что ее не видно, даже если специально обернуться, а сестры, что сзади, все спят вповалку, проглядывая среди кустарника белыми пятнами. «Вот она, та самая ночь», – звучит голос, похожий на ее. Надо за нее успеть отдалиться от всех этих белых баб. Самая ночь для побега.

«Но куда ей бежать?» – спрашивает еще один голос, похожий на ее.

Этот голос – тот, который ближе, – ей уже знаком; голос, от которого замедляется шаг и утихает сердце, но утихает не от успокоенности, а от страха и смятения. Прямо здесь находится плохое, которое ей известно, а где-то там есть хорошее, которого она не знает, но которое может оказаться еще хуже, чем плохое. «Хуже худшего», – вещает ей голос. Но Соголон он уже становится в тягость, утомляя своим переменчивым, комариным жужжанием в ухе. Известное ей плохое звучит ничем не лучше того, которого она не знает, если это ошейник, в который ее заковывали братья, кидая жить в термитник. Известное плохое – это когда мисс Азора обучает ее быть шлюхой, а затем продает с аукциона первому насильнику. Плохое – это когда госпожа дарит ее как безделушку, а господин вострит на нее свой вздыбившийся яростью хер. Плохое – это лежать раскинув ноги, когда изнутри тебя вспарывает похотливый мужик. Уж лучше сброситься со скалы, переходить вброд речную глубь, нестись верхом по бездорожью. «Не важно, куда ты бежишь, – говорит она тому комариному голосу, что пищит всё слабее, – главное, бежать». Незнание, куда бежать, – вот то, что тормозит многих, оставляя на месте и в неведении, что направление твоего бега даже не столь важно, пока ты бежишь. Незнание того, что лежит впереди, никогда не останавливает тех, кто совершает бегство в темноте. Никому нет дела, куда ты направляешься, детка, – даже тебе самой; так что беги, уноси ноги от них подальше. Оставаться здесь тебе нельзя.

Гляньте, как бежит эта девочка, но бежать ей тяжело. Всё в темноте сливается в ничто, и нет огня, который бы осветил эти деревья, а земля коварна: мягкая и грязная, она засасывает ногу на одном шаге и затем острыми камнями царапает лодыжки на следующем. Куда идти, Соголон не знает, кроме как прочь, – но нет солнца, чтобы отличить восток от запада, а определять путь по звездам, которые к тому же не видны, она не умеет. Сейчас пора новолуния, и вокруг не видно ни зги. Девушка пытается бежать, но грязь вязко цепляется за ноги, не отпуская, пока с силой не потянуть ногу. Папоротники хлещут по икрам, а грубые листья расцарапывают их.