Читать книгу "Кока"

…Ночью из коридора – топот ног, обрывки ругани, сопения, пьяные женские взвизги: “Чего, суки погонные, делаете?” Глухие удары, мужские крики: “Хайло закрыла! Молчать, тварь! Я тебе покажу кусаться!”

Хлопок железной двери. Крики задушенно стихли.

28. Мистер Тьма

Два дня тянутся бесконечно. Хочется курить, но нет сигарет. Мучают мысли о родных, о доме, об обыске. Ещё чего доброго подкинут пару мастырок или пачку пилюль-таблеток – и пиши пропало! Точно контрабанду, сговор и группу припаяют! Или ещё хуже – у Нукри в вазочке дурь завалялась, с него станет! И что с бабушкой, с мамой?.. Знают они, где он?.. И что хуже: чтобы не знали – или чтобы узнали, что он в тюрьме, под тяжкой статьёй?..

Черняшку два раза уводили. Второй раз он вернулся с пачкой “Космоса” и свежими булочками, которые они сжевали в разговорах. Выяснилось: Черняшка – щипач, а сейчас его дёргают на опознания и очняки.

– Ну, очные ставки… Э, да ты, я вижу, совсем зелёный! У тебя хоть адвокат есть? Нету? Надо заиметь. Трезвонь домой, пусть родные шукают. Как без толкача? На тюрьме базарят: “Хороший адвокат знает законы, а лучший знает судью!” Но положнякового толкача… ну, который тебе положен без денег, не нужно. Надо лучшего, кто с судьёй кентуется. Не то залипнешь надолго… В тюрьме ты – никто, кусок мяса с языком…

В эти смурные, смутные часы Кока мучительно размышлял: как же всё-таки их поймали? Рыба сдал? Но Рыба – накол Сатаны! Сатана бы не дал накол на неверного человека! Так кто же настучал? Не с неба же менты свалились? Белобрысый опер сказал: “Открыто!” Значит, они уже знали, что там наркота! И ждали, когда мыши явятся в мышеловку за сыром! Зря вообще с этими дурацкими камерами связались! Нукрина идея была – туда спрятать! Вот, спрятали! “Ошибка Сатаны, ошибка Нукри – а сидеть мне!” – горько думалось Коке.

Черняшка курил сигареты одну за одной, бычки бросал в парашу, поднимая крышку, отчего по камере шёл густой запах мочи.

Ничего не лепится. Лишь летают обрывки шальных скорбных мыслей, всплывают, заслоняя всё и вся, роковые цифры – “от 3 до 10”. Их выкрикивают неведомые тёмные голоса на все лады, выпевая, издеваясь, глумясь. За цифрами следуют тяжкие смертные слова: “тюрьма” и “зона”. Возле них сознание застывает, не решаясь даже заглянуть в будущее, страшное и беспросветное.

В поисках спасения закралась мысль: нельзя ли откупиться? Но что у него есть? Продать квартиру с бабушкой в придачу? Были бы деньги – можно попробовать, хотя, помнится, Сатана говорил, что если давать в лапу, то лучше напрямую судье, а если почему-то не вышло, тогда начлага подмазывать, чтобы устроить себе в зоне приличную жизнь… А много дать – и условку досрочную выхлопотать можно… Но денег нет. Ни у матери, ни у бабушки. У отца, может быть, есть, – но где его искать? И сколько это может стоить?

На этот вопрос Черняшка пожал плечами:

– Кто его знает? Сейчас у них свои тёрки, друг за другом ливеруют, не всякий хапнет, дрейфят. Ходы надо таранить. А сколько лаве есть?

– Ничего нет. Квартиру только продать!

– Это не дело. Лучше отсиди пяток – будет где голову приклонить. Как фамилия твоего следака?

– Конягин. Коняга в пенсне.

Черняшка покачал головой:

– Это такой хмырь в очках с верёвочкой? Знаю! Кубаноид из Краснодара! Людей через мясомолку проворачивает, как два пальца. Не повезло, брат, тебе! Вот опер Бубнов за бабки маму родную удушит, – а этот фашист разделывает людей на допросах только так… А ты у вертухая спроси, они всё знают!

Позже, оставшись в одиночестве, Кока постучал. Приковылял Семёныч.

– Чего тебе?

– Сколько у вас стоит дело закрыть?

Семёныч ухмыльнулся:

– Смотря хто, япона мать. Смотря што.

– Ну, за моё дело, за полкило анаши?

Семёныч важно поджал губы, уставился в потолок:

– Полкила… Многонько… Штук десять гринов. Може, помене. Може, поболе… Хто их знает? Може, кто и за поменьше согласен, счас бабло всем позарез надо. Тут подход нужон! На кривой козе не подъедешь, с бухты-барахты! А если обидишь следака, то хана, соси брандспойт, закатают по полной! Но пощёлкать клювами можно, авось повезёт, япона мать…

Было бы с чем подъезжать и о чём щёлкать! Не скажешь же следователю “Выпустите меня, а я вам в понедельник деньги занесу”? А если Нукри подключить? Его отец Нестор – богач, может, раскошелится? Но кому давать? Следаку? Судье? Начлагу? Неизвестно… И главное – ничего нет… Кока от души пожалел, что нет у него тех тридцати тысяч гульденов, что выдрал у него Сатана в Амстердаме. А сейчас что? Голый вассер, как он говорит…

Тело ноет от досок. Душа сникла, превратилась в рану – бредит, брюзжит, брызжет болью. Нечем прикрыться. Косая доска впивается в затылок. Спать приходится, закинув руки за голову, но тогда не прикрыть глаз, а стопятидесятисвечовая лампа шпарит неугасимо. И бесконечные хождения за дверью, стуки, звяки, гул шагов, какие-то пересмешки… И серые стены в острых цементных подтёках – не прислониться. И вонь параши, и кружка, липкая и сальная…

Еда – гречка или овсянка с мизерными кусочками чего-то. Утром – кружка мутной коричневатой воды, ломоть хлеба с кубиком масла, спичечный коробок сахара. Вечером – каша. Еду и “чай” подавали в мисках и кружках – они были так грязны, что Черняшка ел без ложки, загребая кашу горбушкой хлеба, а воду из бака черпал ладонями.

– Недолго и тубик схватить! – объяснял он, обнадёживая, что в тюрьме Коке дадут его личную миску, кружку и ложку. – Тут мы день-другой – и на тюрьму! Скорее бы! Тюрьмама родная! Там и покой, и матрасы, и хавчик приличный… Сейчас, правда, хужее стало, бабла нет, а что есть – кумы себе в карманы тырят, до зеков хер без хрена доходит… Я тут, в “Белом лебеде”, всегда чалился…

– Белый… чего?.. – Кока вдруг вспомнил восьмикрылого лебедя, которому он в дурдоме красил крылья в золото и серебро. Вот что обозначала эта птица! Но он уже что-то слышал про какую-то страшную тюрьму с таким названием… – Как “Белый лебедь”? Это же где-то на Севере, адское место?

Но Черняшка успокоил:

– Есть два “Белых лебедя”, злой и добрый. Злой – большой “Белый лебедь” в Соликамске, на северах, а наш, в Пятигорске, малый и добрый, вертухаи жить сидельцам дают. А там, в Соликамске, – труба, чёртова жопа, зэки враскоряку, мордой в пол, на полусогнутых передвигаются! А наш “Белый лебедь” уже двести лет стоит!

Оказалось, что “санаторий «Белый лебедь»” – весь из белого камня, очень старый, построен чуть ли не при Екатерине Великой. Во дворе тюрьмы при Сталине расстреливали, а теперь торчит скульптура – лебедь из камня.

– Типа лебединая песнь – и амба, каюк, капец! Там будешь чалиться. С такой статьёй, как у тебя, сидеть нетрудно, ничего стрёмного, гнилого, чмошного нет, купил анаши для себя – поймали, кто-то сдал, – заключил Черняшка и сказал дальше, что Кока всё равно должен быть осторожен. Ведь тюрьма – это не только родная хата, где всех знаешь, а и отстойники, и карантин, и пересылки, и базки, и воронки, и зоны, с разным людом тереться придётся – мало ли какого на бошку помёрзлого встретишь? Главное – никому ничего не болтать! Купил дури для себя – и точка! И ничего ни у кого не спрашивай, а то за стукача примут.

– Если что надо – в своей кентовке, с кем хлеб-соль водишь, спроси. На тюрьме говорят: “Не верь, не бойся, не проси” – так и живи. Красное и голубое на себя не напяливай! Ментам не верь – их слово ссак собачьих не стоит! Хуже нет с ментами тёрки иметь! Они тебе такую лапшу на уши навесят! “Ты нам всё расскажи, всех сдай, а мы тебя на волю отпустим…” Ага, отпустят! И конфектов с шампаньолой в дорогу дадут! У них и так стукачей, как мух в Африке! Не бойся, Мазила! И в зонах жизнь идёт! К своим кавказским прибейся, они тебя в обиду не дадут. Но и ты должен что-нибудь полезное в общий котёл давать, да хоть приколистом быть: на тюрьме же делать нечего – только слушать друг друга. Вот пятёрик-шестёрик и пробежит…

И твёрдо повторил, что в камере главное – не браниться, никого никуда не посылать, держать себя и своё место чисто, вести себя ровно, – и тогда никто предъяв выкатывать не сможет! И если на воле о человеке судят по его поступкам, то в тюрьме – по его словам, они – главное, смысл. Всё понимается впрямую и всерьёз: если ты говоришь кому-то: “Иди на хуй!” – то тем самым ты утверждаешь, что этот человек петяра, парафин, жопочник, и если тот, кого ты послал, не мужеложник, то может такая ответка прилететь, что мама не горюй! Поэтому не следует ругаться, особенно матом, для вора мать – единственное святое. Думай – потом говори; а ещё лучше – молчи. Чем меньше о себе расскажешь, тем лучше. Но если сказал, то должен держать ответ за сказанное. Из-за слов в тюрьме опускают, тиранят, убивают, поэтому на строгаче тишина и покой, никто много не говорит – там опытные урки, знают, что бывает от неосторожного слова или даже взгляда…

– А тебе какой режим грозит? – спросил Кока, впитывая в себя спокойный голос Черняшки, отчего в нём зашевелились забытые силы. Вот человек – пять раз сидел, а жив и бодр! “Если он смог, почему я не смогу?”

– Мне что всунут? Как чалому рецидивисту – накрутят будь здоров, в усилок пошлют, а там шум, гам, выясниловки…

– А что это – усилок?

Черняшке доставляло удовольствие учить новичка. Есть три режима. Общий, общак, – для первоходок, он как пионерлагерь, всякая шелупонь сидит: стырил велик, подломил ларёк, отмудохал жену, по пьяни влез в сельпо или сбил на машине кого-то не до смерти. Усилок – усиленный режим, там могут кровавые стычки происходить, люди свою масть и крутизну показывают, за место под солнцем грызутся, в джокеры метят. Самый тихий и спокойный – это строгий режим, строгач. Там молодняка нет, всё больше солидняк, воры, важные кексы – все свою масть и место знают, поэтому ссор и свар мало, но если случаются, то может дойти до мокрухи.

– Есть ещё особый, крытка, ПКТ – помещение камерного типа, но это тебе не грозит, там чалятся всякие отпетые маньячины и садюги, которых даже в зону пускать опасно, только в глухой камере, как диких зверей в клетках, держать – без прогулок, свиданий, передач… Мне что грозит? Строгач, наверно, как рецидивисту, смотря как карта ляжет на суде. Тебе – точно усилок. У тебя статья тяжёлая, до десяти, за это в общаке не оставят. Режим – довесок к приговору… Не думаю, что строгача втемяшат… Первая ходка, сам не блатной, не приблатнённый, типа студент, хотя хер знает, как у них в бошках шарики повернутся?..

Кока сник – значит, его в самый беспокойный и драчливый режим, в усилок, определят!.. Он выпал из разговора: губы говорили что-то, а мысли метались, как пленные птицы в зоопарке под решётками. И не было исхода.

Несколько раз он в отчаянии кричал: “Нукри, ака хар? Сада хар?” – но в ответ получал стук ключа о дверь и недовольные окрики Семёныча: “Я тебе похрюкаю, пёс! Замолкни! Покой не беспокой, япона мать!”

Или начинал возмущаться:

– За что меня вообще сажать? Кому какое дело, что я курю? Вы вино пьёте из винограда, я дурь курю из конопли – в чём разница? За что? В Амстердаме гашиш в магазинах продаётся! Вся Европа курит!

– Ты чего, был в Амстердаме? – заворожённо спрашивал щипач.

– Не раз. Там есть будочки, где можно купить траву и гашиш. – Но Черняшка не верил, что такой рай может существовать на земле, а Кока качал головой:

– Может. И я там жил. И на хрен я назад попёрся? Сидел бы сейчас в Амстере, чай пил с кентами! Дурак, болван, дубина!

А Черняшка мечтательно протянул:

– Сейчас буду знать, куда свалить, когда козырные бабки подниму! В Амстердам! – И Кока подумал с горечью: “А я? Своими ногами из рая в ад припёрся, здрасьте, вот он я, баран, вяжите меня!”

…После еды лежали в послеобеденной дрёме. Черняшка опять попросил:

– Расскажи ещё про Амстердам. Правда, там биксы продажные открыто сидят в трусах и лифчиках?

Кока через силу ответил:

– Сидят. Дашь четвертак или полтинник – и работай!

– Ну, дела! Вот люди живут! Трава – пожалуйста, биксы – нате вам! А у нас друг друга бомбят из танков! Народ обнищал, в сумках и лопатниках – вошь на аркане. Порядок нужен, чтоб фраера на работу в давках ехали, а лопатники и дурки[174]174
  Бумажники и сумки (жарг.).


[Закрыть] у них полны баблом были, а не как сейчас – голяк! Ещё и карточки какие-то появились, хрен знает, что с ними делать, я их выбрасываю…

– Из пластика? Зачем выбрасывать? По ним можно в магазинах отовариться, только подпись подделать. А подпись на карте стоит, для сверки. Мой кент в Амстере, Лясик, этим живёт.

Черняшка удивлён:

– Ты смотри! А я их – в мусор!

– Но могут повязать, – предупредил Кока.

Щипач назидательно поднял палец:

– Повязать могут всегда! На то и сучий мент в наряде, чтобы у воров ушки на макушке были! Я на зону всегда готов идти – такая доля воровская. Те не воры, кто не сидел. А таких много развелось, ох, много! За бабки звания покупают! Их прирезать за это мало! Святокупцы!

– Не лучше того прирезать, кто им эти звания продаёт? – превозмогая тоску, спросил Кока.

Черняшка швырнул окурок в сторону параши.

– А узнаешь, чьих рук дело? Но и раскороновать могут! Положат кирпич на голову, каменную шапку наденут – и всё, готово, раскоронован, не вор теперь, а прошляк! Сам не видел, но слышал о таком у нас в Говнярке, там каждый второй по зонам чалился, народ битый, тёртый…

Болтовня отвлекала от непролазных, непроглядных, непереносимых, никлых, беспомощных мыслей.

Черняшка шутил:

– У тебя уже и профессия для зоны есть! Будешь приколистом, ро́маны толкать, как в Амстере шмаль и девок в ларьках продают! А правда, что там где-то есть кривая башня, похожая на хер, и называется Пизданская?

– Есть такая, в Италии. Пизанская. Столько мрамора напихали, что весь мрамор на бок съехал, и башня скривилась, – отвечал Кока.

И дальше слушал поучения Черняшки, что главное на тюрьме – не выделываться, не строить из себя блатного крутыша. Сразу видно, ты честный фраер, хотел купить анаши – залетел. А вот если начнёшь берега путать и блатаря из себя лепить – тебя быстро на место поставят! На тюрьме народ ушлый, бывалый, дотошный, глазами цепкий, раскусят на щелчок, а потом несдобровать.

– А может, тебя, как первохода, не в усилок, а в общую хату кинут. Там всякая шелупонь и шушера, законов не ведающая, залипает, но всё равно надо быть осторожным: в общаках иногда блатные хоронятся и коноводят там!

– Сколько людей в камере?

Черняшка прыснул:

– Сколько набьют – столько и будет! Однажды на пересылке к нам в камеру набили пятьдесят человек! Люди спали стоя, а буханки хлеба так густо облеплены тарканами, что шевелились, как живые. Арестант в тюрьме голоса не имеет. Зэкашка что букашка! Говорит, а никто не слышит! Вот со мной чалился один даг, невесту украл по их обычаю, а его повязали и пустили по срамной статье – девкины гниды-родители написали заяву, что он силой похитил и изнасиловал их дочь, хоть она и говорила, и писала, что всё было по согласию, они любят друг друга, хотят пожениться…

Вечером Черняшка, готовясь покемарить и утрамбовывая свою куртку (он засыпал при всяком удобном случае), спросил:

– А ты сам семейный?

– Нет. А ты?

– Нам, ворам, не положено. Я старых правил. Этих, что с пулемётами бегают и людей без разбора валят, я не одобряю. Беспредельные беззаконники, а я честный вор.

– Я знал одного вора. Нугзар, кличка Кибо. Не слыхал? Говорил, что мне надо завязывать с кайфом. А я не послушался.

Черняшка залёг, прикрылся рукой от лампы, наставительно произнёс:

– Воров слушать надо. Они плохого не посоветуют. Особенно грузинские воры: всю страну в руках держат! Кто их не знает? Ты в зоне сразу к своей кентовке прибейся, там точно грузинские воры будут, их держись. Грузины – да, всегда по понятиям чётко проводят разборки. Наш Ростов в железном кулаке зажали. Кирпич Букия и Джеко всё под себя подмяли! Не слыхал? До них Нодар Кривой положенцем был, светлая ему память. Ещё Гиви Лисичка… Молодцы, воровскую масть не роняют, поддерживают, разумно правят и без крови обходятся, только если уж совсем припечёт! Да что много говорить – зэки базарили, что и “Белый лебедь” сейчас под твоим земляком, законником Тарханом, он положенец, за тюрьмой смотрит!.. Ну ладно, давай покемарим чутарик!

Но Кока спать не мог. Под сопение Черняшки вертелись в голове обрывки слов и кадров: “Белые флаги”[175]175
  Роман грузинского прозаика Нодара Думбадзе, действие которого происходит в тюрьме.


[Закрыть], “Петровка, 38”, “Мотылёк”… Даже Штирлиц возник в эсэсовском мундире. Какие-то всплески фраз и звуков, ругань, ухмылки бритых рож…

“Но если люди могут вынести, то почему я не смогу?” – проглядывала в нём робкая зернь надежды. И с ней он почти заснул, кое-как закрывшись рукой от лампы, – как вдруг кормушка щёлкнула: в камеру вброшен листок.

– Малява от подельника! Ероглифы, япона мать!

Кока взял бумажку, где по-грузински мелко написано: “Ничего не говори. Никого не сдавай. Вали всё на меня, ты ничего не знаешь, приехали на курорт, ты спал пьяный в саду. Мне сидеть, моя сумка, а у тебя есть шанс. Держись! Нукри”, – отчего Коку омыло радостное чувство: “Сам на срок идёт, а обо мне заботится! Не каждый сможет так!”

Он оживился, как бы невзначай разбудил Черняшку, чтобы спросить, как тот думает: если он, Кока, скажет, что ничего не знал про кайф, – может это помочь делу? Его подельник сам ему об этом сейчас написал: вали, мол, всё на меня.

Черняшка сонно пробурчал: если подельник согласный, то попробовать можно, хуже не будет.

– Чего тебе терять? Статья здоровая. А так, может, и скостят… Или вообще отмажешься… Попробуй! Показания меняют, но мусора вертят потом, как хотят, – то одно показание из папки вылущат, то другое, что им в сей момент надобно. Объясни следаку, что из ложного чувства дружбы соврал, а сейчас одумался и говорю правду… Только не забудь эти слова – “из ложного чувства дружбы”, менты любят их, чтоб им пусто было, козлам сапогатым и рогатым…

Но скоро оживление прошло. Опять вернулись скорбные мысли. Вряд ли что-то изменится, если сделать так, как советует Нукри. То плёл про садик, то ничего вдруг не знаю – я не я, и анаша не моя?.. Говорил же проклятый майор в нарукавниках, что первые показания главные, а вторые и остальные – так, побоку. Но попробовать можно. “Что я теряю? Всё и так потеряно…”

Рано утром третьего дня его повели к следователю. Когда ещё мрачный спозаранку Семёныч попробовал его подогнать:

– Шевели окороками! – Кока злобно огрызнулся:

– Хайло завали, не то отхватишь! Укоротись! – И неожиданно Семёныч сник, бормотнув:

– Да я что… я так, япона мать…

Следователь выглядел так, словно провёл эти дни в кабинете на диване, – тот же мятый костюм, нарукавники, очки с верёвочкой, пенсионерский взгляд из-под очков. Подстаканник с желтоватым чаем. Чернильница. “Так убого решается судьба…” – горько стало на душе у Коки.

– Садитесь. Ну что, надумали? – невозмутимо спросил Пётр Ильич.

– О чём вы? Я ничего не знаю.

– Вообще ничего? Ни про что? – удивился он.

Кока мотнул головой:

– Ничего не знаю. Ни про сумку Нукри, ни что в ней было. Ничего. Таблеток не покупал и не употребляю, можете кровь взять. Гашиш не курю. Выпивший был, спал на скамейке в саду, а что Нукри делал, не ведаю… А он что говорит? – вырвалось само собой.

Пётр Ильич слушал молча. Потом усмешливо-укоризненно сказал:

– Что он говорит, вам знать не надо. А вам самому не стыдно городить такую чепуху? Как же ваша прежняя версия, что вы покурили в садике, опьянели и сообща купили полкило гашиша? Вы что, уже забыли про неё? Так я напомню! – Он потряс листом.

– Да, у меня с головой плохо. Видения бывают. В Москву собирался, в больницу. Всё как в тумане. Вас едва вижу! – Для убедительности Кока пошарил в воздухе рукой, словно слепой.

Пётр Ильич отмахнулся:

– Ага, ёжик в тумане… Уже научили в камере, как в отказ идти? Смотрите, в такую камеру отправлю, что там вас совсем другому обучат! Не делайте из меня дурака! – Пристукнул кулаком по столу так, что зазвенела ложечка в стакане. – Никакой суд вам не поверит, что вы, невинный ангел, сидели в саду, а ваш подельник бегал и покупал – или продавал – наркотики, о которых вы понятия не имеете, хотя ещё позавчера очень даже имели и утверждали, что вас только гашиш и спасает, по первой версии! – Поднял папку и швырнул на стол так, что из неё вылетели листы. – И при задержании почему-то внятно не сказали, что сумка не ваша!

– Я при задержании вообще ничего не говорил. А если и кивнул, то из чувства ложной дружбы… – вспомнил Кока.

Пётр Ильич поморщился, не спеша очистил салфеткой перо, потыкал им в чернильницу.

– Я вижу, с вами каши не сваришь… Последний раз спрашиваю: у кого, где, за сколько приобрели наркотики? Где ваши блатхаты, ширальни, притоны? Барыги, продавцы? Судя по куску, вы купили гашиш не в розницу, а оптом, эту гадость прессуют между жерновами, чтоб удобнее было людей травить: круг – кило, полкруга – полкило… Но у вас есть ещё шанс улучшить свою судьбу! Не проморгайте его! Если дело в таком виде, как есть, уйдёт в суд, – то вам грозит бо-о-льшой срок, придётся присесть на много лет!

– Ничего не знаю. Приехал на курорт. Спал в садике. Мне нужен адвокат.

– Будет тебе адвокат – вот с такой елдой! А вместо Парижа – Гонолупа! – не удержался Пётр Ильич, угрожающе раздвинув руки. – Ну, говори! Этим скостишь пару лет!

– Обойдусь. Суд поверит, что я ни при чём, – твёрдо ответил Кока. – Где доказательства, что я что-то видел, покупал, трогал? Возьмите отпечатки пальцев! Да-да! И рук, и ног! И даже языка! – зло понесло его, но Пётр Ильич негромко приказал:

– Прекратить истерику! Она вам не поможет, как и ваши глупые отговорки! И как только не стыдно всё на друга валить! Перед Нукрей не совестно?

– Правда стыдной не бывает, – отбрехался Кока и решил переметнуться в другую ипостась. – Я больной человек, мне нужен врач, у меня тиннитус…

– Что такое? – насторожился Пётр Ильич. – Что-нибудь заразное?

– Нет. Постоянный шум в ушах.

– Да? И лечится? – вдруг заинтересовался Пётр Ильич. – У меня дочь жалуется, что у неё шум в ушах, иногда даже колокольчики звенят или вода льётся.

– Это от перенапряжения, стресса, от разных вещей, но лекарств нет. Может быть и от психики, и от физики.

Пётр Ильич хмыкнул, помешал ложечкой в стакане. Он словно чего-то ждал. И Кока решил, что пришло время. Жалобным голосом вкрадчиво проблеял:

– Может быть, мы сможем как-нибудь договориться?

Следователь удивлённо поднял брови.

– Мы? Договориться? В каком смысле? Вы хотите предложить мне взятку, как в кино, – сто баранов и холодильник “Розенлев”?

– У нас баранов нет… Бараны тут, в горах, – обидчиво вырвалось у Коки.

Пётр Ильич недобро пожевал губами:

– Тут, значит, бараны, а у вас там ангелы! И вы – самые умные! Ну, раз так, то судить вас будем показательно, с прессой и фото, чтоб другим неповадно было!

Он поискал что-то в бумагах, переложил их из одной папки в другую, отпил глоток чая, спросил между прочим:

– И что вы можете предложить?

– Квартиру продам.

– Да? Прямо с больной бабушкой? – развеселился Пётр Ильич (очевидно, вспомнив слова Коки о том, что обыска в тбилисской квартире делать нельзя, не то бабушка от инфаркта умрёт). – Знаем эти сказки! Нет, мы не сможем договориться! – перешёл он на официальный тон. – А квартира вам понадобится, когда вы лет эдак через семь-восемь из зоны вернётесь. Если, конечно, вернётесь живым и здоровым, а не в инвалидной колясочке! – зловеще уточнил, поблёскивая очками.

Кока понял, что взятка, как и всё остальное, оказалась тупиком. Хотя денег всё равно нет, чего дальше продолжать разговор? Вот одно интересно до жути – как их поймали, кто их сдал? Но разве скажут?

Всё-таки решился спросить.

Пётр Ильич скривился:

– Это вас не касается. Тайна оперработы. Мы почти всё уже знаем, остаётся детали уточнить… Что ж, раз вы не желаете нам помогать, мы тоже не будем вас жалеть. Жалеть можно того, кто осознал свою вину и честно во всём признался. Но вы не раскаиваетесь, а это значит, что и дальше будете анашу туда-сюда возить, а такое безобразие следует пресекать! Завтра вас переведут в тюрьму. Если в вашем деле что-нибудь изменится, я вас вызову. Хотя, как я вижу, вы от улучшения своей судьбы отказываетесь…

Кока, понимая, что дело идёт к концу, вдруг всполошился:

– Вы не писали протокол! Вы записали мои показания?

Пётр Ильич зло блеснул очками.

– Вашу ложь про “ничего не знаю”? Пока нет. Зачем? Вот посидите в тюрьме пару-тройку месячишек, подумаете, тогда, надеюсь, поумнее и посговорчивее будете! Тогда и новые показания написать несложно. В том случае, если вы согласитесь на сотрудничество… – уточнил он.

– Я требую адвоката! – выкрикнул в отчаянии Кока.

– Адвоката? – язвительно повторил Пётр Ильич. – Ох, не навредил бы он вам вконец! Как? А очень просто. Судьи их о-очень не любят. Чем лучше адвокат, тем больше его судьи не любят.

– Но кто-то же должен мне помочь? Я же не маньяк или садист-убийца, соски у трупов не откусываю?! – растерялся Кока. – Что мне делать? Домой звонить не даёте, назначаете там обыск… Кстати, есть результаты?

– Пока нет, – сухо ответил Пётр Ильич и не преминул напомнить: – Но сами знаете, если хорошенько поискать, то всюду можно обнаружить всё… И если у вас в квартире найдут хоть грамм гашиша, это будет неопровержимым доказательством, что гашиш вы привезли из Тбилиси сюда на продажу.

– Какая продажа? Всё для себя! – беспомощно вякнул Кока, отчего Пётр Ильич расплылся в злобной, кривой, мерзкой ухмылке:

– Вот видите! “Для себя”! А только что говорили – ничего не помню, ничего не знаю, ничего никому не скажу! Ну, раз не хотите по-хорошему, будем делать по-плохому. Это я вам обещаю, честное пионерское! – Он с издёвкой салютнул правой рукой, а левой нажал кнопку звонка и дал указание Семёнычу подготовить джигита к отправке в СИЗО.

Когда шаркали по коридору, Кока опасливо спросил:

– А чего меня готовить?

– Да базарит без дела, – буркнул Семёныч (он был все ещё не в духе, без обычного перегара). – У тебя барахлишка ж нет? Сумка в вещдоках останется, покуда дело не закроют.

– А когда закроют? – Кока уже догадался, что в застенках надо всюду собирать по крупицам сведения обо всём – может пригодиться.

Старый лейтенант шмыгнул носом:

– А хто ж его знает? Кого через месяц на суд волокут, кого – через год судют. Чего хотят – того и рядят, япона мать! Ты, это… Завтра готов будь. Как воронок придёт, разбужу.

В камере Черняшка курил “Мальборо”.

– Ну, чего следак?

– Сказал, завтра в тюрьму. Грозил, что в плохую камеру посадит.

Черняшка беззаботно махнул сигаретой:

– Забей! Они всем это талдычат! Да и нет в “Белом лебеде” сейчас пресс-хат с махновцами. А если почки отбить захотят, то отволокут в “круглую”, где стены из ваты, и отхуячат по полной, в круг. Да и прав не имеют первоходку ни с того ни с сего в пресс-хату кидать. Если вертухаям и начальству не дерзить, не надоедать, жалобы не писать, сокамерников не трогать, то и тебя не тронут. Когда воронок? Завтра? Ну да, они тут, в КПЗ, долго не держат, а потом будут из тюрьмы на допросы и очняки дёргать… Ничего, Мазила, не робей! На тюрьме тоже жизнь идёт! И люди такие же, как мы с тобой! Тебя наверняка сперва на спецы кинут, это малые камеры, там обязательно один – наседка. Как узнать? А просто: тот, кто тебя больше всего будет донимать вопросами, советы давать пойти в сознанку, чистуху писать! Кто о твоём деле большой интерес показывать станет! Кто зажиточно жирует, с диетой, передачами, больничкой, лекарствами – наседка! – уверенно сказал Черняшка, но добавил: – А может, без спецов сразу в общую кинут…

– Сколько человек в общей?

– Сколько набьют, столько и будет. Когда я последний раз в “Белом лебеде” присел, нас тридцать пять рыл было на восемнадцать шконок.

– По двое, что ли, спали?

– Шконки сдвинули в ряд, общие нары вышли. Ну да, в теснотах спали, по сигналу поворачивались. Как? А с бока на бок. Узнаешь.

Кока сказал, что предлагал следаку деньги, но тот отказался, хотя и спросил, как бы в шутку, сколько можете предложить. Черняшка повёл быстрыми глазами.

– Ну, я ж говорил – коммуняка, а они все мутнари. А может, и цену набивает! Эти коммуняки тоже разные. Кто с головой – бабки делает, кто с чугуном вместо котелка – хлебалом щёлкает. Брат моей бабы парторгом какого-то хрен знает института был. Как началась эта замануха с перестройкой, они институт мухой приватизировали и на три фирмы, между парторгом, бухгалтером и директором, раздербанили. Теперь нефть гонят, лаки-краски, запчасти, и в ус не дуют! Ну, это богатеи… Нам-то что делать?.. Бабла, значит, нет?.. Тогда сидеть придётся. Ты молодой, крепкий, наркотой ещё не сильно траченый, как задроты шировые, их ещё увидишь на зоне: дрожат, тощие, за кайф мать родную продадут! Со мной сидел один, мать довёл до самоубийства, а в день её похорон не на кладбище, а на стрелку припёрся, у всех просил: “Дайте ширнуться, сейчас мать мою хоронят!” Так его все отгоняли, как пса шелудивого, а в оконцовке отбуцкали как следует… – И уверенно заключил: – Денег потом надо давать начальникам, чтобы в хорошую зону определили, в воровскую, где тихо и порядок, а не в сучью красную, где бардак…

– Почему бардак?

Черняшка возбудился, закурил сигарету.

– В красной зоне беспредел – закон! Человека, если пахать отказывается, могут опетушить, отхарить, в чмошника превратить, насильно тату-точек на лицо понаставить, а это – на всю жизнь! Будешь с синей точкой под глазом или на ухе, как последний пидор, бегать – каково? Друг на друга стучат. К куму шныряют, доносят. Одно слово – сучья зона! Хуже – только малолетка. Почему? Да малые все, ума нет, друг перед другом понтуются, кто ворее. Когда меня с малолетки подняли на взросляк, я как в санаторию попал. Никто не шумит, не ругается… Ты улыбайся пореже… – вдруг перескочил он. – У нас чем вид суровее, тем лучше. И в тюрьме, и в жизни. Это вы там в амстердамах привыкли улыбаться да извиняться, а здесь, брат, другие понятия. Если кто лыбится – или идиот, или пидор, надрать ему харю, чтоб не лыбился!.. Но и киллера из себя строить не след – раскусят в два счёта, засмеяют, а то и опустят… А в Голландии тюрьмы есть?

Кока вздохнул:

– Конечно. Я по телевизору видел. Камера – комната метров двадцать на двоих. Туалет, душ. Как номер в гостинице, только с решёткой на окне. Телевизор, тостеры всякие, кофе, чаи такие, чаи сякие. Работать никого не заставляют. Хочешь – лежи, телевизор смотри, или читай – библиотека большая. Или рисуй. Или готовь на кухне торты и шницели. Или играй в пинг-понг, качайся в спортзале, учись – педагоги из школ и институтов приходят, помогают получить образование.

– Не может быть! – открыл рот Черняшка. – Неужели?

– Может! Сам видел документалку.

Черняшка вскочил на нарах: