Читать книгу "Кока"

– Да, это их судьба, фатум. В природе одно правило – выжить. Она богата, но беспощадна. Зато у хищников весёлая жизнь: адреналин, охота, погони, убийства, жратва до упаду, отдых до отвала, а остальным – вечный страх.

Кока в блаженном покое слушал и вставлял какие-то реплики, но мысли о будущем мешали ему расслабиться. Каков его фатум? Как избежать амбы, капута, каюка, крантов и крышки? Что делать? Ехать в Париж? Там отчим. В Тбилиси? Там холод и война. Ещё, чего доброго, в армию заберут, а этого совсем не надо. Из него снайпер – как из дерьма пуля. Дед набивал патроны, а внук – мастырки…

Тем временем психи докурили косяк и упёрлись в вечно-насущную проблему – куда делась Атлантида и атланты? Ёп был уверен, что при великом потопе Атлантида ушла под воду, люди мутировали, отрастили себе жабры и плавники, приспособились жить на дне, и по сю пору в глубинах океана здравствует их цивилизация рептилоидов, оттуда регулярно пеленгуются сигналы, возникают на воде огромные воронки и круги – это у них на дне праздники. А когда взмётывается цунами с бурей – это у них война! Там дома, дворцы, площади из золота, аметистов и изумрудов! Улицы, храмы, лавки, где продаётся морская живность! Товары пересылаются по Гольфстриму! Да что там говорить! Именно атланты показывали Колумбу путь в Америку – сам бы он фиг нашёл Новый Свет! Они сопровождали Франсиско Писарро в его странствиях по океану! Пираты были их помощниками, а кельты – кентами. Рептилоиды и сейчас контролируют Бермудский треугольник и Марианскую впадину, иногда перегораживают Гибралтар или развлекаются тем, что подсвечивают в Индийском океане огромные площади. А первый Ротшильд, великий Амшель Мозес, был посланным из вод на землю узнать, что́ там творится, и все сокровища Ротшильдов – со дна морского.

– Говорят, даже Лох-Несское чудовище – это угорь-каннибал, их посланник!

– Глупости! – возражал Лудо. – Атланты сбежали на Луну! Ты же не будешь отрицать, что обратная стороны Луны плотно заселена? Там озёра, горы, но нет воздуха, поэтому все селениты ходят в скафандрах! От жары днём кожа у них сползает, а за ночь опять нарастает! – Но Ёп думал, что на обратной стороне Луны живёт сатана, а то с чего бы волкам и шакалам выть на луну? И почему оборотни, ведьмы, духи, вся лесная гномистика активизируется в полнолуние? – Сатана – это бытиё в небытии!

Коку после пары добрых затяжек так развезло с непривычки, что он попросился в подвал:

– Устал сегодня. Хочу лечь. Там всё как было?

– Да. Там Арчи ночевал. Иди ложись! Открыто!

По дороге Кока украдкой помочился в тёмном уголке, а в подвале рухнул на старый диван и скоро, чувствуя, как кошка Кесси с коротким мурком вскочила ему в ноги и улеглась на них, как захватчица, начал сладостно дремать под беседы со двора.

Лудо:

– После падения метеорита на Юкатан погибла вся земная и морская жизнь. На её восстановление с нуля ушло пятнадцать миллионов лет. Жизни пришлось зародиться заново. А что будет после атомной войны? Опять зарождение – с амёб и медуз?

Ёп:

– Конечно. Обнаружены живородящие трёхполые черви-нематомы: самцы, самки и гермафродиты. Они могут пережить ядерный удар. Тараканы переживут.

Лудо:

– Жди потом миллионы лет, когда из тараканов люди вылупятся!

Ёп:

– Ты другое мне скажи: по радио сообщили, что до красного светила Бетельгейзе, чья светимость в сто тысяч раз ярче Солнца, лететь надо восемьсот восемьдесят световых лет. Вот кто, интересно, измерил эти года? Какой линейкой?

Лудо:

– А кто вообще измерил время и пространство Вселенной? Откуда мы, мурашки, можем что-то вообще знать? И с чего взяли, что расширяется? И куда? Значит, есть пространства помимо нашего космоса?

Ёп:

– Да мы вообще – пустота, а наш мир иллюзорен. Если посмотреть в электронный микроскоп на любую вещь, то увидим атомы и пустоту, атомы же состоят из кварков и пустоты, а те уже – чистая энергия. Ещё Демокрит сказал: “Есть только атомы и пустота, всё остальное – мнение”, – и был прав. Вот сколько атомов ушло на Гималаи? Никто не знает!

“Аминь… Никто ничего не знает. Хотя, наверно, кому-то всё известно. Кому? А Тому, Кто из невзрачной капли рождает изящную снежинку, всегда разную! Неисповедимы пути Господни!” – всплыла прорезь в сознании…

Засыпая под умиротворяющие мерные всхрапывания Кесси, он представлял себе разные кошачьи глаза: внимательно-брезгливые, отчуждённые, они смотрят внутрь себя, в душу той первой кошке, что ловила мышей в амбарах Вавилона, шуршала в закромах египетских храмов…. Пронзительный взгляд леопарда… быстрые пугливые зырки гепардов… медовые очи тигра… проницательные материнские глаза пумы… спокойно-расчетливый погляд львиц… вдумчивый затаённый прищур ягуара… татарские гневливые глаза льва… весёлые блики шакалов… тухлые скрытные глазки гиен… весёлые раскосые глазёнки лис… тупой зрак бизонов… реснитчатый томный взор жирафа… высокомерное презрительно-величавое око верблюда… буравящие зенки медведя… улыбчивый быстрый взгляд волка… суровый отеческий мудрый зрак орла… тягучие бессмысленные мигалки буйвола… прощелыжные моргалы падальщика… мрачные вежды филина… упрямые гляделки носорога… слепые блюдца совы… пустые бельма стервятников… пронзительно-безумные взгляды кондора…

Часть третья
Человейник. Ад. Трагедия

 
Среди теплиц и льдин,
Чуть-чуть южнее рая,
На детской дудочке играя,
Живёт Вселенная другая,
И называется Тифлис.
 

Белла Ахмадулина

24. Голяк

Поздней осенью 1993 года, после отсидки в немецком дурдоме, Кока вернулся в Тбилиси из Парижа, где в очередной раз поскандалил с отчимом и даже хотел дать ему по его наглой французской харе, но рассудил, что лучше обойтись без мордобоя. Он рискнул улететь по своему паспорту, и, видно, у Интерпола были в тот день более важные дела, чем ловить такую блоху, как Кока.

Если ранняя осень в Тбилиси райски прекрасна, то поздняя – адски отвратна: ветер, дождь, лужи, кучи гниющей жухлой листвы, грязный снежок, слякоть. Вместо солнца – тугой слепой шар. С утра над городом висит свинцовая пелена. Дырявое небо пускает сопли и слюни. Все бегут скорей по домам, а там – ни света, ни газа, ни воды, ни отопления!.. И когда это кончится – неизвестно, в Абхазии – война, Гамсахурдия с соратниками засел в Западной Грузии, прячась от войск Китовани. Власти бессильны, денег и топлива нет, разруха и бардак.

Кока мыкался из угла в угол в холодной, сырой и тёмной квартире. Из еды – гречка, ещё какая-то крупа, сыр, чёрствый хлеб. Всё лежит на балконе – холодильник давно не работает без света. Да он и не нужен – в него нечего класть.

Бабушка сидит в своей комнате в старом пальто и валенках (подарок московского дяди Родиона), читает при свече воспоминания Зинаиды Гиппиус и находит, что в революционном Петрограде ситуация была примерно такая же, как сейчас в Тбилиси, если не лучше. (Свечами её снабдил тоже дядя Родион, он недавно приезжал, но по горам не ходил, а больше сидел с бабушкой и говорил о старых временах и ушедших людях.)

Время от времени Кока, закутавшись в дутое пальто, вылезал на улицу, бесцельно тащился в гастроном на Кирова, видел там пустоту и угрюмых продавцов, – торговать нечем, даже талоны на сахар и масло отменили, – и они печально стояли группкой без дела, теребя несвежие халаты.

Он возвращался по грязи и слякоти, мимо пней, – ещё прошлой зимой деревья были пущены на дрова, чтобы разжечь во дворах костры и готовить в чугуне суп или кашу для всех соседей. А они ругались:

– При Шах-Аббасе лучше жить было!

– Когда абхазы наконец угомонятся?

– За побережье и туристов идёт война!

– Да чтоб они все провалились! Сам жрут и пьют, – а мы что?

Валяясь на диване, Кока с тоской вспоминал свой дурдом в Германии. И ничего, что Массимо рыгает, как автомат, зато есть свет и горячая вода, можно читать, слушать музыку, смотреть ТВ, помыться по-человечески, а не из ведра над тазом. Есть нормальную пищу, а не гречку с тушёнкой, от вида которой Кока столбенел, но бабушке своих чувств не показывал – наоборот, хвалил и просил добавки.

Свет и воду давали часа на два-три, обычно ночью, за это время надо было успеть набрать банки, кастрюли и вёдра, приготовить еду, постирать кое-как кое-что, принять душ, поговорить по телефону (тоже без электричества молчащему целыми днями) – словом, произвести минимум простейших действий. Каждый раз, садясь за жалкий ужин, бабушка невесело шутила:

– Ещё хорошо, что нам не приходится охотиться на эту кашу, как твоим любимым львам на антилоп! В войну карточки можно было отоваривать, а лобио, сыр и зелень спасали положение.

– А на кого тут охотиться? На продавцов за головку сыра или кусок ветчины? – угрюмо отзывался Кока, нечёсаный, небритый, в грязном свитере.

Иногда, холодными ночами, он горевал: зачем уехал из Парижа?.. Но и бабушку жаль – как она протянет в этом аду?.. Где будет брать еду, если из дома выходить не может из-за ног, а за хлебом надо занимать очередь с ночи? Конечно, соседи помогали друг другу, но что они могли? Иногда бывший продавец, а ныне гвардии полковник Бидзина привозил бабушке мешок кукурузной муки, и она жарила без масла кукурузные лепёшки-мчади, которые приходилось есть ни с чем, – сыр стоил миллионы купонов на базаре Дезертирка, куда Кока иногда отправлялся, предварительно разменяв у евреев на улице Леселидзе малоизвестные в Грузии гульдены на известные всем доллары.

Базар, столь живой в другие времена, безрадостен. Много пустых прилавков. Лица продавцов угрюмы. Руки спрятаны в карманы – это означает плохую торговлю. И надежд мало – люди месяцами не получали копеечных пенсий, зарплаты задерживают. Денег ни у кого нет.

Купив кусок мяса, картошку, лук, Кока за доллар ехал на какой-нибудь раздолбанной колымаге домой в Сололаки, где бабушка начинала готовить чанахи, – хотя какой чанахи без баклажан, болгарского перца, свежих помидоров и всего прочего?

Спасал старый молочник Мито (он много лет прикатывал во двор тележку с тем, что имел: сметаной, творогом, мацони, сыром). Соседи считали последние купоны (счёт шёл на тысячи). Но молочное – хоть что-то, а в лавчонках, что вдруг пооткрывались, еды нет: одни леденцы, сигареты, подозрительное питьё.

Словом, радостей мало. Транспорт работает еле-еле. Нет бензина. У бабушки керосинка и электроплитка, но керосина нет, как и света. Самое кошмарное – мытьё: греть воду на плитке, тащить кастрюлю в ванную, при свечке, раздевшись и дрожа, влезать в ледяную ванну, обливаться из кувшина… Зато становится ясно, что человеку мало надо: хлеб, вода, свет!

И всюду в городе – грузины-беженцы из Абхазии (хотя город был и так уже наводнён беженцами из Самачабло, Южной Осетии). Коренастые, невысокие, они отличались от городских угрюмостью, упёртыми решительными взглядами людей, которым нечего терять. Они заселили все гостиницы и общежития, студенческий городок в Ваке. Даже во дворе у Коки, в сарае, поселились какие-то люди. Полковник Бидзина проверил у них документы – правда, из Абхазии; бросили там дом, хозяйство и еле ноги унесли, пешком шли через Сванетию; куда им, кроме Тбилиси, податься?.. А в городе места нет, всё забито. На счастье, во дворе есть туалет и кран. Бидзина махнул рукой – пусть живут, что поделать?..

Забившись на диван, Кока бесцельно смотрел на тёмные лампочки, ожидая, когда они загорятся. Сколько так сидеть?.. До весны?.. От нечего делать Кока вставал, ходил по комнатам, как по камере, щёлкал выключателями, в эфирно-эфемерной надежде, что этим вызовет свет, – так шаманы вызывают бубном солнце, так стоят на остановке люди, повернув голову в ту сторону, откуда должен появиться трамвай, словно это может ускорить его прибытие. Хоть бы телевизор работал! Он вспоминал канал Animal Planet в дурдоме и зверей, которым надо каждый день кого-нибудь убивать, чтобы жить. И искренне радовался, что его минует такая участь. Да и какой из него раптор[156]156
  От raptor – похититель, грабитель, вор, хищник (лат.).


[Закрыть]? Травоядное копытное. Или вообще падальщик…

Ведь птицы-падальщики и стервятники-трупоеды тоже когда-то были хищниками, но разучились охотиться, когти и крылья ослабли, скорость и сила утеряны, посему жрут только гнилую мертвечину или копаются в дерьме львов, где много непереваренного мяса. У этих тварей даже перья с шей пропали, а шеи вытянулись, чтобы удобнее совать башку в утробу трупа, тянуть оттуда кишки и требуху. Почему их так покарал Господь – неясно. Но вывод один: не можешь охотиться и убивать – жри падаль, объедки, обгладывай скелеты!.. И только тем и хорошо быть человеком, что можно наложить на себя руки, когда надоест жизненная кутерьма. А звери копыт и лап на себя наложить не могут, даже если и придёт им это в башку, что сомнительно! Травоядному копытному жвачному остаётся мало выбора в жизни: погибнуть в молодости в пасти льва, пасть от голода в зрелости и быть разорванным в старости гиенами, – избирай смерть по вкусу!

А хищники – другие. Тигры, барсы, леопарды, ягуары, пумы, рыси живут в одиночестве и добывают себе и своим детёнышам пропитание, невзирая ни на что, будь хоть потоп, хоть самум. Говорят, когда войска Китовани бомбили Дом правительства (в подвалах засел Звиад Гамсахурдия), на другом конце проспекта Руставели люди-хищники веселились с бабами в ресторанах, словно нет в километре от них смерти, крови, боли, раненых, выстрелов, бомб, снарядов, от которых сотрясался весь Сололаки, имевший несчастье располагаться выше Дома правительства.

Благодаря деньгам, что Кока умудрился привезти, они с бабушкой всё-таки не голодали. И мама Этери передавала из Парижа с оказией кое-какие гроши – их обычно привозил знакомый матери, бравый седовласый ловелас на старом “мерседесе”, часто летавший по каким-то тёмным делам в Париж.

Спасал чай. Его приносил во двор работник чайной фабрики в большом пакете. Соседи опять считали остатки купонов.

Иногда являлся мясник Карло с мясокомбината. Он приносил длинные куски свиной вырезки в разбухшем бухгалтерском портфеле. И во дворе стоял забытый аромат жареного мяса – а окна в квартире грузинских евреев, строго соблюдающих законы Торы, были в такие дни закрыты, чтоб не впускать в чистое жилище гадкий запах свинины. А вот звероподобным туркам-месхетинцам, жившим в подвальном этаже, было на это плевать – они лопали свинину с удовольствием.

Таким свой город Кока не видел никогда. Жизнь словно замерла, люди двигались, как в замедленной съёмке, словно рыбы в аквариуме. По улицам шныряли стаи одичалых собак и кошек. Ночами шёл мелкий снежок, отчего подъём от площади Ленина в Сололаки труден: ноги скользят на камнях мостовой, тротуары хрустят под ледяной коркой, а по крутой улице Чайковского можно только ползти, держась за стены.

После житухи в Париже и Амстердаме Кока словно провалился в тёмный колодец, где нечем заняться, и даже телевизор, друг всех отверженных и одиноких, не работает, кто-то взорвал важный девятый блок электростанции, линии повреждены, а чинить некому. К тому же Кока боялся выходить из дома – говорят, военкомы ездят прямо по улицам и забирают молодых людей на войну, что Коке совсем не прельщало – какой из него солдат, хотя его грозная и суровая фамилия к этому обязывает, ведь Гамрекели – это “тот, кто изгнал”! Кого изгнал?.. Врагов, неприятеля.

Друзья и знакомые разбежались кто куда. Многие уехали, кто в деревню, кто в Россию, кто за границу. Даже Рыжик Арчил пропал. Они случайно увиделись в Тбилиси после той истории с тридцатью тысячами в Амстердаме, Рыжик пригласил Коку в хинкальную, где напился и слезливо просил прощения за то, что так по-блядски сдал его Сатане. Больше Кока его не видел.

Из молодёжи во дворе остался один Нукри. Замкнутый и молчаливый, всё делает правильно, за что и пользуется уважением в районе. Он – одиночка, ловко уходящий от нежелательных контактов. И упорен, почти упёрт в добыче наркоты (деньги у него водились от отца, вдовца-бизнесмена, жившего с другой семьёй). И курева, кстати, не прячет, как многие другие, сбега́вшие с анашой куда-нибудь в Цхнеты или на озеро Лиси, чтобы накуриться там до чёртиков без нахлебных ртов. Когда жизнь ещё была в норме, Нукри работал хирургом в городской больнице на проспекте Важа Пшавела, где и пристрастился к морфию. Его вынудили уйти из больницы тихо, без милиции, но потом началась заваруха с осетинами и абхазами, доктора разбежались, и его опять приняли на полставки, чтоб он мог три раза в неделю делать простые операции (сложные – денежные – забирал себе главврач).

Коку с Нукри водили в один детский сад на улице Энгельса, они выросли вместе, жили в соседних квартирах, были однолетками и дружили с дворовых игр. О, сололакский двор! Он – и высший судия, и щедрый наградитель, и вероучитель, и наказыватель: кто делает пакости – получает по ушам, кто прилежен – награждается по-разному. И главные заповеди двора: не завидуй, не ябедничай, не считай чужих денег, не различай наций и вер, не суди людей, уважай старших.

Как-то вечером Нукри позвал Коку снизу, с балкона:

– Пошли в пивбар в Дидубе[157]157
  Район Тбилиси.


[Закрыть]! Там, говорят, свет дали. Значит, будут хинкали.

Хинкали – это вещь, особенно при такой голодухе. Но народу там, как всегда, уйма – главный пивбар города.

Кока быстро нацепил свитер потеплее и сбежал по лестнице. В машине Нукри бензина не было, поэтому пришлось выйти на угол и поймать чичико[158]158
  Люди, занимающиеся частным извозом (груз., разг.).


[Закрыть].

В пивбаре – шумно, дымно, оживлённо, тесно, пьяно, звонко. Пар от хинкали поднимается с подносов. Люди пьют пиво, но мелькают и бутылки водки. На тарелках белеют краплённые перцем хинкали, светятся лаваши с кебабом.

Они взяли двадцать хинкали и два кебаба, бутылку водки, засели за дальний столик.

Кока огляделся. Людей в основном по два-три за столиком, едят, пьют. Поодаль – компания человек в десять, за тремя сдвинутыми столами, оттуда несутся крики и тосты, звенят стаканы, падают бутылки, доносятся взрывы хохота и брани.

Они успели выпить по первой и приняться за божественные хинкали, как вдруг Кока заметил в той большой компании за тремя столами Сатану. Господи!.. Его только не хватало!.. Вот и увиделись опять!.. О, не к добру!..

Кока не успел спрятаться – Сатана заметил его. С бутылкой в руке с трудом вылез из-за сдвинутых столов, вразвалку приблизился, бесцеремонно, со скрежетом, отодвинул стул, сел, налил им в стаканы водку.

– Партнёр! Какая встреча! Давно не виделись! Орера! А это кто такой? – Он нагло уставился на Нукри.

Тот промолчал. Кока сказал:

– Мой друг детства, сосед. Нукри!

Тот едва заметно склонил голову.

– А, тоже сололакский! – схватился Сатана за клок волос во лбу. – Ну, пейте! За встречу! – Он подождал, пока Кока выпьет (с трудом, пол чайного стакана), забрал у него посуду, вылил туда остатки водки и залпом проглотил. – Ты нам здорово помог тогда в Голландии. Лац-луц – и готово!

– Да? Всё хорошо закончилось? – Кока незаметно сделал глазами напрягшемуся Нукри знак, что всё в порядке.

Сатана ощутимо хлопнул его по спине:

– И даже очень! Лучше, чем я думал! Килька в томатэ – Манька в халатэ! – добавил по-русски. – Но, дорогой Мазало, не забывай: длинный язык – короткая жизнь! – погрозил он пальцем с золотым перстнем. – Видел этого гётферана Арчила?

– Кого? Арчила? Рыжика? Видел. Выпили бутылку в хинкальной на Вельяминовской. Он прощения просил, что втянул меня в это дело.

– И он – чатлах! И отец его – набозвар, эшмакис траки[159]159
  Сукин сын, задница чёрта (груз.).


[Закрыть]! – строго сказал Сатана, закручивая винтом клок на голове. – С ним не кентуйся – стрёмно! У старых грехов – длинная тень! Если надо – ко мне приди, скажи. Может, знаешь наколы на богатеев? – невзначай добавил.

– Нет. Откуда? Сам нищий – откуда мне богатеев знать?

– У вас в Сололаки есть старые квартиры, где антик, картины. Если узнаешь про бабки, рыжьё или антик – приди, скажи, в долю возьму, синг-синг, орера! Меня всегда тут найти можно. Голяк проклятый! Хинкали в городе нет – это дело? Только тут, да и то иногда!

И Сатана принялся ругать всё подряд: тупое правительство, оборзевших Китовани и Иоселиани, подлых осетин, наглых абхазов, беженцев, звиадистов, шеварденистов, армян, греков, жидов, мусульман и всех, кто жить не даёт.

– На зоне и то теплее и сытнее было! Печку шнырь затопил – и порядок! Бабки дал – вертухай хавку принёс, какую пожелаешь. А тут? Я люблю приход в ванне принимать – а как?.. Ни хера нет – ни воды, ни света, ни газа, ни растворителя, ни аммиака, ни опиухи! Лац-луц, как жить? Ни у кого ничего нет!

При слове “опиуха” Нукри насторожился, но Кока, завязавший с опиатами, спросил: не знает ли Сатана, можно где-нибудь в городе взять хорошую анашу?

Сатана усмехнулся:

– Нету ни хорошей, ни плохой анаши. Вот, последнего барыгу на опиуху кинули, отняли несколько чеков, ширнули, синг-синг, но слабая ханка, водкой подмолачиваемся. – Он кивнул на стол, за которым уже шло громкое братание и брудершафты. – Теперь лапу соси, как медведь. А я знаю, где хорошую дурь взять можно! Только за ней ехать надо – в Пятигорск!

И он, в два укуса управившись с кебабом, рассказал, что топтал зону с одним парнем-кабардинцем, чей отец работает комбайнёром на конопляных полях и после смены пыльцу, самый чистый гашиш, с комбайна прямо руками в мешок собирает.

– Соскребнул – и готово, орера! А его сын со мной чалился, кентяра мой.

– Это сколько же на комбайне за день соберётся? – спросил Кока.

Сатана бросил крутить клок, забрал без разрешения с соседнего стола чистый стакан (чем очень удивил двух пожилых мужчин), из початой бутылки налил стаканы до половины.

– Много можно собрать, брат. До хера. Вот и поезжайте, привезите! Я сам не могу ехать – одного денежного фраера сторожу, не то бы сам слетал, что там надо? Через перевал, синг-синг – и готово, на месте, в Пятигорске. Я и денег дам, и верный накол. Отвечаю!

Они переглянулись, но не могли ответить ничего определённого. Как вдруг? Куда ехать? На Северный Кавказ?

Сатана сказал, что завтра тоже будет в пивбаре, мол, если надумаете ехать – приходите, дам накол и бабки.

– Баксы у меня всегда с собой! – Он хвастливо махнул в воздухе зелёной пачкой. – Вот вам пока аванс! – И положил перед каждым стодолларовую купюру, но они отказались:

– Зачем? Что за аванс? За что?

– Ну, за вас заплачу! Мы же кенты! – расщедрился Сатана, однако Нукри, вытащив деньги, твёрдо отрезал:

– У нас есть, спасибо, не надо, ни к чему…

– О, правильно говорит Кибо: все вы, сололакские, такие… вежливые… “Спасибо, не надо, ни к чему…”

– Разве плохо? – вставил Кока.

– Хорошо на воле, а в зоне лучше не спасибкать без дела! – осклабился Сатана. – Даже слова этого не надо говорить! “Благодарю” – и всё. Там чем строже – тем лучше. Ну, вам-то зачем о зонах думать?.. Накол чистый, не проданный, от их сына. Возьмёте дурь – и обратно, домой. Будет что зимой шабить! И Новый год, лац-луц, достойно встретить! Нэ всио коту маслианица! – добавил не к месту.

Разлив остатки, он проглотил полстакана водки, сглотнул целиком хинкалину и поспешил к своему столу, где теперь началась какая-то свара.

Торопливо доев холодные хинкали, Нукри с Кокой отправились домой, по дороге обсуждая предложение.

Заманчиво, конечно, затариться дурью на зиму! Да ещё хорошей! Раз Сатана говорит – значит, уверен, отвечает за свои слова! Ещё и денег даст. У Коки оставалось несколько сотен. Нукри тоже поищет. Без своих денег ехать смысла нет: Сатана своё возьмёт, а им что останется? Пару грамм, которые им Сатана отсыплет? Да отсыплет ли ещё – большой вопрос.

– Это тот самый Сатана из Сабуртало? – спросил Нукри.

– Да. Бандит и грабитель.

– А ты откуда его знаешь?

– Давно познакомились, – уклончиво ответил Кока (недаром Сатана предупредил его в Амстердаме: “Язик до Киэва доведиот, а длинны язик – до Магадана”).

В общем, выходило, что без своих денег рисковать жизнью резона нет. Ведь если поймают, могут и расстрел дать!

Однако мысль поехать за анашой уже внедрилась в них. За вечер Кока дважды спускался к Нукри, и они прикидывали, что к чему, ещё не зная, поедут ли – но чувствуя, что поедут, не то зимой в тёмном, холодном и голодном городе сойти с ума можно. Чтобы до весны протянуть, надо триста – четыреста грамм на двоих. В городе – голяк, пусто, ничего нет, только, говорят, какие-то бородатые люди в камуфляже меняли на базаре солдатские шприц-тюбики с промедолом на продукты. А один районный наркуша, Селёдка, обезумев от трезвой жизни и услышав, что в Абхазии аптеки с лекарствами разграблены и стоят открыты, отправился туда, да так и не вернулся.

Нукри имел опыт поездок за отравой: на своей машине, один, не говоря никому ни слова, ездил в Кировабад, брал опиум в газетном ларьке у знакомого барыги, запрятывал в машину и возвращался так же тихо и незаметно, как и уезжал. А Кока дальше села Гачиани не ездил: ещё в бытность студентом они несколько раз ездили в это село к барыге Ахмеду. Золотозубый весёлый татарин, усадив их за чай в привокзальной сальной столовке, брал деньги и возвращался с газетным кульком, полным душистого, коричневого, рассыпного гашиша. Потом поездки туда стали так популярны, что Ахмеда взяли на факте, а заодно посадили и двух доносчиков – и всем стало ясно, что ментам верить ни в чём ни за что нельзя.

Кока принёс карту. Сатана сказал: Пятигорск. До него можно добраться по-всякому: на автобусе или частнике, через перевал, если не будет завалов на Военно-Грузинской дороге. Можно полететь до Минвод. Можно ехать через море, через Сочи и Краснодар. Словом, можно по-всякому. А вот как обратно возвращаться с товаром? Большой вопрос. Самолёт исключён. Автобус – тоже, их часто шмонают на перевале. Частники опасны: повязаны с ментами, движения их бровей в сторону багажника достаточно, чтобы постовые обыскали багаж. В общем, туда ехать на автобусе или частнике, обратно – на поездах через море.

– Какое море? Какие поезда? – вдруг вспомнил Нукри. – Там же война везде! Поезда не ходят! Как через Абхазию ехать? Абхазы поймают, голову отрежут, в футбол играть будут!

Верно. Мышеловка.

А если сесть на поезд Москва – Баку, доехать до Баку, а оттуда до Тбилиси на частнике или автобусе? Но на бакинской трассе полно ментов, только и ждут, кого бы обобрать и ограбить. А не найдут твою дурь – свою подложат, как увидят, что у Коки ПМЖ на Францию. “Ах, ты из Парижа? Француз? – скажут. – А ну гони десять тысяч зелёных! Нет, лучше пятнадцать! А ещё лучше – круглое число – двадцать тысяч, не то найдём у тебя десять грамм дури лет на пять-шесть!”

Вот и всё. И понесёшь тысячи, куда денешься?

Предположим, доехали до Баку. Дальше?

– А если из Баку в Тбилиси тоже на поезде возвращаться? – предложил Кока, но Нукри ответил:

– Так и у них там война! Карабах этот долбаный! – И предположил, что поезд Баку – Тбилиси могут сильно шмонать не только из-за войны или шмали, но и из-за осетрины, икры, балыка и разного другого, что из Азии через Туркмению на пароме перекидывается в Баку, а оттуда развозится по всему Закавказью.

Так ничего и не решив, разошлись.

Дома бабушка смотрела через бинокль мигающий телевизор – напряжение прыгало, экран еле теплился, а фигуры дёргались и двоились. Она сообщила, что сосед полковник Бидзина сказал ей по секрету, что абхазы с сентября контролируют всю Абхазию, откуда бежала половина населения, все – в Тбилиси:

– Мало было нам осетинских беженцев! Ещё новых полмиллиона привалило!

– А где сам Звиад Гамсахурдия?

– А кто его знает? – фыркнула бабушка. – Отсюда его выбили. Потом ездил в Чечню. Перебрался в Западную Грузию. Сейчас, говорят, ушёл в горы и там засел. Кстати, Григол Робакидзе[160]160
  Грузинский писатель-эмигрант (1880–1962).


[Закрыть] ненавидел отца Звиада, писателя Константинэ Гамсахурдию, и говорил: “Что взять с человека, чья фамилия образована от слова «хурда», что значит «мелочь», «сдача»?”

– А с чего вообще вся эта заваруха началась? – Кока, перемещаясь между Тбилиси и Парижем, не очень вникал в политику, но сейчас попробуй не вникнуть, когда лежишь на холодном диване в пальто и плюёшь в тёмный потолок?

Бабушка развела руками: как обычно подобное начинается? Звиад отменил автономии осетин и абхазов, а они взбунтовались! Зачем отменил? А у него спроси! Но волнения в Абхазии начались раньше, до Звиада, в середине восьмидесятых, крестник Гуга Зоделава работал тогда в Сухуми, рассказывал, что причиной беспорядков было решение вместо Сухумского университета открыть филиал Тбилисского университета, где преподавание должно идти на грузинском языке. Вот абхазы и подняли тогда первую бучу – из-за языка. На такие вещи малые народности всегда реагируют плохо, с обидой и раздражением. Ну а Звиад – романтик, филолог, специалист по восемнадцатому веку. Он звал Грузию в золотой век, хотел объединить её, как Давид Строитель, – а привёл сам видишь к чему. Он приступил к строительству новой Грузии с крыши, тут же рухнувшей, хотя должен был, как мудрый правитель, начинать с фундамента, связывать население в единый клубок любовью, а не ненавистью! А он? Вместо этого начал разматывать клубки – вот и получил развал и разруху.

– Думаю, были и другие, более веские причины. – Бабушка понизила голос. – Гуга говорил, что в советское время Тбилиси, как центр, забирал у абхазов в виде налогов бо́льшую часть денег, заработанных на туризме, а выделял им от своих щедрот мизер. Вот алчность людская к чему приводит! Говорят, у абхазов полно оружия, им помогает наёмная сволочь с Северного Кавказа, всякие казаки и убийцы из России…

Кока искренне спросил:

– Как из такой ямы выбираться?

Бабушка уверенно кивнула и твёрдо сказала:

– Выберемся! Тбилиси сжигали хазары, сельджуки, монголы, персы, арабы, Тимур-Ленг, Мурван Кру, турки. Все побывали тут, но все ушли, а мы остались. Вот и коммунисты ушли, а мы восстанем из пепла, как всегда! – с гордостью заключила она и предложила Коке холодец. Кока холодец не ел (в детстве увидел во дворе, как дзиа Шота разделывает свиную башку под холодец, и с тех пор не прикасался к этому блюду, испытывая тошноту от вида студенистой массы), но теперь выбирать не приходится, и Кока с большим удовольствием слопал целую тарелку, слушая вполуха очередную бабушкину историю. Во время прошлой страшной зимы во дворе было спилено главное дерево, и дзиа Михо варил в котле шилаплав на весь двор. Некоторые соседи роптали, что шилаплав готовится только на поминках, на что дзиа Михо отвечал:

– По-другому этот старый рис не разваривался, только на шилаплав! И у нас как раз поминки по нашей старой жизни, будь прокляты все политики мира!

Долизав тарелку и попросив добавки, отяжелев, Кока сидел у тёмного телевизора, как вдруг услышал со двора условный свист Нукри.

Вышел на балкон. Нукри негромко сказал снизу:

– Свет дадут ночью, приходи, есть сюрприз, – и скрылся.

Когда холодильник заурчал уверенно и чётко и сам собой включился телевизор, Кока тихо отправился к Нукри.