Читать книгу "Кока"

39. Везунчик

Отложив занятия спортом до лета, Кока начал переписывать библиотеку: ставить штампы, вносить названия в каталог, заполнять карточки. Но это оказалось настолько скучным и тупым занятием, что он скоро бросил, хоть бабушка и корила его за нетерпеливость:

– У собак надо терпению учиться! Целый день сидит, ждёт хозяина! У собак!

– Ага, без собак и кошек будет мало мошек!.. На то она и собака, чтоб своих дел не иметь! Дела собаки – это дела её хозяина. А я человек! И ничто человеческое мне не чуждо! По улицам ходила большая Чикатила! Она, она, голодная была! – пропел он тюремным тоном, растопырив по-босяцки пальцы. – Я сам буду писателем! Есть о чём ро́ман наблатыкать, вот обдумываю (что было правдой – написание рассказа входило в список добрых дел).

И заверил бабушку, что он скоро-скоро найдёт настоящую работу, во что она, как ни странно, верила – взял же недавно Нестор Коку клерком в свою контору, где уже был оформлен и Нукри. По утрам они вместе прилежно ездили на работу, занимались перепиской и звонками, при этом Кока с умилением вспоминал, как он строчил кляузы и касатки в камере и как захватывающе интересно было отделывать фразы, искать слова, докапываться до смыслов, что-то предлагать или отвергать… Вообще, сидеть за листом бумаги и писать оказалось очень успокоительным занятием.

На перерыв они ходили в хинкальную на Вельяминовской, где их встречал весёлый Баграт обычным вопросом:

– Чего? Сколько?

– Всего, много. И сома под уксусом! Лаком твой локо[219]219
  Сом (груз.).


[Закрыть]!

– Лак не шлак! – шутил Нукри, и Баграт, повернувшись всем телом к окошку, а к ним – трёхэтажным загривком, кричал:

– Двадцать хинкали! Два кебаба! – выставлял запотевшую чекушку и любовно укладывал в миску белые куски сомонины из таза в витрине, щедро поливая их уксусом с кинзой и чесноком. – Рубите, ребята! Локо свежий! Ещё вчера усами шевелил в Арагви! И свет дают! И вода идёт! Жизнь налаживается! – С чем наверняка были согласны и люди за столиками (в хинкальной опять стало по-старому людно и шумно).

За едой вспоминали тюрьму, баланду, карие, задумчивые, снулые рыбьи глаза в ухе из костей и хвостов.

– Хочешь туда опять? В карцер? – усмехался Нукри.

– Нет, не хочу! – И Кока пил за цвет небесный, который нельзя менять на свод, из чего бы этот свод ни состоял, ведь карцеры есть не только в реале, но и в астрале, куда сам себя помещаешь! Что есть курение дури, как не карцер, в который сам себя посадил?

Пили за свои детские мечты, когда школьниками, поедая самые вкусные в мире пирожки в гастрономе на улице Кирова, представляли, как медленно будут ездить туда-сюда в открытом джипе по Руставели, чтоб роллинги играли, а сзади на сиденье восседала немецкая овчарка (такую в Сололаки натравливал на детей чернявый верзила по кличке Чомбе).

– Пусть лучше дог сидит!

– Или две девицы в мини-юбках!

– Ага, а дог – на капоте!

Ближе к лету жить стало легче. Люди перестали включать электроприборы для отопления, поэтому свет и вода были почти всё время, а газ давали днём на несколько часов. А главное – поднялось солнце, владыка жизни, одаривая бесплатным теплом тех, кто пережил зиму. Новое солнце, новая жизнь! И Кока учился жить заново – трезво, хоть и снится ему иногда кусок небесно-зелёной азиатской дури: он протягивает руку – а пальцы вместо пыльцы хватают воздух!.. Нукри признался, что его тоже иногда посещает видение: он пытается наполнить шприц, а поршень со свистом засасывает воздух!..

Удалось дозвониться до Лудо. Много интересного узнал. Первая и главная новость: Ёп вступил в права наследства, купил особняк и переехал туда жить.

– Ты бы видел его! Миллионер! В белоснежном пиджаке! В чёрных брюках со стрелками! В итальянских туфлях! С полосатым зонтом! А при переезде в особняк всё своё старое барахло, диктофон, трухлявую мебель, стопки газет и даже крекеры с собой забрал! На вопрос, для чего ему эта рухлядь, ответил, что она помогает ему писать роман его жизни. Приглашал у камина посидеть, вот собираюсь пойти…

Далее Лудо сообщил, что в домик Ёпа пришёл новый социальщик, негр из Габона, с ним найти общий язык сложно по разным причинам, но габонец в целом мил, обещает привезти хорошую дурь с родины, каждый уик-энд запекает в духовке баранью ногу и приглашает Лудо на трапезу, причём перед едой усердно молится своим божкам, в обилии стоящим в комнате.

– А кошка Кесси? – вспомнил Кока.

А Кесси попала под велосипед соседа-бомжа и не выжила, хоть Лудо и вызвал для неё звериный амбуланс, тот приехал быстро и долго делал кошке искусственное дыхание, но тщетно. Отмаяукалась, бедная! Земля ей подушечкой!

А сам Лудо собирается отлить в бронзе головы именитых голландцев, да никак времени не хватает, забот много.

– Коко, заходи, когда будешь в Амстере!

– Обязательно! Обнимаю! До встречи!

Иногда ночами чудится Коке хруст ключа в замке, скрип отворяемой двери буравит мозг. Но он не боится, помня слова Расписного: “Не та дверь страшна, что стучит и срипит, а та, что отворяется бесшумно”. А как остальные сидельцы?.. Слышат ли ещё скрежет ключа и лязги дверей?.. Как узнать их судьбу?.. Где сейчас карманник Черняшка? Счетовод Абдул? Прошляк Расписной? Семечковый вор Беспал? Наседка Савва? Горе-тракторист Лом? Наглый Рудь? Мститель Хаба? Сладкоежка Трюфель? Цеховик Гагик? Аварийщик Али-Наждак? Тёщененавистик Тёща? Махинатор Лебский? Жив ли Придурок? Сколько дали абреку Замбахо? Как себя чувствует хан Тархан и его помощник Баадур?

Но об одном, немчике Гольфе, он узнал. Как-то, недели две назад, во двор явился иностранного вида гражданин в роскошной куртке и дорогих шузах. Стоял посреди двора, по бумажке читал:

– Ko-ka? Gam-re-ke-li?

Иностранцу указали, куда идти.

Он несмело возник в галерее, присел на край стула и сразу приступил к делу:

– Ich bin Wolfgang, der Vetter von Ingolf. Jetzt weiß er, was unsere Vorfahren in der russischen Gefangenschaft erlitten haben! Ihr habt ihm an diesem höllischen Ort geholfen! Nehmt, bitte, von unserer Familie einen bescheidenen Dank an, 30 Tausend Mark![220]220
  Я – Вольфганг, кузен Ингольфа. Теперь он знает, что чувствовали наши предки в русском плену! Вы помогли ему в этом адском месте! Примите, пожалуйста, от нашей семьи небольшую благодарность, 30 тысяч марок! (нем.)


[Закрыть]

И положил на стол плотный конверт.

Поблагодарив, Кока спросил, что с Ингольфом. Оказалось, что родители его получили письмо, посланное Кокой. Кузен Вольфганг добрался до Пятигорска и, опять же по совету Коки, через начальника тюрьмы Евсюка передал деньги следователю, тот закрыл дело, так что Ингольф теперь уже дома, в Бремене, “чего не могло бы случиться без ваших советов и помощи, господин Кока”.

– Vielen Dank seitens der ganzen Familie! Unser Haus steht euch offen! Danke, dass ihr dafür gesorgt habt, dass Ingolf seinen Glauben an die Menschen nicht verloren hat![221]221
  Большое спасибо от всей семьи! Наш дом открыт для вас! Спасибо за то, что вы не дали Ингольфу потерять веру в людей! (нем.)


[Закрыть] – И выложил на стол бархатную коробочку, где сквозь прозрачную крышечку матово отсвечивал Rolex и белела визитка.

Кока был смущён и польщён, пошутил:

– Und den Glauben an die Tiere! Wir haben viel mit ihm gesprochen. Ingolf ist ein sehr guter Kerl! Sagt ihm einen Gruß! Vielen Dank! Wenn ich in Deutschland bin, werde ich ihn ganz sicher besuchen![222]222
  И веру в зверей. Мы много разговаривали. Он отличный парень! Передайте ему привет! Спасибо! Буду в Германии, обязательно навещу его! (нем.)


[Закрыть]

Он хотел угостить немца чачей и фруктами, но Вольфганг был трезвенник, к тому же спешил, его ждало такси, надо лететь в Москву, оттуда в Германию. Кока на скорую руку собрал ему в дорогу хачапури, спелых сладких слив, присовокупил бутылку убойной чачи – für Ingolf[223]223
  Для Ингольфа (нем.).


[Закрыть], а после его ухода, усмехаясь про себя: “Опять 30 тысяч, но теперь моих, кровных!”, отдал конверт с деньгами бабушке, чтобы та выдавала ему на расходы.

Сам же бросил нудную работу и засел дома, решив приступить к рассказу о своих приключениях – авось люди прочтут и остерегутся лезть в болото. “Главное – сесть за стол, начать! А там пойдёт!” – уговаривал он себя, побаиваясь и радуясь одновременно.

Бабушка приветствовала это начинание – всё лучше, чем бездельничать, лентяйничать и шалопайствовать, тем более что слово в Грузии имеет статус главного мерила жизни, а его носители стоят на первых местах в списке уважаемых и любимых людей страны. Заваривая внуку чифирь и щедро наполняя блюдце айвовым вареньем, она часто заводит разговоры о писателях и поэтах, будучи крепка памятью на старину, причём про давно умерших людей говорит как о соседях и приятелях. Особенно любит вспоминать, сколько великих людей выпестовано тут, в Грузии.

– Если вырвать Грузию из русской литературы, то она сдуется, обмякнет, порядком поредеет и потускнеет!.. Наша страна поэтична во всём, поэтому тут все начинают сочинять!.. Может, и тебе бог дал талант, кто знает? Надо попробовать, сделать первый шаг, дорогу осилит идущий, а не спящий и лежащий!

– А кто начинал тут? – машинально спрашивал Кока, сам же украдкой что-то правил в своей рукописи (пока только с десяток страниц).

– Как кто начинал? Да легче перечислить тех, кто не начинал! – всплёскивает она руками и, сняв фартук, сыпет как из рога изобилия.

В родовом гнезде Чавчавадзе в Цинандали начато “Горе от ума”, а сам Грибоедов писал в друзьям: “Спешите в Тифлис, не поверите, какая роскошь!” Молодой Толстой жил на Михайловской улице, в доме у немецкого колониста, там начал писать свою первую повесть “Детство”. Босяк Горький жил христа ради в Тифлисе, обитал на Боржомской улице, батрачил где-то, в газете “Кавказ” напечатали его первый рассказ. Маяковский родился в Имеретии, в селе Багдати, до девяти лет вообще говорил только на грузинском языке. Молодой Гумилёв в юности долго жил у нас в Сололаки, на углу Сергиевской, учился в первой мужской гимназии и в том же “Тифлисском листке” опубликовал своё первое стихотворение. Немирович-Данченко родился в Гурии, в Озургети, учился в Тифлисе, вместе с Сумбатовым-Южиным жил в Сололаки, здесь оба юноши писали свои первые драмы. Есенин с Дункан познакомились в мастерской Георгия Якулова, тбилисского художника, переехавшего в Москву, а сам Есенин часто бывал в Тбилиси, дружил с “голуборожцами”[224]224
  “Голубые роги” – литературная группа грузинских символистов, созданная поэтом Паоло Яшвили в 1915 году.


[Закрыть], жил подолгу здесь, в Сололаки, за углом, у Паоло Яшвили дома. Тут с ним случилась его “болдинская осень” со множеством стихов и поэм. Чехов познакомился со своей будущей женой Книппер в поезде Тифлис – Батум, а Военно-Грузинскую дорогу называл “сплошной поэзией”. Братья Зданевичи, художник Кирюша и писатель Илюша, родились в селе Коджори, откуда нам мацони привозят. Проклятый гуталинщик Сталин сослал потом Кирюшу в Воркуту на пятнадцать лет, но тот, слава богу, вышел живым. Рахманинов обожал Тифлис, приезжал неоднократно, у него был закручен известный всему городу роман с одной красавицей-вдовой… Про Чайковского ты и сам знаешь – вон его окна!.. Да сам Шаляпин был юношей заброшен в Тифлис! Работал на заводе, пока его не представили педагогу Усатову, который стал с ним бесплатно заниматься, хотя и поколачивал, говорят, палкой, а сосед, любитель оперы аптекарь Алиханов, давал юноше деньги на жизнь.

– И первое выступление великого баса на настоящей сцене в настоящей роли произошло у нас в опере, где потом весь басовый репертуар лёг на его плечи! – торжествующе заключала бабушка.

От такого обилия информации у Коки кружилась голова, он прятался в туалете, но и оттуда слышал, как бабушка громко, чтобы до него доходило, вещает:

– Да что там говорить! Известный лирик, Яков Полонский, приехал в Тифлис совсем молодым вместе с графом Михаилом Семёновичем…

– Что за Михаил Семёнович? – кричал он через дверь.

– Не что, а кто! Граф Воронцов! Стыдно этого не знать! Когда Николай I перевёл Воронцова из Одессы царским наместником на Кавказ, в Тифлис, то вся одесская знать потянулась за ним, в том числе и юный Полонский. Он служил мелким чиновником, жил сперва на Авлабарской улице, потом переехал к нам, в Сололаки, снимал квартирку тут, недалеко, на Петра Великого. Тут вышел его первый сборник “Сазандар”. Ещё бы ему не писать лирики! Он был безумно влюблён в некую Софью, тифлисскую Кармен, а она, известная кривляка, его избегала. Он простаивал дни возле её окон… А американец Стейнбек прямо называл Грузию волшебным раем, куда хотят попасть после смерти все русские!..

И Кока самонадеянно думал: а чем он, собственно, хуже Полонского? “Подумаешь – Полонский! Лирик-клирик! Клиторок! Он смог – и я смогу!” – хотя сам стихов не любил и не читал, не понимая, зачем нужно говорить выспренным языком, да ещё в рифму, как в детском саду, когда всё можно выразить куда точнее и доходчивее прозой, просто и ёмко, а не умничать, щеголять эрудицией и сыпать красивостями. Если всё дело в рифмах, то поэзию надо занести в разряд музыки, а не литературы, в которой нужны смыслы, а не голая форма, причудливое сочетание слов. Но понимал, что поэзия – эта оригинальная фиксация секунды, Большой взрыв слов, а проза – пахотные поля вечной Вселенной.

Обычно по утрам он садится за стол в галерее. На полу солнце охотится за тенями. Ветки сирени, похожие на безглазые фиолетовые бараньи морды, с некоторой укоризной заглядывают в окно. Весёлые зигзаги пчёл. Жужжащая ссора ос вокруг тутового дерева, где бранятся воробьи, не в силах поделить ветку, как зэки – шконку. Кот Шошот внимательно наблюдает за ними с крыши сарая, откуда так удобно вести обзор своих владений, в них другим котам вход воспрещён. Раньше этих непрошеных гостей гоняла дворняга Мура, но в последнее время обленилась, не обращает внимания на подлецов, которые ночами шныряют по двору или собираются в кружок и отчаянно вопят и шипят друга на друга; в такие минуты Шошот предпочитает не связываться с хулиганистыми пришлецами, а отсиживается в укромном месте, терпеливо ожидая их ухода.

Кока смотрит на чистый лист – что он ему готовит, что пророчит? Ему нравится, когда слова – сами собой, как кукушка в часах или каретка кассы, – выскакивают откуда-то из недр и глубин, покорно и споро ложатся друг за дружкой на бумагу, хотя первые токи удовольствия и удовлетворения от возни со словами возникли ещё в камере, когда он сочинял для зэков жалобы, кляузы, просьбы и кассации, вспоминая при этом рассказы бабушки о Сервантесе, который в алжирской тюрьме занимался сходным делом, а потом так приохотился, что написал, уже для себя, “Дон Кихота”. Может, и его, Коку, ждёт за углом его Дон Кихот со ржавой шпагой? Или Раскольников с топором? Или соня Обломов? Или Базаров с допотопным микроскопом?

Но вместо рассказа о тюрьме он вдруг, неожиданно для себя, начал писать повесть о Луке. Евангелие от Луки запало ему в душу своей человечностью и понятностью, словно сам святой Лука стоит за плечом и шепчет в ухо простые, но такие важные и нужные слова.

Он пишет от руки. А когда написанного скапливается достаточно, вытаскивает на галерею дедовскую печатную машинку и начинает долбить на весь двор, отчего Лали заполошно кричит снизу:

– Хватит! Голова болит, Кока! Окно закрой – тогда стучи!

И он исполняет её просьбу, как недавно тётя Софико исполнила просьбу Этери спасти сына. А в голове слоятся, наползают друг на друга мысли: а что было бы, если бы брат тёти Софико не уехал много лет назад в Пятигорск?.. Или если бы тётя Софико не узнала от дворового радио об их аресте и не прибежала бы к бабушке с предложением помощи?.. Если бы она, к примеру, уехала в Цхалтубо лечиться?.. В итоге – кто же их спас? Тётя Софико? Брат тёти Софико? Отец Нукри?.. Нет, их спас Тот главный Сущ, о Ком все говорят, но о Ком никто ничего не знает наверняка! Тот, кто научил саламандру дышать кислородом через кожу, да ещё в воде! Тот, кто слышит всякую божью коровку и новорождённого жучонка, и решает всё по справедливости: кому жить, а кому – умереть!

Кока с детства постоянно слышал от всех: “ради бога”, “слава богу”, “не дай бог”, “бог дал – бог взял”, “богу богово”, “одному богу известно”, “божья милость”, “у бога под боком”, “боже мой”… И думал: к кому они обращаются? Где он, этот Боже, о ком все так беспокоятся и пекутся? Девочка Цуца во дворе сообщила ему по секрету, что Бог – это огромная медуза, обвитая вокруг мира, но её никто не видит, потому что она прозрачна, и это объяснение показались маленькому Коке вполне разумным…

Он писал, а бабушка, неслышно подходя к столу, гладила его по голове, целовала в макушку.

– Жаль, дед не видит, чем ты занят! Он был бы рад! Этим, конечно, денег не заработать, но душа будет спокойна. Словом спасётся человек! А что надо, кроме этого? Человека можно превратить в животное очень быстро, за пару часов, а чтобы стать человеком – годы нужны, десятилетия! Иным иногда целой жизни не хватает! Ах, блудные дети… Неужели нельзя было без этого?..

– Наверно, нет… Всё путём, бабаня, не дави на кадык! Прорвёмся, едрит-мадрид! Лучше плохо отдыхать, чем хорошо работать! – отвечал Кока тюремным басом, напоминая: – Смотри, подгорят наши микоян-котльет-великан!

– Чтение – колодец, писательство – бездна, хотя музыка и литература – это две вещи, из-за которых стоило появляться на свет! – вздыхает бабушка, уходя на кухню перевернуть котлеты, помешать картошку и соорудить на скорую руку сацебели из томата и кинзы.

– А живопись? – спрашивает Кока ей в спину.

– Я бы обошлась, – суховато отзывается бабушка. – Музыку и литературу человек переживает и проживает во времени, они текучи, в них душа вовлекается, – а живопись и скульптура статичны, их текучесть – только в голове у зрителя, а эти головы часто бывают пусты. Писатели и композиторы ведут читателя и слушателя за собой, а художники и скульпторы предоставляют это самому зрителю, но зритель зачастую туп и глуп, посмотрит, как баран, на картину или Венеру Милосскую, и пойдёт себе дальше. А Баха и Моцарта даже крысы и растения слушают!

– Цвет небесный, цвет бездонный… синий, синий, синий цвет… Дай мне жизнь прожить счастливо, раз не грохнул в цвете лет! – бормочет Кока, сидя на солнышке в галерее и наблюдая, как Лали вытаскивает ковёр, выбивает его палкой, моет из шланга под дворовым краном, драит щёткой и раскладывает сушить, а замкнувший собой цепь в метро Отар тычет из коляски рукой, что-то мычит – наверняка даёт ей ценные советы.

Во двор заходит старый разносчик Илия, его голос знаком с детства.

– Лехви! Лехви! Инжирь! Инжирь!

Разносчик сам похож на сушёную инжирину – ни грамма жира. Поди потаскай на горбу двадцать кило, когда тебе восемьдесят лет! И каждый день спозаранку ехать с мешками инжира в набитом автобусе из Шиндиси в город! И таскать эти мешки целыми днями по улицам и дворам! В жару и холод! Для того чтобы Кока, не сходя с дивана, мог наворачивать сладкие фиги! “Ни фига себе! Где тут справедливость? – думал он, сам удивляясь, что подобные мысли стали приходить ему в голову чаще и гуще. – Человек всю жизнь пашет за копейки, а какой-нибудь депутат-мозгосос, с длинным языком и глазами шеш-у-беш[225]225
  Букв.: при игре в нарды 6:5, в переносном значении – косыми (жарг.).


[Закрыть] от вечного воровства, гребёт деньги лопатой?!”

При виде кота Шошота и дворовой дворняги Муры, что дремлют, обнявшись, на солнышке, он думает: бывает ли зверям скучно? Уныло? Радостно? Стыдно? Печально? Весело? Наверное, всё как у людей: в детстве и юности – счастье, в зрелости – опыт, в старости – печаль. Но ясно одно: мир божий звери принимают таким, каков он есть, и не стремятся переделать его, чем постоянно занято безмозглое человечество. У зверей нет мимики, нам не понять их мыслей, но что такое любовь, страх, голод – им прекрасно известно! Недаром бабушка строго внушала ему с детства:

– Ты – строптивый стервец! Сколько раз я тебе говорила: не тяни собак и кошек за хвосты! Не пихай их ногами! Это живые существа, как ты и я! Они так же появились на свет, как и мы! Их надо уважать, как и всё живое! Представь, как был бы мир бледен, уныл и грустен без собак и кошек!

– А почему они не говорят со мной, если они, как я и ты? – обижался маленький Кока на кошек и собак, говорящих на тайном языке.

– Они говорят, но по-своему, а ты их не понимаешь, потому что не знаешь этого языка. Вот когда наша курдянка-дворничиха ругает свою непутёвую дочь, ты понимаешь? Нет. А почему? Потому что не знаешь курдского языка – кстати, одного из самых древних. Или еврейского, или турецкого. – А маленький Кока недоумевал: “Мяу-мяу, гав-гав – чего там понимать?” – но раз бабушка говорит, надо верить.

Сейчас, будь он Богом, он бы создал нового человека не из праха, а из фауны: дал бы ему зрение орла, нюх слона, язык змеи, слух совы, волю буйвола, силу медведя, ловкость пантеры, шкуру крокодила, голос льва, зубы пираньи, совесть собаки и сердце кита… А мозги пусть у него останутся прежние, человечьи, пока он к древним египтянам не попадёт, – а там уж жрецы знают, что с мозгами делать, недаром Анубис на цепи в будке за ближайшей пирамидой сидит!..

И открытая Библия жадно смотрит на него, трепеща страницами и спеша быть прочитанной. Слепой дождичек пахнет сиренью. Шаловливое небо опрыскивает землю тёплыми струйками, отчего зной утихает, исчезает пыль, прибитая к мостовой. Дышится глубоко, свободно и счастливо.

И весна начинает постепенно перетекать в лето. И не хочется думать, что когда-то наступит зима. Нет, такого не случится! Над Сололаки всегда будет полыхать синим пламенем летнее небо без дна! И гореть золотое жаркое солнце! Так уж оно сложилось века назад в этом вечном городе, и не людям менять что-то в божьем замысле. Ведь всем известно, что Тбилиси строили ангелы, помогали им добрые духи, архангелы надзирали за работами, а святой Георгий денно и нощно объезжал стройку, изгоняя прочь всякую сатанинскую шатию и охраняя трудолюбивую крылатую братию! Аминь!