Читать книгу "Кока"

19. Восьмикрылый лебедь

Через несколько дней Кока вполне освоился в этом малоразговорчивом месте. Ломка постепенно исчезала, нога болела меньше, тело наливалось силой. Брат Боко повёл Коку на прибольничный складик, где были выбраны свитер, рубашка, джинсы и ботинки, всё – чистое и глаженое.

– А трусы и носки самому надо купить. Возле клиники есть кафе-ларёк.

– И я могу туда пойти?

– Конечно. И в город уехать можно, но только с разрешения врача.

– А почему больные не бегут? – вырвалось у Коки, и брат Боко ответил серьёзно:

– А куда им бежать? Тут их кормят-поят и лечат. Им хорошо тут. Ведь половина отделения – люди бездомные, вот как этот поляк Стефан, что книгу всё время читает. Его нашли на скамейке парка, босого, лохматого, с когтями на пальцах, без документов, прописки, с этой книгой. Вот куда с ним? Кто он? Почему в таком виде? Сейчас врачи выясняют – тут ведь тоже нельзя вечно лежать, надо и честь знать.

От микстуры перешли на таблетки (типа тавора), от которых Кока чувствовал себя уверенно и думать не хотел о героине, – наоборот, ощущал свободу, словно избавился от ярма и гнёта, что стягивали и обременяли тело и душу.

Худшее, что было, – побудка в семь утра. Первой приходила уборщица и надлежало выметаться из палаты, чтобы она могла убрать. Потом являлась медсестра, измеряла давление. Далее – приём лекарств. А в восемь грохотала тележка с завтраком, и Кока от нечего делать плёлся пить кофе. Народ спросонья тоже был тих и задумчив, каждый погружён в себя.

В девять появлялись врачи: женщина в кожанке, доктор Хильдегард, и молодой мужчина, доктор Кристоф (тот, придя в отделение, тут же снимал обувь и в тапочках сновал по коридору по своим делам, мало интересуясь пациентами).

Иногда врачи делали обход – вкатывали в палату изящную конторку на колёсиках, на которой лежали открытые журналы, и спрашивали, как больные себя чувствуют, не беспокоит ли их что-нибудь. Массимо хрюкал в ответ. Кока говорил, что чувствует себя намного лучше, что вызывало одобрительные кивки. Врачи вполголоса совещались, кое-что назначали или отменяли, после чего укатывали конторку в следующую палату.

Дальше отделение пустело – многие уходили на процедуры. А тех, кто ложился обратно в постель, врачи не трогали. Массимо, например, вылезал только на лекарства и еду, а в остальное время валялся в постели, рыгал, харкал, не обращая внимания на уборщицу, просившую не плевать на пол. Были и такие, кто даже из палаты не выходил, им лекарство и еду приносили.

Баба-солдат начинала свой шаг по коридору – туда и обратно. Чучело гороховое в семейных трусах плелось по стеночке. Сидел на диване щекастый в наушниках. Растрёпанный Стефан, босой, с ногтями-когтями на руках и ногах, залезал на кресло читать свою толстую книжку. Он был доброжелателен и рассказал Коке, что его поймали в парке, где он спал на скамейке, и приволокли сюда, потому он бос и гол. Спрашивать, почему он в таком виде спал на скамейке, Кока посчитал излишним. Тут надо было всем верить на слово. Спал и спал…

Кока получил две картонки. На одной – меню на неделю, похожее на меню из кафе, где крестиками отметил желаемое: шницель с картошкой, кордон-блю с пюре, жареную курицу, рыбу в сметане и прочие лакомые вещи.

На другом листе – его личный план на неделю со всеми семинарами и тренингами, как и предупреждала доктор Хильдегард. Когда же он спросил у Фальке, должен ли он посещать всё это и что будет, если он не станет ходить, брат Фальке ответил:

– Если не будете посещать – врачи не выпишут! Будут здесь держать!

Вот оно что! Этого не хватало! Сидеть тут неизвестно сколько! Ходить всюду? Семинары? Тренинги? Спорт (который Коке был особенно противен – он считал, что недостойно людей бегать и прыгать, как обезьяны)?

Но он решил попробовать. Посещение спортзала вызвало ужас: полон зал людей! Делают упражнения на ковриках, а тренер посвистывает в свисток и помахивает руками. Воздух спёртый, воняет по́том. Видно, отделений в клинике много. На предложение тренера присоединяться Кока сказал, что пока осваивается, придёт потом, и сбежал, чтобы никогда больше туда не ходить.

В холле подсел к двум молодцам-толстякам, игравшим с утра в морской бой. Познакомились. Одного звали Дитер, другого – Вольф[135]135
  От Wolf – волк (нем.).


[Закрыть], но с волком Кока имел мало схожего – оплывший, двухсоткилограммовый, он скорее был добычей для волков. Оба явно страдали от ожирения.

– Но почему вас сюда направили? Разве это не дело диетологов всяких?

Толстяк Дитер пожал плечами:

– Такое правило. Они считают, что мы психически больны. Я начал много есть, когда умерла мать.

– А я – когда жил один и был в депрессии, – сказал Вольф.

Выяснилось, что они тут три недели, а сколько ещё будут – никто не знает, врачи всё решают.

– А наш врач, фрау Хильдегард, хороший человек? – глуповато спросил Кока.

Толстяки засмеялись:

– Они все тут хорошие! Только домой не пускают и по семинарам гоняют!

Кстати, они тоже собираются идти на семинар по депрессиям.

– Пошли с нами! У тебя же он обозначен в твоём обходном листе? – предложил Дитер. – Иногда ходить надо, а то врачи будут недовольны!

– А как они узна́ют, куда я хожу, а куда нет? – попытался вывернуться Кока. – Вот, все разбежались! – Он обвёл рукой пустой холл.

– Там, куда ты придёшь, тебе подпишут твой обходной, вот эту картонку. И потом врачи смотрят, где ты был, а где нет. Лист не потеряй!

Увидев, что время идёт к одиннадцати, оба начали вставать с дивана (что было не так легко при их весе), подтягивать громадные шорты, заправлять жиры в трусы, спускать майки на брюхи.

Семинар по депрессиям проводился в одноэтажном здании неподалёку. Около дверей уже стояло несколько молчаливых человек. Люди были чужие, из других отделений и этажей. Никто ни с кем не разговаривал. Ясно, у всех депресняк.

Прицокала молодая вёрткая психологиня, впустила внутрь. Все расселись в молчании. Позакрывали окна – от простуды.

Кока оглядывался исподтишка. На вид – нормальные люди, в приличной одежде. Перед некоторыми – открытые блокноты, ручки. В основном – женщины средних и высших лет. Но было и двое мужичков: один совсем замурзанный, как котёнок с навозной кучи, а другой, с волосами до плеч, пальцами выбивал по столу трёхтактные вальсообразные стуки.

Врачиха сменила лист на трёхногом мольберте и, предупредив, что сперва расскажет, как возникает депрессия, начала рисовать на листе слова и стрелки:

страхи → неврозы → психические расстройства → депрессии → суицид

– Депрессия – это замороженный страх! – важно обобщила она, поставив жирную большую точку на листе.

Все уныло-безнадёжно следили за её бойкой и бодрой рукой, выводящей эти страшные слова.

Далее было сообщено, что само это тягучее и свистящее, словно шелест змеи, слово “депрессссия” происходит от латинского deprimo, что значит “давить”. Мозг перестаёт отдавать правильные приказы нервной системе. Следуют снижение настроения и утеря способности получать наслаждение. Наступает ангедония.

“Они все и так в депрессии – чего она их ещё пугает? – думал Кока, сидя между двумя толстяками (те дремали: в малом зале жарко, окна закрыты, воздуха нет). – Даже если у человека нет депрессии, тут её легко заработать!”

От нечего делать он стал смотреть на крутые бёдра молоденькой врачихи, на её высокую грудь с табличкой, на каштановые волосы, на подвижную, вертлявую задницу. Она напоминала Коке одну его любовницу, француженку Люси, школьницу, по поводу которой он даже звонил знакомому адвокату с вопросом, не посадят ли его за секс с шестнадцатилетней? “Нет, – твёрдо ответил адвокат. – Во Франции секс по согласию разрешён с пятнадцати лет, а без согласия, как понимаешь, вообще запрещён и называется изнасилование”.

Психологиня бойко упоминала ситуации, когда могут возникнуть припадки страха, какого они могут быть характера, длительности и силы, как быстро перетекают в неврозы и депрессии, но никак не могла подойти к вопросу, как же с ними бороться, только закруглила под конец:

– Депрессивная триада – это снижение тонуса, общий упадок сил, физическая и психическая заторможенность. – Отчего все тяжело зашевелились и стали вздыхать, качать скорбными головами: да, это так, упадок, антитонус, тормоз, пресс, стресс… Они уже перерисовали схемы в свои блокноты и теперь ожидали новых схем, по которым можно избавиться от недуга, но психологиня посмотрела на часы:

– Заканчиваем! Свободны! В следующий раз поговорим о том, как бороться с таким недугом, как депрессия!

Все закопошились, стали вставать, нести ей свои картонки, она ставила подпись и с каждым вежливо прощалась.

Толстяки, продремав семинар, потопали в бассейн, куда пригласили и Коку, но ему было не до бассейна, да и плавок нет.

– Ну и что? У меня тоже нет, я голый плаваю! – удивился Дитер.

“Вот это цирк, наверно! Как он на воде держится? Хотя жир, говорят, не тонет”, – думал Кока, направляясь в палату.

Но он недолго слушал рыгание Массимо – брат Фальке велел идти снимать кардиограмму. На вопрос – зачем? – был ответ, что так полагается. Заодно Фальке измерил давление (что делалось при всяком удобном случае).

– Нормальное. Можно снимать. Первый этаж, десятая комната.

Кока нашёл нужный кабинет. Темновато. Женщина в белом халате провела его на кушетку, заставила снять верхнюю одежду, разовой бритвой выбрила места на груди, поставила на всё тело присоски и включила рубильник, а потом, когда он одевался, заметила, что пора менять повязку на ноге, рядом кабинет, там сделают.

В одиннадцатом кабинете молодой субчик ловко размотал старые бинты, заменив их на свежие.

– Готово! – сказал, пожимая Коке руку.

Далее в картонке стояла таинственная “Эрготерапия”. Что это такое, он не знал, но это занятие проводилось возле его отделения, и он решил рискнуть.

Боязливо открыл дверь. В большой комнате по стенам тянулись открытые полки, на них навалены лего, цветные карандаши, настольные игры, напильники, фанера, лобзики, краски, стопки чистой бумаги, коробки с пластилином, фломастеры. Детский сад для дебилов!

Возле окна врачиха читала газету. Несколько пациентов, мужчин и женщин, за большим столом заняты кто чем: кто-то раскрашивает картинки, кто-то складывает из конструктора башню, кто-то пытается малевать акварелью, но постоянно капает краской и водой на стол, что никого не беспокоит, как и падающие части конструктора. Негритянка-Будда пытается что-то шить, яростно клацая челюстями. Дементный старичок бездумно ворошит кучу разноцветных фишек, видимо, не очень понимая, что с ними делать. Вялая девушка, склонив голову, старательно складывает узор из пластмассовых брусочков.

Кока с удивлением обнаружил среди сидящих Массимо – тот, в ночной пижаме, в кепке и шарфе (“мамма говорит тепло одеваться”), с умным видом углубился в строительство башни из кубиков. Возле окна кто-то яростно пилит лобзиком, отчего по комнате разносится запах опилок и свежей древесины.

– Новенький? – спросила врач. – Чем хотите заняться? Осмотритесь! Вот, если хотите, есть письменные задания, – передала Коке толстую брошюру. – Напишите своё имя. И решайте задачи.

Легко сказать – решайте! Какие-то цифры, ряды значков, путаные задачки, квадраты и треугольники! Да ещё всё по-немецки! Кока уж и подзабыл, как читать по-немецки, а про цифры и счёт и говорить нечего. Нет, это не для него!..

Он ушёл в угол. Взял с полки цветные карандаши, раскраску с контурами странного восьмикрылого белого лебедя и начал его раскрашивать под череду рыгов Массимо и клацанье зубов негритянки-Будды. Фигура у окна, не оборачиваясь, с остервенением пилила фанеру.

В детстве Кока мог часами раскрашивать картинки или лепить из пластилина. И сейчас белый лебедь выходил пёстрым и весёлым. Плавает в пруду, смотрится в заводь, любуясь своим отражением. Нарцисс. А глаза огромны и сферичны, как у хамелеона. Кока старался: крылья покрасил серебряным и золотым, глаза-перископы сделал разноцветными, воду – чёрной. Лебедь скорби на мрачной воде.

За общим столом возникла тихая свара: Массимо забрал у дементного старичка фишки, стал сыпать их на свою башню. Старичок украл у него кубик. Но ссора тут же заглохла – врач дала обоим по яркому кубику, отчего дедуля пришёл в умиление и начал обильно пускать слюни и слёзы.

Когда время занятий истекло, все полезли со своими карточками к врачу – та ставила подписи. Гуськом вышли в холл, где мужик-каменщик и молодка-цыганка в чёрном что-то обсуждали на диване.

Цыганка громко и раздельно говорила:

– Я ненавижу мою мать! Она всю жизнь мне испоганила! Я бы её убила своими руками! Вот так бы взяла и задушила! И её, и сестру! – сжимала она воздух.

Каменщик отвечал:

– Ка́рмен, так нельзя говорить! Она тебе жизнь подарила! Она – твоя мать!

– Не хочу я такой матери! – нервно оглядывалась Кармен на клацающую негритянку-Будду – та шлёпала за водой к автомату, огибая бабу-солдата, шагающую по коридору.

Главное развлечение – обед. Его привозили в огромном стальном шкафу с полками. Каждый больной получал поднос со своим именем на табличке и заказанной едой. На обед обычно сходилось всё отделение, человек двадцать. Стояли молчаливой толпой, ждали, пока брат Фальке вытаскивал очередной поднос и выкрикивал имя. Больной брал поднос и отправлялся за стол, где тут же молча принимался за еду, не обращая внимания на соседа и обходясь без “приятного аппетита”. Тем, у кого так дрожали руки, что они не могли сами нести подносы, медбратья доставляли еду к столу и помогали ложке попасть в рот.

На подносе – чашка с протёртым супом, тарелка со шницелем и картошкой фри, и сладкое – булочка с йогуртом. Еда обычная, фастфудная, как в кафе, хотя на бумаге звучит заманчиво, даже гордо: индейка с грибами, ростбиф с крокетами, рататуй из овощей, кордон блю с цветной капустой.

После обеда подносы с грязной посудой ставились обратно в шкаф, а столовая убиралась дежурными из числа больных (дежурили по палатам, по два человека, очередь до Коки и Массимо подходила через пару дней).

Ещё Кока стал замечать, что некоторые из молодёжи по утрам и вечерам, взяв с собой кружку с кофе, куда-то уходят. Проследив, он выяснил: уходят наружу, во двор, где стоит круглая пепельница на ножке, там курят и пьют кофе. Так, видимо, они отыгрывают себе кусочки прежней жизни.

Там же, во дворе, небольшое кафе с шоколадом, мороженым, сигаретами, жвачками, всякой мелочью, в том числе и с комплектами трусов и носков, которые Кока купил, украдкой вытащив бумажник из-под матраса и не показывая, на всякий случай, Массимо деньги: кто знает, что в его больную башку взбредёт? Убьёт ночью – и всё! Вон, кулаки, как лошадиные копыта!

За столиками под зонтами возле кафе обычно сидят больные и навещатели, едят мороженое, беседуют. Туда же медбратья вывозят в каталках тех, кто не в силах ходить, чтобы и они на мир божий посмотрели.

В Кокином отделении тоже была такая невзрачная девушка-инвалид. Она передвигалась на кресле-каталке, которую обычно катил один и тот же тихий парень-пациент. Делать это приходилось часто: девушка много курила, надо каждый раз спускать каталку на лифте к пепельнице. Между ними явно трепыхалась любовь. Кока заметил: в холле они сидят рядом, близко: девушка в каталке, парень – в кресле. Держатся за руки. Девушка молча смотрит в экран телевизора, а парень влюблённо смотрит на неё, перебирая её пальцы. На обед и ужин он прикатывал девушку в столовую, где помогал ей управиться с тарелками, вилками, кружками, подвозил каталку к столу, прикреплял салфетку…

Глядя на неё, Кока представлял себе жизнь этой девушки, и ему становилось стыдно: у него и руки, и ноги на месте, а есть слепые, безногие, увечные! Каково жить без ног? Это только змеям подвластно!

Таскаться по занятиям и тренингам, прописанным в его листе, Кока не желал, хотя сдуру и поволокся раз на тренинг по релаксации, где сорок пять минут сидел с закрытыми глазами в глупых позах.

Тренер командовал:

– Расслабляем ступни, ноги… Плечи, шею, голову… – А Кока думал, что голова у него и так расслаблена, полна шума, словно от уха до уха внутри черепа протянуты гудящие гулкие провода. И надо бы напомнить доктору Хильдегард про томографию мозга, хотя название и пугало.

Потом чёрт дёрнул его потащиться в совсем противное место, на Angstbewältigung, семинар по преодолению страхов. В душном подвальном помещении собрались почему-то одни особи мужского пола – у женщин, видно, страхов нет. Они молча и коротко, по-европейски, оглядывали друг друга. Пришёл тренер, мрачный носатый мужик, без халата и таблички, начал с ходу что-то дробно частить по-немецки. Скоро у Коки от его выкриков и спёртого воздуха закружилась голова, он попросился в туалет – и дёрнул прочь от этого гадкого места. И никаких страхов у него нет. Да и за жизнь, видно, не очень-то и страшно – иначе бы не ширялся, не носил бы по карманам расстрельные сроки, не рисковал бы попасть в тюрьму, хотя от одного этого слова у Коки сжимались внутренности и тёк холодок по спине!..

Как-то вечером, когда врачи ушли, а вторая смена медбратьев ещё не подошла, он заметил в пустой ординаторской телефон и решил им воспользоваться.

Коротко наговорил матери на автоответчик, что у него всё в порядке, он в санатории, даст о себе знать.

У Лудо никто не взял трубку, что не новость, – когда они с Ёпом сидят во дворике, телефона из дома не слышно.

У Барана ответила жена: нет его, когда будет – неизвестно.

Лясик отозвался, но пасмурно:

– А, Кока… Ты где? В дурдом попал? В психушку? Ничего себе! Где ты территориально? В Германии? Вот дела! Немецкие менты поймали или как?

Кока рассказал, как с Бараном и Вилей поехали на автосвалку брать лекарство у казахов, как возник хипешной хозяин, Баран железякой приложил его, а что дальше было, Кока не знает, сам на проклятой решётке поранил ногу, попал в больницу, а оттуда в жуткой ломке его переместили в дурдом.

– Ломку мягко, микстурой, сняли. Да, там мои четыреста гульденов остались у казаха Мустафы! Баран знает! Спроси у него! Чего деньгам пропадать? Хотя я и завязал…

– Ты? Завязал? – развеселился Лясик. – Нашёлся завязальщик! Ты скорее увязальщик в разном дерьме, как и я! Не говори гоп, пока не соскочишь! Видели мы таких завязальщиков! До первого кайфа! Не верю! Ни по Станиславскому, ни без него!

– Увидишь, – не очень твёрдо ответил Кока. После ига ломки он ожил, и всё происшедшее уже не казалось таким уж страшным.

Лясик между тем сообщил, что против него открыто уголовное дело.

– Шьют и воровство, и нелегальную торговлю, и копают дальше. Я в несознанке, как адвокат посоветовал: “Молчи, и всё! Остальное я скажу!” Ну я и молчу, язык за зубы заложив. Собираю кидаемые в меня камни – основу моего пьедестала, как сказал один мудила от слова “мудак”. Такой облом! В каком ты граде? Нахтберг? Не слышал. Маленький, наверно, бюргерский городок. А, около Дюссельдорфа! Отсель недалеко. Если что – я насчёт бабок понял, спрошу с Барана! Прощевай! Может, и проведаем тебя!

20. Полудева

Скоро Кока осмелел настолько, что стал покрикивать на психов, когда те суетились без дела или устраивали мелкие добродушные стычки возле автомата, куда всем приходилось ходить за водой. Психи беспрекословно подчинялись: медикаменты делали своё дело.

Единственное место, куда он ходил без отвращения, были семинары по депрессиям – ему нравилась молоденькая психологиня.

Психологиня привычно и бегло перечисляла признаки депрессии: чувство вины, беспомощности, тревоги, страха, потеря концентрации, аппетита, мысли о смерти и самоубийстве. Просила участников поделиться своими ощущениями, но все молчали, переживая про себя свои невесёлые думы. Только один замурзанный, как котёнок, паренёк тихо признался: когда он ходит по улицам, ему кажется, что сзади кто-то тяжело дышит и вот-вот ударит его камнем по голове, поэтому он боится выходить из дома.

“Кому ты нужен, дурачок!” – ласково подумал Кока, а психологиня лукаво отозвалась:

– А вы кого-нибудь замечали за вами? Нет? Так чего же вы боитесь? Это только вам кажется. Забудьте. Мой вам совет – как только в голову пришли плохие мысли – тут же изымайте их, не думайте их! Думайте о хорошем, спокойном! Вам, молодой человек, я советую поехать отдохнуть на море, погулять там по променаду – море успокаивает психику, да и к толпе привыкнете. Что же делать? Нам приходится в жизни всё время сталкиваться с другими людьми! Надо уметь их терпеть!

Устроившись в углу, глядя поверх никлых голов на подвижную задницу психологини, на её вкусные губы, вспоминал свою школьницу Люси. Ему некоторое время даже посчастливилось сожительствовать и с Люси, и с её матерью Франсуазой, когда семья их переехала в соседний дом…

…Отца Люси, водителя фуры (быковатого и быдловатого, как вся шоферня), часто не бывало дома. Мать, Франсуаза, хитрая, жадная и похотливая, с Кокой сошлась сразу, как переехала, – под каким-то предлогом зазвала его к себе: “Кока́, не поможешь мне сложить вещи на антресоли?” – в узком коридоре прижималась, закатывала глаза, тяжело дышала и отдалась, как водится, на кухонном столике.

Вначале Кока не видел в Люси женщину – та была по-детски сутула, нелепа, капризна, взбалмошна. Грубила отцу, за что получала подзатыльники. На замечания матери отвечала шипением. Была помехой: подслушивала телефонные разговоры матери, подсматривала за ней, когда та готовилась идти на свидание с Кокой. Не хотела гулять, когда папа́ уезжал в командировки.

И вот случайно, на празднике взятия Бастилии, в общем дворе, где гомонили соседи, жарилось мясо и пилось вино, Кока вдруг увидел Люси в лучах солнца: глаза смотрят по-взрослому (и уже насмешливо), подведены краской. Руки из детских клешней с ссадинами и заусенцами превратились в ухоженные дамские пальчики, изящно держат бокал с отпитым вином. Кожа матова. Из перекосов тела получились взрослые округлости. Женщина в полной красе!

Она пила вино недетскими глотками и жаловалась, что дома её никто не понимает: мать груба и думает только о себе, а от папа́, кроме ругани и оплеух, ничего не дождёшься! Она раз уже убегала из дома! И убежит ещё! С ними она жить не хочет! Её никто не любит! К её мнению никто не прислушивается! Все только приказывают и тиранят! А она уже взрослая, сама всё прекрасно понимает!

А Кока, исподволь любуясь ею, думал, что бо́льшего счастья, чем жить с ней где-нибудь на мансарде, среди музыки, гашиша и хрустящих круассанов с коньяком, быть не может.

– Давай встретимся, поговорим, – сказал он без особых надежд, сам ещё плохо понимая, зачем он это говорит.

И вдруг услышал:

– Давайте!

(Она говорила ему “вы” и “дядя”.)

Его продрал мороз, облило огнём.

– Когда? Где? – начал спрашивать он.

Мельком сказано место и время.

Кока провёл эти дни как в бреду, но на свидание она не пришла. Когда же позвонил и услышал, что она не пришла потому, что папа́ не пустил её гулять, то понял: она просто шалунья, и всё это бред, и ничего между ними быть не может. А он осёл и болван, жертва её неуклюже-детского кокетства. Живая игрушка. Выпила вина и пожаловалась на родителей – с кем не бывает? А он поспешил соорудить воздушно-постельные за́мки!..

Через неделю она вдруг сама позвонила, сказала одно слово:

– Встретимся?

– Когда? Где? – Кока замер, как мышь перед кошкой.

– В два. В кафе-мороженом.

– Договорились, – вдруг севшим голосом сказал он, чувствуя, как внутри колышется беспокойное, сладостное, многослойное волнение.

Она пришла. Ногти наманикюрены. Причёска по-взрослому, с одиноким кручёным локоном через высокий лоб. На стройных ногах – рубчатые колготки с ромбами, решившие все сомнения.

Захватив айскрим и пару банок пива, они отправились в садик возле Сены, выкурили джоинт, сидели близко друг к другу. Она выскрёбывала свой стаканчик, ругала родителей, – а он превращался в мальчишку, который сидит с девчонкой и ест мороженое.

И вдруг её губы оказались совсем рядом…

Долго целовались, но только раз его рука разрешила себе коснуться её груди, ощутив её недетскую тяжесть и упругость. И она пару раз, невзначай, прошлась пальчиками по его ширинке.

– Пойдём ко мне? – сказал он с трепетом, хотя понятия не имел, куда.

– Не сегодня, – безмятежно ответила она с блаженной улыбкой. – Когда?.. А давай в четверг? Я уйду с двух последних уроков. Куда прийти?

Кока не знал пока ответа.

– Скажу по телефону. Не боишься?

– Я ничего не боюсь, – ответила она серьёзно. – Ну, пойдём? Мне ещё биологию готовить.

У знакомого француза выпросить ключи от квартиры оказалось нетрудно, благо тот днями работал на мясокомбинате. Кока подмуровал просьбу кусочком афганского гашиша. Француз был согласен на всё: чего ж лучше – ты на работе, а кусочек пахучего тягучего счастья ждёт тебя на столе вместе с запиской в одно слово: “Merci”?

В ночь перед свиданием Кока мучительно думал о том, что должно произойти в квартире у мясника. Если она девушка, то это значит, он должен взять на себя грех. Помимо всего прочего – опасно! А ну, взбрыкнёт потом, скажет – я не хотела, он меня изнасиловал! Кто знает, что этим малолеткам взбредёт в шальную башку?! Нет, обойти это табу есть много разных способов, и все они известны Коке, к своим годам собравшему немалый опыт в амурных делах, хотя он никогда не жил с женщиной, если не любил её. А если любил, то по полной программе – с ревностью, проверками, сценами, скандалами.

В четверг Люси стояла на заветном углу за десять минут до срока (он наблюдал из-за кустов). Они молча нырнули в подъезд, тихо поднялись в квартиру француза-мясника, бесшумно открыли дверь.

После трёх бокалов и пяти затяжек она пересела ближе. Они стали целоваться, вначале легко, в шутку, а потом всё страстней и жадней. Поцелуи взрослые. На шутливый вопрос “откуда такое умение?” она безмятежно ответила:

– А мы только этим на вечеринках и заняты! – Отчего у Коки отлегло от сердца.

Скоро её рука нашла то, что искала, но Люси тут же призналась:

– Учи меня постепенно, я ничего не знаю! Я… ещё не до конца… – жарко шептала она, а у него в голове прыгали цветные зигзаги и золотые молнии.

Однако быстро выяснилось, что всё она прекрасно умеет, особенно по-французски.

– Глубокий петтинг, – объяснила она. – У нас в школе все этим занимаются. С какого времени? Как на уроке сексуального воспитания объяснили, так все и попробовали. Всем понравилось. Притом я француженка, а секс по-французски сам знаешь что такое… С седьмого-восьмого класса начали. Где? А всюду, где попало! По вечерам в садах, подвалах, подъездах, туалетах на диско… – Она засмеялась. – Так что я – полудева-полуженщина. А ты должен сделать из меня полную женщину!..

Уходя и прихорашиваясь у зеркала, она неожиданно заявила, что ноги у неё длиннее, чем у мамы. И кожа чище. И груди больше, не так ли? Причём глаза её вспыхнули нехорошим блеском. Она ждала ответа, но Кока на провокацию не поддался.

Через некоторое время Франсуаза, чуя неладное, начала шумный разговор: они-де уже десять дней не встречались, не завелась ли у тебя какая-нибудь девица? Кока бросил в ответ: он – не рабская секс-машина, у него своя жизнь и проблемы.

Франсуаза даже грозила:

– Не думай, драгоценный Кока́, что только твой светильник светит!

– Хищница! – огрызался он.

Но как распределить встречи? Обе хотели встречаться дважды в неделю, выходило многовато…

Его тянуло и к матери, и к дочери. Чувства двоились, черты сливались. Если с дочерью было приятно болтать, ласкаться, шутить, нежничать, то с матерью – начинать сразу с дела, в сексе она была крута, резка, умела, строга, сосредоточенна и брезглива, что нравилось тоже весьма брезгливому Коке.

Он любил обеих, но по-разному. А где грань между любовью и сексом – каждый должен знать сам…

Психологиня, начертав сакральную зловещую надпись:

страхи → неврозы → психические расстройства → депрессии → суицид

и подробно объяснив, где страхи зарождаются и куда продвигаются, сказала напоследок, что неврозы – это не что иное, как неспособность психики переносить неопределённость. Кока усмехнулся про себя: у него уж точно невроз, вся его жизнь – одна большая неопределённость.

Психологиня облизала губки, пообещав, по обычаю, в следующий раз рассказать, как бороться с депрессией. И молчаливые пришибленные депрессивцы, так и не услышав ничего о заветном спасении (причины понятны, где выход?), подавали ей по очереди свои картонки, и она холёными красивыми пальцами быстро чиркала подпись, всем улыбаясь, кивая и приглашая приходить (а Кока, протягивая ей лист, думал, что рядом с такой киской любая депрессия пройдёт в две минуты).

После того, как он избавился от ломки, мысли о женщинах всё чаще посещали его. Он боролся с соблазнами, как мог и умел, но это не помогало. Помимо воли он стал засматриваться на врачих и медсестёр. Доктор Хильдегард, обтянутая кожей, вызывала в нём порномысли. Медсестра Мелисса имела огромную грудь, коей касалась Коки каждый раз, когда измеряла давление. И даже смазливая уборщица, гремевшая по утрам ведром и шваброй, была, на его взгляд, очень мила и явно охотлива до секса.

Кроме влюбленной пары с каталкой, особых привязанностей не наблюдалось. Хотя народ так занят своими мыслями и так уродлив, что понятно – не до этого. Пару раз он заметил, как когтистый Стефан уходил с каракатицей в чёрном бархате в лесок возле клиники. Что им там делать? Но пучеглазая каракатица отвратительна! Как можно её трахать? Впрочем, минет слеп, нем и глух…

Ещё пару раз замечал, как каменщик о чем-то сговаривался с Кармен и потом удалялся с ней (Кока следил из окна) в тот же лесок, куда ходил когтистый Стефан с каракатицей. Там, видимо, место для этих дел…

И другая мысль – что надо сделать томографию мозга – нет-нет да и подкрадывалась к нему: очень уж донимал постоянный шум в ушах, стихающий только во сне, а наяву пугающе стабильный. Кока старался не думать об этом, изымать из головы (как советовала психологиня), – но как изымешь, если именно в голове звенит испорченный трансформатор, гудит неисправный неон, жужжит пчела-матриарх, тянет бесконечную ноту невыключенный телевизор?

Он решился напомнить об этом при обходе. Кожаная Хильдегард дежурно повторила, что это, скорее всего, тиннитус, наблюдаемый у десяти процентов жителей земли.

– А от чего он бывает? – забеспокоился Кока.

– Этого никто не знает, есть множество причин. Например, у альпинистов часто бывает. Возьмите в эргокабинете энциклопедию, почитайте. – Она сверилась по журналу и сказала, что томография будет произведена послезавтра. Где? В спецклинике. Вас заберут туда на такси и привезут обратно.

– Это больно? – глупо вырвалось у Коки, что вызвало смех врачей.

– Нет. Не бойтесь! Немного погудит – и всё!