Читать книгу "Лунная Ведьма, Король-Паук"

Дом небольшой, но в нем всегда можно найти местечко, где никто не потревожит. Временами бывает ощущение, что мы где-то вообще в другом доме или комнате, отделенной от остальных, потому что при соитии я безудержно кричу, но ничего вокруг не падает и никто не прибегает. Порой мне кажется, что для него это не более чем забава, потому что над моим телом он не работает, если вначале не поработать над разумом – настолько, что, бывает, еще до темноты мой разум задается мыслями, какую мелочь мне следует углубить, а какую глупость заставить смотреться умной. Бывают дни, когда даже недоумеваешь, зачем он вообще приходил уединяться.

Но обо всем этом я забываю, когда усаживаюсь на него или он плывет на мне. Спустя две луны, когда я говорю, чтобы он сжимал меня крепче и жахал неистовей, он не воспринимает это как приглашение к поединку или желание превзойти себя в нежности касаний, рисовании рун на мне своим языком или колочении меня бедрами. Я держу его снизу за ягодицы и насаживаюсь между ними, заставляя его стонать так же, как и я. Стоны заставляют меня поднять глаза на медный щит в углу, такой блестящий, что я нередко улавливаю в нем себя. Только сейчас в нем отражаюсь не я.

– Боги!

Спрыгнув с Кеме, я хватаю ближайшее, что может сойти за ткань – шкуру зебры, прилипшую к полу. Я пытаюсь за ней укрыться, полагая, что сейчас схлопочу пощечину или вопль, а то и нож в шею. Или увижу, как кинжал пронзает шею Кеме – но он просто раскладывается и закладывает руки за голову, никуда особо не глядя, хотя член у него продолжает дыбиться в темноте. Судя по взгляду, он не прочь, если я снова его оседлаю, ну а если не надумаю, то и так хорошо. При повторном взгляде на щит видение исчезает. Всё это события тех четырех лун, из которых две мы с ним вот так милуемся-щемимся. И вот ко мне в амбар приходит она, жена. Мы с ребятней обмолачиваем сорго уже так долго, что я про нее забываю; сейчас, наверное, будет ругаться, что много зерен остается в колосьях из-за того, что я морочу детей: дескать, помол зерна – увлекательная игра.

– Скоро, совсем скоро тебя начнет подташнивать. Всё, что заходит через твой рот, будет выходить наружу пуще, чем через заднюю дырку. Уловила?

– Что-то нет.

– Ничего. Тошнотики здесь обычное дело. Но если станет хуже, то надо будет наведаться к знахарке, поняла?

– Не возьму в толк, о чем…

– Если тошнотики сильней обычного, то он ох как обрадуется. Тошнотики – это к девочке. Будет девочка.

Йетунде скрывается в доме прежде, чем до меня доходит, что она имела в виду.

«Можно подумать, что за всем этим ты избавляешься от подобных мыслей, – звучит в голове голос, похожий на мой собственный. – Посмотри, как твои руки заняты тремя детьми, которые не твои, но теперь твои, и хлопотами по дому, где как только заканчивается одна, сразу же начинается другая; с каким-то подобием цели и с мужчиной, который доводит тебя до исступления по четыре-пять раз за ночь, а затем оставляет тебя в твоей комнате или своей, или на кухне, или за большим деревом, и идет к своей первой жене, которая затаивается, когда ты начинаешь вести себя как вторая жена или первая наложница. Посмотри, как заняты твои руки, но ты каждое утро опустошаешь свой разум, чтобы освободить место для него. Для того, с кем ты не хочешь видеться в снах из опасения, что он будет там тобой повелевать, но который по многу раз завладевает твоим разумом наяву, так что когда у тебя до сих пор подгорает еда или вода льется мимо кувшина, это всё потому, что ты заставляешь его занять место в твоей голове. И ты не даешь ему уйти, покуда не надумаешь какой-нибудь способ убить его».

– Аеси.

Это имя я произношу вполголоса себе под нос, будто пытаясь его ухватить. Я смотрю на Йетунде и думаю, что, конечно, я не первая женщина, которая должна приучиться отпускать что-то, но отпустить не могу. Есть шрамы, что заживают, а есть такие, что нарывают и гноятся. Не одну ночь я вижу, как он попадается в мой ветер, которым я швыряю его о деревья – одно за другим, одно за другим, – пока он не падает плоским как лист. Или я похищаю богиню рек и водопадов, привязываю ее к огромным воротам королевской ограды и стегаю, стегаю, пока она не исторгает поток, топящий в этих пределах всех, особенно детей, чтобы зло не размножалось.

Я сижу в комнатушке, где сплю, и раздумываю, что же мне делать с моей жгучей яростью, прежде чем она не начала разъедать мне сердце, нрав, само нутро. Иногда ночами, усаживаясь на Кеме, я становлюсь молотом, а он – тем, кто снизу умоляет меня перестать, потому как своими неистовыми ударами я могу и ему кое-что надломить. Спустя одну луну один из малышей опрокидывает полный кувшин молока, который я притащила в дом из-за нехватки места под корову. Опрокинул из каприза, из-за моего ответа, что мне с ним некогда играть. Он давай канючить: «Нет есть когда! Я хочу играть, и мне всё равно, чего ты там делаешь!» – и торк ногой. Кувшин опрокидывается, а когда я оборачиваюсь, чтоб ему наподдать, он отскакивает, шмякается и с ревом отползает. Тут влетает Йетунде с криком: «Что ты делаешь с моим ребенком!» Я ей кричу, что ничего с ним не стряслось, проверь своего засранца сама. Она проверяет, специально мне назло; никаких следов, конечно, не находит, но с тех пор мальчонка остается при ней и в мою комнату больше не заходит.

Тем временем гнев превращается в друга, который приходит ночами и сидит со мной. Он накатывает как жар или лихорадка, а в другой раз налетает словно из ниоткуда, как какое-нибудь поветрие, которое я превозмогаю. В других случаях он является напоминанием, как некий вестник, за которого я не платила, втолковать мне, зачем боги возвратили меня в Фасиси, и что я не должна быть просто второй женой, ходящей за детьми, которые к тому же не мои. «Девочка, ты срываешься, – внушает мне голос. – Или ты думаешь, что можешь забыть, для чего предназначена твоя жизнь?»

Любой птице, смотрящей вниз на Ибики, кажется, что район здесь как бы скатывается с горы. То есть не нужно далеко ходить, чтобы добраться до склона горы и леса – густого, с высокими деревьями, но еще сухого и бесприютно холодного. Ветер как будто передает от дерева к дереву вести, или же это просто бриз. Я подхожу к тонкому дереву, почти без листьев, и отламываю длинный тонкий сук. Его я обдираю, обчищаю, тру и шлифую, пока он не приобретет вид длинного тонкого посоха – боевого. Отняв у дерева ветку, я затем с этим же деревом сражаюсь. В темноте, сквозь призму лунного света, я воображаю, как оно отбивается от меня сотнями своих ветвей, жалящих листьев и слепящих шипов, которые заставляют меня прыгать, скользить, отскакивать, пригибаться, перекатываться, отбивать и наносить удары – и делать всё это снова и снова, до исхода всех сил. На следующую ночь я прихожу к дереву не с яростью, а с хитростью, как кто-то, кто посохом орудует, а не просто машет. Подобно юным бойцам донги, что взмывают в воздух без тайного подспорья в виде ветра и жалят ударами, как скорпион хвостом.

И вот наступает ночь, когда я жду, пока все уснут. Кеме в мою комнату не приходит, дети тоже. Я крадусь мимо проема и вижу, что даже из супружеской постели он скатывается на пол, ни разу не пробудившись. Я пробираюсь через город, срезая расстояние через Таху, и длинной темной дамбой добираюсь до обрыва. Плавающий квартал нынче не сокрыт ни облачком, и каждое окошко там манит оранжевыми светом; даже, кажется, проглядывают светящиеся узоры на стенах. До первого места подъема ходьбы час с лишним, но время проходит незаметно. На площадке я успокаиваюсь, будто вынырнув из воды, и смотрю на вид, который меня чарует до сих пор: дома, лачужки, таверны, мосты, гостиницы – всё сбилось в кучу, как в любом районе Фасиси, но парит в воздухе. Двери сообщаются с путями, которые смыкаются с дверями, которые соединяются с путями, а вдоль них всюду движение. На этот раз я знаю, куда иду.

Две серебряные монеты дают мне подтверждение, что где-то в плавучем районе происходит ночное зрелище. Еще две серебряные монеты дают уточнение, что это ночная донга, а еще одна серебряная заставляет кое-кого перестать отнекиваться. Три серебряные монеты выводят меня к воротам, а пять вызывают голос, который рычит в щель, чтобы я шла кувыркаться с токолоше.

Еще три серебряные и одна золотая открывают ворота, а нож к горлу охранника дает указание, как пройти, и смех. Причина смеха вскоре открывается. Я не видела, что за воротами нет земли, а только плавающие плитки и доски, между которыми я тут же проваливаюсь по пояс. В темноте никого не видно, а значит, рядом нет никого, кто мог бы меня услышать и помочь; остается лишь беспомощно ругаться. Выбравшись, я смотрю на плитки, но уши уже маняще влекут крики, ругань и восторженное скандирование.

Два большущих помоста обращены друг к другу, как трибуны в королевском амфитеатре, а на них буйно и радостно, вперемешку с руганью, гомонит толпа. Обе стороны забиты так плотно, что кажется, загородки вот-вот лопнут. В центре между помостами просторный деревянный настил, а вокруг него парят всевозможные плитки, доски, речные валуны и двери. Довольно скоро до меня доходит: весь этот гвалт увязан с тем, что люд приветствует бойца с одной стороны и поносит того, что с другой. Многие помещаются на своеобразных островках из камней и досок; я влезаю на один, впритирку к шестерым мужчинам. А вот и двое виновников всех этих восторгов и проклятий наконец появляются из темноты. Настил освещен светом факелов, но разглядеть поединщиков подробно не получается; видны только красно-желто-синие шлемы и щитки на локтях, коленях и голенях. В полумраке я даже не вижу, как устроитель объявляет бой.

На следующую ночь я уже стою у ворот со своей палкой; груди туго обмотаны, чтоб было плоско, а набедренную повязку я пропустила между ног и завязала на бедрах. Думала засунуть туда фрукт, чтоб никто не усомнился в моем мальчишестве, но, подумав, просто сунула туда комок ткани. Руки, запястья, бедра и лодыжки у меня обтянуты полотном, а вокруг головы шарф капюшоном, скрывающий всё, кроме глаз. Еще одна ночь, когда я покидаю дом крепко спящим, с Кеме и Йетунде голышом на полу.

Снова толпа ревет и скачет. Человек у ворот говорит, что все поединщики уже закреплены. Мне вспоминаются события этого дня: тот мелкий негодяй нассал в мой кувшин с водой, уже после того, как сказал Йетунде, что не хочет со мной играть. Я впала в такую ярость, что поняла: могу сопляка и прибить. Мой ветер без головы и без разума, поэтому просто вынес его смерчем из комнаты и захлопнул дверь. Вечером я иду в лес сразиться с деревом, но они все начинают как-то съеживаться, по крайней мере, так это выглядит. Нравится мне или нет, ярость вырвалась из меня наружу, и хотя понятно, кто ей причиной, она действует обособленно от меня. Сейчас я говорю распорядителю, что вызываю того, кто победит, и что у меня есть золото, если нужна будет уплата.

– Платить мне, чтобы драться? Да ты не в своем уме! – смеется он, но дверь открывает. – Давай монеты, – говорит он, и я понимаю, что он просто хочет на мне нажиться, но всё равно даю. Донга уже кричит и беснуется, пьянея от забавы с привкусом крови. Я подхожу как раз в тот момент, когда один из бойцов падает на настиле, а толпа принимается скандировать. Клич становится всё громче, на языке, который мне неизвестен. Я прикасаюсь к своему соседу.

– Что они кричат? – спрашиваю я.

– Ты на новенького?

– Я родом с востока.

– Икипизу. Это просто слово, не важно на каком языке. Означает «убей его».

Реву не видно предела. Сверху вниз я смотрю на стоящего и на поверженного.

– Икипизу! Икипизу! Икипизу! – беснуется толпа.

Боец воздевает кулак, а затем поворачивается и ногой спихивает лежачего с настила. Я сбегаю домой.

Проходит целая луна, прежде чем я снова выхожу из дома. В послеполуденные часы дом изнывает от лени. Кто-то распластан во сне, а те, кто не спит, лежат квелые от жары и чем-нибудь обмахиваются. Я перебираю куль с одеждой – у меня ее теперь поднакопилось – и натыкаюсь там на то, о чем совершенно позабыла. Льняная бумага, которую тайно носила на талии Эмини, а затем навернула вокруг меня, потому что ни одна из монахинь не стала бы обыскивать безымянную замарашку. Ее мечты, ее планы: деревья высотой до луны, город-цитадель высоты еще большей; дома, залы и дворцы с изгибами как у лежащих женщин; дороги длиною в день, восходящие к небу. Город в кронах деревьев и мосты на веревках, дома поверх домов, уходящие вершинами за облака. Рисунок грез, всё еще мне не понятный; но понятно, что там кто-то настолько злой, что убивает мечты и грезы; даже мечты ребенка в утробе матери.

Той же ночью я возвращаюсь на донгу.

Меня ставят на третий поединок. На вопрос, как меня звать, я отвечаю:

– Зовите меня Безымянным или Юнцом.

– Встречаем того, кто именует себя Безымянным Юнцом! – орет толпе устроитель и чешет себе под белой агбадой брюхо.

– Безымянный! Безымяшка! – выкрикивает толпа до тех пор, пока из темноты не выпрыгивает мой соперник, приземляясь на настил с такой силой, что мой край подлетает вверх и чуть меня не сбрасывает. По тому, какой поднимается рев, видно, что у толпы любимец он. Сквозь гвалт я едва слышу слова устроителя:

– Свинобой!

И тут Свинобой затмевает собою всё – зрение, слух и даже обоняние. Кожа у него красная, как охра, возможно от света факелов, но он явно хочет придать этому видимость крови – играет на публику. Но с дуновением ветерка я чувствую, что это именно кровь и есть.

– Свинобой! Свинобой! – безумствует толпа, и когда он встает во весь рост, то оказывается выше меня по меньшей мере на четыре головы. Не успеваю я даже задаться вопросом, где его палка, как он протягивает руку, и кто-то или что-то из темноты подает ему кованую дубину, похожую на молот.

– Но это же бой на палках! – выкрикиваю я, но в гвалте толпы мой голос всего лишь шепот. Снова рев, и Свинобой как буйвол бросается на меня. Я проворно отскакиваю, но проворен и он, и я еле успеваю откатиться, прежде чем его молот пробивает настил. Он всё молотит, а я катаюсь с такой быстротой, что всё расплывается, и я с криком вылетаю с настила. Вцепившись в какой-то валун, я впервые смотрю вниз, в темноту с тенями облаков. Пытаюсь подтянуться, но на камне взобраться некуда, я размахиваю ногами в попытке ухватиться за прямоугольник случайной двери и отталкиваюсь от камня. Свинобой стоит спиной ко мне, купаясь в одобрительных возгласах. С двери я прыгаю на камень побольше, на этот раз выверяя прыжок, и когда притопленный весом камень поднимается, силу толчка я использую на скачок обратно к середине настила. Свинобой всё купается в овациях, свисте и пении, поэтому не видит, как я со всей силы замахиваюсь и луплю его палкой по бедру. Он с криком оборачивается и бежит за мной, остервенело размахивая своей дубиной. Между делом я замечаю, что, несмотря на дубину вместо палки, он дерется в северном стиле, где поединщики просто хлещут друг друга, пока одному, измочаленному, не остается только отгораживаться от ударов. Но от такой дубинищи не загородишься, и мне остается лишь увертываться.

И тут происходит это. Я подскакиваю в прыжке, но не приземляюсь, а зависаю высоко над его головой. «Уууууу» – гудит в ушах раскатистый гул толпы. Его голова подставлена моей палке, и я, вертясь волчком, от души хлещу – по левой челюсти, затем по правой, снова по левой, снова по правой, затем по шее, с рассечением губы. Один из ударов надсекает ему грудь. Ветер, мой молодчина ветер, решил мне помочь, я знаю это.

«Твой кинжал уместен на улице, а не на донге», – говорит голос, похожий на мой, но я его отключаю. Он прикрывает свой живот, но я целюсь не туда. Однако вместо кровопролития мой удар в пах высекает лишь искру. Там железный доспех. Толпа улюлюкает над ним и освистывает меня за то, что я бью туда, куда не положено – это выводит меня из себя. Между тем он кидается на меня снова – на северный манер, как будто все вокруг букашки, а каждый его удар молот. Судорожным усилием он пытается сбить меня с неба, но ветер смещает меня вбок, и я ударом рассекаю ему лоб и нос. Свинобой визжит как резаный и, схватившись за лицо, падает на одно колено. В его вое можно разобрать только то, что женщинам нравилось его лицо. Он бросается на меня, и я уворачиваюсь, но он к этому готов, и я попадаю прямо под замах дубины, которая лупит меня в живот.

Я падаю и катаюсь, желудок выворачивает наизнанку. Он идет за мной – надо двигаться и думать, быстро думать. Но поздно: он хватает меня за лодыжку. Мне удается выскользнуть, но он хватает меня снова, цепляет пальцем за пояс и швыряет с настила. Приземляюсь я на плавающий камень и катаюсь, сплевывая кровь. Именно здесь я понимаю, что, если вернусь с какой-нибудь отметиной, это вызовет вопросы у Кеме или Йетунды. Голос в голове звучит моими словами: «Глупая девчонка, радуйся, если хоть выберешься отсюда живой, не говоря уж о твоих побоях».

Люди кричат «Разрушитель Свиней», «Мальчик без имени», «Свинья уничтожит Мальчика без имени». Разрушитель Свиней низко пригибается и прыгает в темноте, и я ничего не вижу и ничего не слышу, пока две гигантские ноги не приближаются прямо к моей голове, и я откатываюсь в сторону и падаю со скалы.

– Свинобой! – качает толпа. – Безымяшка! Свинобой, добей Безымяшку!

Свинобой, низко пригнувшись, прыгает в темноте, а я ничего не вижу и не слышу, пока прямо у моей головы не появляются две гигантские ноги. Толчок меня подбрасывает, и я слетаю с камня.

Толпа затихает. Эту тишину я слышу еще прежде, чем падаю. На лету пропускаю один камень, потом второй, третий и начинаю кричать. Мое падение тормозит какая-то ветка; я хватаюсь за нее, и она опускается вместе со мной быстро, непомерно быстро, но затем останавливается и сама несет меня кверху. «Перестань думать о небе, о падении, о том, что внизу, всё это просто пол». Сделать это позволяет густая темнота вокруг. Собравшись, я перепрыгиваю с одного камня на другой, взбегаю по ним, как по ступеням, и выскакиваю обратно на настил.

Видя, что не добил меня, Свинобой срывается на брань. Он тоже перепрыгивает с камня на камень, но оступается и падает. Толпа замирает с громовым ахом, когда он хватается за один из них, подтягивается, прыгает на деревянную доску и толкается в прыжке на настил, но на этот раз я к этому готова. Он прыгает с расчетом меня опрокинуть, но я подскакиваю ровно за миг до его приземления, а ветер – не ветер – толкает меня кверху, и настил своим резким креном опрокидывает его самого. Свинобой теперь держится за настил одной рукой, но гигантский дощатый щит кренится всё больше, и рука соскальзывает. Если настил выправится, то Свинобою лишь останется забраться обратно. Я съезжаю по наклонному краю настила, пятками сбиваю его пальцы, а вонзенный в дерево кинжал удерживает меня от падения следом. Вопль Свинобоя слышен до тех пор, пока его не гасит ветер. Толпа безмолвна настолько, что я впервые слышу, как на соседней крыше трепещет полотнище флага.

– Безымянный! – словно шилом пронзает молчание чей-то голос, а за ним взрывается вся толпа: – Бе-зы-мян-ный! Бе-зы-мян-ный!

Ко мне подходит устроитель и, расплываясь масленой улыбкой, признается, что был уверен в моей скорой встрече с предками, потому что я выбрала красное.

– Моим выбором была донга, – удивляюсь я, но он говорит:

– Вовсе нет. Красное – разновидность поединка. Есть красное и белое. Если белое, то бой идет до тех пор, пока один из поединщиков не падает или не сдается. А красное – это битва насмерть, или же пока один не срывается вниз, но там внизу подушек нет.

Я ковыляю домой.

Спустя четверть луны Кеме стучится ко мне в дверь; в руке хер, на лице улыбка, но я его не впускаю.

– Лунная кровь, – бросаю я.

Ох как меня терзает мой живот! Лунная кровь вызывает неприязнь у многих мужчин, и этот не исключение. Каждую часть тела с синяком, намеком на синяк или опасением, что это он, я скрываю муслиновой тканью. Обнаженной меня никто не видел пол-луны – то самое время, что я возвращаюсь на донгу к толпе, орущей: «Безымянный! Безымяшка!». Два боя – один белый, один красный – я проигрываю, но смерть проходит стороной, потому как другой боец в конце настолько ослаб, что не смог нанести последний удар.

Два поединка вничью – один после того, как в долгой схватке никто не может друг друга одолеть, а другой из-за того, что толпа скачет и бушует так, что откалывается часть помоста, которая не из дерева го. Ристалища продолжаются. Все остальные поединки я выигрываю – в общей сложности девять боев, из них пять красные. Кеме начинает замечать, что лунная кровь у меня слишком уж часто: не проходит и одной луны.

– Женскому телу не укажешь, – говорю я.

– Я уже запамятовал, как выглядит твое, – признается он.

– В нем нет ничего памятного, – говорю я.

Кровь. Редко обходится без того, чтобы она не окропляла настил донги. По прошествии шести лун мне приходит в голову: а не проговориться ли, что я женщина, а не юноша? Но это проходит, когда я окидываю взором толпу, вижу в ней женские лица и понимаю, что ни одна из них не пришла сюда по собственной охоте. Безымянный Юнец здесь почти чемпион, но не единственный, и я сторонюсь любых мужиков, которые намного крупнее меня. Устроитель боев сулит мне прибавку к деньгам, но затыкается, когда начинает видеть, что меня это мало заботит, после того как я три раза забываю забрать свой куш. Голос в голове, похожий на мой собственный, говорит: «Глянь на себя, каким аппетитным тебе кажется вкус крови». Можно вспомнить Свинобоя, что висел на настиле в каких-нибудь двух пальцах от меня, которые я ему отбила. «Я никого не убиваю, они сами убивают себя», – возражаю я. «Одним убийством не заканчивается там, где зреет еще одно», – говорит голос, на что я отвечаю: «Ты не знаешь, о чем говоришь».

– А я ничего и не говорил, – удивляется сынишка Кеме.

Я прикрываю себе рот рукой. Прямо здесь в комнате сейчас играют двое детей.

В ту же ночь ко мне в комнату приходит Кеме и говорит:

– Послушай, женщина: больше никаких отговорок про лунную кровь. Прошло всего пол-луны. Я ведь считаю ночи, – добавляет он, но я и не противлюсь. Всё происходит по-тихому, когда я опускаюсь на пол и задираю муслин себе до талии. Кеме ехидно посмеивается и просит перевернуться, а я хоть и не хочу, но не желаю его расспросов, зачем и почему. Надеюсь только, что муслин не выдаст, что там под ним.

– Ну ладно, будь монашкой, раз ты так хочешь, – говорит он и вставляет мне так быстро, что я вздрагиваю. Неостановимый, он властно наяривает сверху. Времени на раскачку нет; я только хватаю его за бедра и прижимаюсь рукой к щеке, надеясь медленно вводить и выводить его, но он жахает жестко и напористо, как голодный. Мои вздрагивания, тихие вскрики и постанывание, вместе с учащенным дыханием, он принимает за удовольствие, хотя для меня каждое из них – это бередящая боль растяжений, подвывихов и синяков. Неизвестно, сколько еще я смогу это выносить, но приходится терпеть. «Пусть сунет куда-то еще, хотя бы в рот», – сочувственно подсказывает голос в моей голове, но тогда Кеме спросит, зачем и что со мной такое, а может даже сказать, чтобы я сняла муслин. «Тогда дави на него встречно, – призывает голос, – жмись передком к его животу, обхватив ногами его бедра, направляй движения сама. Мужчине сладко сдаваться, когда никто не видит, как он повержен». Я пытаюсь вести соитие сама, а он с жарким придыхом шепчет:

– Бери меня всего, без остатка! Делай со мной что хочешь!

Кеме безумствует, сжимая простыни, тиская мне плечи; я же пытаюсь удержаться от крика, как это уже давно делают моя грудь, бедра, руки и живот. Не остается ничего, кроме как терпеть всё это, мешая боль с неподдельной сладостью нашей бурной взаимной утехи. Ту ночь он спит в моей постели, а я перебираюсь на пол, обратно укладываясь лишь на рассвете, ближе к его пробуждению.

Плывут луны, идет время, скоро минует год, а Аеси по-прежнему жив-здоров, и этот Король, и его сыновья, и добрые люди при дворе. Улицы начинают пахнуть чуть получше, после того как все тела посаженных на кол ведьм сгнивают. Север заключает с Увакадишу мир без долгой войны, хотя земли по определению не являются ни Севером, ни Югом. Как-то раз я прохожу мимо прилавка с тканями в Баганде. День стоит жаркий, хотя еще не сезон и солнце перевалило за полдень.

– Пурпурный? Нет, это только для членов королевской семьи, – говорю я и беру шаль.

– Только женщины и Королева-Мать говорят, что ненавидят пурпур. Я имею в виду Королеву. Сегодня мачеха, на следующий день жена – кто знает, кем она станет завтра? Почему этому Королю нужны две жены? Вот что люди хотели бы знать, – толкует торговка.

– Сестра Короля тоже любила пурпур.

– Сестра? Это которого короля? – пытливо спрашивает она, а я и не знаю, что сказать, поэтому помалкиваю, надеясь, что разговор утихнет сам собой.

– Так какого короля-то сестра? – не отцепляется торговка. – Что еще за сестра? А, девонька?

Я не останавливаюсь, пока не возвращаюсь в Ибику.

Вот истина. Я стараюсь ни о чем не думать, и жизнь в доме Кеме облегчает это, пока никто не задает вопросов, на которые ни у кого нет ответа. Дети Йетунде всё так же интересуются, кто я в этом доме, потому что я не насаждаю порядка как мать и не участвую в их проказах как сестра, однако меня они об этом не спрашивают. Однажды, с год назад, я, как обычно, толкла в амбаре зерно, а двое из них прибежали к своей матери на кухню.

Они меж собой поспорили, кто такая Соголон.

– Так кем она может быть? – спрашивают они. А мать им отвечает:

– Спросите вашего отца.

Кое-что об отце спрашиваю и я, но не у него, а у себя. Голос в голове, звучащий как мой, говорит: «Глянь на себя. Раньше твоим вопросам был ответ, ясный как день или ночь, а теперь ты не можешь даже отличить рассвета от сумерек».

Я кляну себя, потому что не знаю, в чем суть этих слов, хотя сама же их произношу, кляну до тех пор, пока не прихожу к пониманию. Смысл в том, что еще не так давно все вопросы в моей голове были просты: «да» или «нет», «прийти» или «уйти», «жарко» или «холодно», «добро» или «зло». Теперь же приходят вопросы, на которые односложного ответа нет, и неизвестно, существует ли он вообще. Как ответить «да» или «нет» насчет льняной бумаги, которой я иногда обертываюсь в память об Эмини? И о чем мне напоминать себе сейчас? О том, что моя память тускнеет быстрее, чем тушь на этом королевском пергаменте? Первая мысль у меня – перестать ходить на донгу: уж слишком много ярости я выплескиваю в месте, которое для нее не предназначено. Вторая состоит в том, что меня беспокоит не гнев, а нечто другое, что я затрудняюсь назвать. Да и называть тут нечего: Кеме. Я и Кеме. Хотя меня и Кеме нет, есть Кеме и его жена. Ее имя – Йетунде – я повторяю из раза в раз. Я живу с мужчиной и его женой, но одновременно с тем точно знаю, какой из грибов напоминает мне кончик его члена, если сдвинуть на нем кожицу. «Гадкая девчонка, – ворчит на меня голос, но тихо. – Если он член, то это не значит человек, а если человек, то он не… кто?» Жениться на мне он не обещал, а приданого за мной сроду не водилось. Не похожа я и на наложницу, а с его женой мы не сестры и даже не друзья, хоть и не враги. Но одно точно: жизнь в этом доме какая-то беспробудно серая, а Кеме всё еще голоден по моему разуму, уж что он в нем нашел. От него ощущение как от брата, только с братом не чпокаются. Но разве это чпоканье, когда он вводит так медленно-медленно, движется так ласково-ласково, и блаженство такое, какое должно быть у людей, что сошлись не иначе как по любви? Один раз я стонала и текла всего из-за одного засунутого им пальца, а затем только и думала: надо же, прикосновение было наименьшим, а ощущение наибольшим из всех, какие он когда-либо мне доставлял. Этот человек запутывает мои мысли. Да, именно этим он и занимается, и нужно, чтобы это прекратилось, только я ничего для этого не делаю.

Наступает ночь, а я размышляю, кто же втемяшил мне в голову быть орудием какого-то отмщения. Если это взывают к справедливости духи «божественных сестер», то пусть орут в уши своим демонам – ни к одной из них у меня нет и капли сочувствия. Эмини тоже никогда не смотрела на меня как на сестру, хотя как она могла, будучи принцессой? Может, она и старалась в меру своих сил, только заметно особо не было.

Той тканью я, бывало, оборачивалась не задумываясь, иногда и перед поединками, но тоже машинально. Бывало, что меня лупили, кололи и резали как раз в тех местах, где к телу прилегала бумага, но она при этом не рвалась и не пачкалась. Что можно об этом думать? Мысли, однако, приходят – о том времени, когда мы колыхались в фургоне на пути в Манту; я просыпалась при каждой встряске. Не спалось и Эмини, я ловила на себе ее взгляд всякий раз, как открывала глаза. Еще до ее слов у меня возникало чувство, что она пытается меня постичь, узнать, и это было ново и для нее и для меня. Это угадывалось по тому, что мне было знакомо обратное: раньше она не изъявляла ко мне вообще никакого интереса, ни она, ни все остальные.

«Каково это – быть одной?»

Я ей тогда не ответила. От одиночества ей было всё еще не по себе, ведь для нее оно подразумевало еще и слуг, и львов, и многих, кто был с ней так долго, что стал един с портьерами. С самого рождения у Эмини были люди, которые за ней смотрели, оберегали, заботились о ней под угрозой лишиться собственной жизни. Те самые женщины, что провожали ее в покои, раздевали ее и развеивали скуку, держали под ней горшок для высочайших какашек и вытирали ей зад, а затем убирали, чтобы она не чувствовала своей собственной вони – всё время, все дни они были неотлучно при ней. Даже после того, как у Эмини всё отняли, ее одиночество разбавляла я. Мысль о том, что она в своей комнате одна, приводила ее в замешательство, пока не пришла пора встать и сказать вслух: «Катись оно всё!» А умирала она в одиночестве – когда я ее увидела, она была уже мертва. Однажды перед рассветом она придет ко мне сказать, что так и скитается по землям между жизнью и смертью, потому что никто не пришел, чтобы отправить ее в потусторонний мир. Переход так и не был осуществлен, потому что ее дух остался не упокоен, как и у ее ребенка.

Да язви ее боги в луже ссак! Я ей ничегошеньки не должна. Ничего с того самого дня, как меня нашла мисс Азора, не было по жизни моим выбором, а если бы он и был, то и близко не привел бы меня к королевскому двору, и никакой королевский дом обо мне бы даже не прознал. Вот как обстоит на самом деле. И принцессу, и «божественных сестер» роднит меж собой одно: и они, и Эмини удерживали меня против моей собственной воли, и теперь, сгинув, оставили меня в живых. Получается, боги большие шутники.