Читать книгу "Кока"

Как доехали до тюрьмы – не помнит. Переполненный радостью, дал Салу пять долларов, за что был проведён мимо карантина прямо в камеру. Ввалился в хату и сходу рассказал, что ему перекинули статью, и теперь максимум, что грозит, – это детский срок, трояк, как у Трюфеля.

И все поздравляли его, были возбуждены не меньше: ведь вот, бывают же чудеса?! Перекинули же человеку часть – может, и им скостят? Кокино счастье обернулось надеждой для всех!

Али-Наждак вытащил две бутылки, спрятанные до 23 Февраля. Гагик поделился суджуком, что прислала сердобольная тётя Сирануш. Тёща выложил на стол два варёных яйца, бог знает где взятых. Гольф подарил замысловатый браслет: “Тьебе на свобод!” – и даже Рудь хотел подарить ему библиотечное “Лезвие бритвы”, но Кока отговорился: благодарю, уже читал.

Глухой Лебский жестами спрашивал, что случилось, и Тёща кричал ему в ухо, что Кока скоро выходит:

– Вот тебе и Мазила! В яблочко угодил! Не всякому такая удача прёт!

Даже придурок вылез из угла, выдавил издали: “Поздравляю!” – грязной рукой показал на остаток галет и получил на картонном подносе.

Настроение создалось такое, будто Кока завтра выходит за колючку. Зэки тормошили его, дарили что-то, просили передать малявы и письма. Кавказский угол начал обсуждать радостную весть. Замбахо думал вслух:

– Разное может быть. Или решили, для удобства дела, всё на твоего подельника скинуть, раз он нёс сумку и засветился на видео, и ты им уже не нужен… Или родня бобы подогнала, кому надо. Ты, кажется, говорил, у Нукри отец богатей? Ну вот! Следак же сказал, что на пенсию уходит?.. Может, столько хапнул, что решил отойти от дел? Ты напиши подельнику, спроси, ему тоже поменяли часть?

Тут же сели писать маляву. Письмо отдали Харе вместе с пятидолларовой бумажкой с просьбой тут же принести ответку, что и было сделано. Нукри писал: да, вчера его дёргали в управление, тоже переквалифицировали на до трёх, но что, как и почему, он не знает, следак свиданий не даёт.

– Родня дело сделала, да будет она спасена аллахом, – уверенно подытожил Хаба с верхних нар (после драки с Ломом он мало спускался вниз, там же, наверху, делал намаз по пять раз в день, громко молясь на всю хату и поминая минареты-копья и купола-шлемы).

– Или знакомству большую нашлись, эли, – думал Гагик вслух, строгая суджук. – Большая человека пр-риказала – кто отказал, бана? Стопр-р-роцент!

– Давайте, за нас всех, братьев-сидельцев! Пусть у всех по жизни будет такая удача! – провозгласил Кока, и все сдвинули кружки. – За надежду! Она вообще не умирает, а живёт всегда, даже если ты умер!

– О, цавотанем, твоим р-ротом только мёд хлебать!

– За тебя, Кока, ты крутой парень! Недаром тебе такое привалило!

– Бог видит, кому дать поблажки, а кому – по ляжке!

– Храни тебя аллах!

– И до УДО недалеко! Выйдешь условно-досрочно годика через полтора – ведь тюрьму день за полтора считают! – вспомнил Замбахо, о чём Кока даже ещё не успел в суете подумать, кружась мыслями где-то в глубоких синих небесах.

Угостили водкой вертухаев – ставили им стопки на откидную кормушку, и пупкари пили за Коку, удивляясь:

– Такого не было, чтоб статью урезали! Увеличить – сколько угодно, но чтоб уменьшить!.. Повезло, грызун бородатый! – прибавляли с приязнью, словно сами завтра выходят на свет божий из этого приюта для убогих, но Кока на “грызуна” не обижался. Он хоть и грызун, а на свободу скоро выйдет, а они – крысы подколодные, так и подохнут тут, в капустно-хлорковой вони!

Какое-то возбуждённое веселье передалось всем в хате. Тёща с Гольфом, тяпнув по полкружки, держась друг за друга, пытались плясать фризский танец под вопли немчика, тот сослепу спотыкался и всё приговаривал:

– Хей, яблушка, куда катиш! Боршт унд кашья – пиша наша! Лошка-вилька, нож! Микоян-котльет-великан! – А Али-Наждак барабанил по столу, отбивая такт.

Кока пил, не пьянея. Мысли-всполохи мелькали, будоражили, вели назад, к их аресту. Дураки, шифр не поменяли! Вспомнилось, как Баран рассказывал про своего дружка Сыргака, который спрятал в Барнауле в камере хранения чемодан мацанки и забыл шифр, так что пришлось бросить чемодан и бежать, после чего дружок онемел. “А тут наоборот! Хоть бы мы забыли шифр! Тогда ушли бы без кайфа, но были бы на свободе!”

Бедлам продолжался до тех пор, пока не явился Какун, вызванный коридорными на подмогу. Он вошёл в камеру, увидел стопки (бутылки под столом), закуску, ажиотаж.

– Что ещё такое? В чём дело? – Но, узнав от Замбахо, какое чудо случилось, Какун, сощурив глаза-щёлочки, пробормотал: – Ладно. Только тихо тут, не то сами знаете! Я не пью, и вам не советую, поберегите печень! – И ушёл, никого не забрав в “круглую”, что тоже было удивительно, как и всё в этот негаданно радостный день.

В итоге Кока нарезался до того, что с трудом нашёл своё место и залёг, повторяя: “Цвет небесный… Синий цвет… С малых лет…”

В полудрёме на ум приходил родной город, который он скоро, через три года, увидит, и мирные разговоры с бабушкой за чаем с блинчиками. Начиналось обычно с его подначек:

– Ладно. На улице Чайковского Чайковский чай пил. На Лермонтовской Лермонтов озоровал. А на Вознесенской что, Христос вознесся? Около гастронома прямо? Или около гаража?

– Не кощунствуй! – приказывала бабушка, не в первый раз рассказывая, что в прошлом веке в Сололаки жил известный историк Платон Иоселиани. Его сын страдал от туберкулёза, и Иоселиани ради его выздоровления построил на своей улице церковь Вознесения, где был и сам похоронен. – Кстати, в этой же церкви похоронена наша дальняя родственница Елена Долгорукова, бабушка вашей любимой Елены Блаватской, урождённой Ган…

– Ган? Блаватская? Как попала в Тифлис?

Бабушка удивлялась его незнанию:

– Она не только “попала”, но часто жила тут. Я же говорю, её бабушка, Елена Долгорукова – кстати, родная тётка царского министра Сергея Витте, уроженца Тифлиса, – жила в Сололаки, на Бебутовской. Юная Елена Ган каждый год гостила у бабушки и в конце концов вышла замуж за вице-губернатора Эриванской губернии Никифора Блаватского, от которого, к слову, сбежала через три месяца в Константинополь, а оттуда – бог весть куда, шастать по свету! Большая авантюристка была!.. Кстати, и почитаемый вами Гога Гурджиев родом из той же губернии, из Александрополя. А учился Гога Гурджиев в духовной семинарии в Гори вместе с уродом Сталиным…

Устав от обилия имён и фамилий, – эти цепочки можно вить бесконечно, Тифлис, компактная Вселенная, выпестовал множество великих людей, – Кока ускользал в туалет, но и оттуда слышал:

– Когда Джуга Сталин, ещё не став живым богом и далай-ламой, уезжал по своим бандитским делам в Москву, то всегда останавливался у двоюродного брата Гоги Гурджиева, известного скульптора Сергея Меркурова, что наловчился посмертные маски хорошо снимать, пока его сына не отравил Лаврентий Берия…

– Берия всех убил? – возвращался Кока из туалета, на что бабушка серьёзно отвечала, что всех не всех, но многих, ох, многих… Да чему удивляться?.. Берия и своего кореша Сталина на тот свет отправил, всем известно! Отравил, потому что вождь, как-то раз просматривая списки своей охраны, заметил, что там одни мегрелы. Кто-то шепнул Берии, что Сталин готовит “мегрельское дело”, где паровозом пойдёт “большой мегрел”, то есть он, Лаврентий Павлович. И Берия решил опередить Сталина, в чём и преуспел. Он был мастер на яды! Это у него от матери, ведь мать Лаврентия, Марта Джакели, слыла известной знахаркой, хоть и знатного рода. Именно она в своё время отравила Нестора Лакобу, абхазского тиранчика по кличке Адагуа[205]205
  Глухой (абх.).


[Закрыть]. Когда Лакоба приехал в Тбилиси на собрание партактива, Марта, знавшая его с детства, пригласила к себе на ужин, после чего Лакоба скончался в гостинице. В Тбилиси его выпотрошили, вынули все внутренности – очевидно, чтобы не обнаружились яды, – и отослали тело в Абхазию, а официально было объявлено, что Лакоба скончался от грудной жабы. Так Марта открыла сыну дорогу наверх, и Берия, а не Нестор Аполлонович Лакоба, стал хозяином Закавказья, пока его не взяли в Москву…

“Что за пышные имена у тиранов – Лаврентий Павлович, Иосиф Виссарионович, Нестор Аполлонович! Или это так только кажется из-за того, что они тираны? Или люди с такими именами обязательно становятся тиранами?” – засыпая в счастливом сумбуре, бессвязно думал Кока…

Наутро его, полумёртвого с похмелья, вызвал к себе главнач.

Кока нехотя потащился за Салом, шатаясь и ругаясь под нос:

– Чего куму надо? Чего оперухе не спится?

Сало, тоже с похмелья, не спешил, недовольно буркнул:

– А хрен его знает! Иногда ночь сидит, кого-то к себе дёргает, базарит…

– А правда, что Савва, который со мной на спецах сидел, наседка?

– Чего? – остановился Сало, подбоченясь. – Это кто тебе стуканул?

– Птичка на хвосте принесла! (Как любила выражаться бабушка.)

– А… Ну да… Птичка… Ты же к хану Тархану, земляку своему, ходил?.. Понятно!.. Ну, раз так, то так… А вообще-то вот так… Кто их разберёт, кто наседка? Мне по херу. А твоего хана Тархана недавно на лестнице чуть не уронили!

– Кто кого уронил? – не понял Кока.

Сало усмехнулся, почесал тройной подбородок:

– Тархану западло к куму своими ногами идти, поэтому два вертухая несут его к куму на руках через всю тюрьму, с четвёртого этажа на первый. И обратно, когда Тархан и главнач закончат тёрки.

– Ничего себе! Значит, Тархану идти своими ногами к главначу западло, а тереть с ним – нет? – удивился Кока замысловатой тюремной мудрости (недаром говорят: жизнь не так проста, как кажется, она намного проще).

Сало вздохнул:

– Ну так же ж по делу! Оба за тюрьмой смотрят, чтоб орднунг был… Если что, хан Тархан такой бунт поднять может, что мало не покажется! Было уже. Зэки полдня так колошматили мисками по дверям и стоякам, что мы все чуть не оглохли. А что сделаешь? Откроешь одну камеру – а остальные продолжают стучать. Ладно. Забазарились. Шевели копытами!

– Не подгоняй, еле иду… Слышал, мне статью перекинули? До трёх сделали! – похвастался Кока.

Сало кисло поздравил:

– Молоток! Родные порадели? Всегда с вами, зверями, так – родные выкупают, а наш брат-дурак сиди, щи хлебай с тараканами!..

Кока не счёл нужным продолжать этот разговор, перевёл в другое русло:

– Камеры и коридоры проветрите как-нибудь на субботнике! Вонища столетняя! Прав немчик Гольф – как в хлеву!

Сало отдулся:

– Уф-ф! Как их проветрить?

– А выведите зэков во двор, откройте все двери во все камеры – и пусть продувает полдня! Кстати, и тараканов выморозите – они минусовку не выносят!

– Да? – Сало на секунду задумался. – А куда, на хрен, зэков девать? Где столько базков? У нас базки маленькие, ещё при Екатерине строены. Ежели всех вместе загнать – то перережут ведь друг друга! Не уследишь! Подельников полно сидит, друг на друга зубья точат! Пришли… Стой… Заходи!..

Главнач, полковник Евсюк, вислощёкий, подбородчатый, брылястый, пил кофе, хрумкал миндальным печеньем.

– Угощайся! Ты, я вижу, счастливчик! Лаки Лучано! Участь переменил? Слышал. Поздравляю. Оставить тебя в общей или на спецы хочешь?

– В общей останусь. Зачем спецы? Дело закрыто, добавить нечего, – сказал Кока (намекая Евсюку, что он для наседок интереса уже не представляет – чего место занимать, новых напустите и выведывайте у них про “шютки пианого Мышютки”, как говорит Сатана!). – Лучше я с ребятами в общей останусь… Да и немчик без меня пропадёт, за мою юбку держится, совсем ручной… Ещё и очки разбил, ничего не видит.

Евсюк расплылся в улыбке:

– Лады, сиди, где сидишь. А помнишь, как ты в одиночку просился, разбойник бородатый? Кофе давно не пил? – заметив взгляд Коки, участливо спросил он, но не предложил. – У вас там, в Грузии, кофе пьют или чай?

– И то, и другое.

– А за что вашего президента укокошили? Или он сам того?

– Кого? Шеварднадзе? – удивился Кока.

– Нет, другого… Как его… Хамса… Ганса…

– Гамсахурдию?.. Когда?..

– Да уж давно, под Новый год.

– А кто убил? – Кока ничего про это не слышал.

– Кто знает? Нашли с дыркой в голове… Я тебя чего вызвал. Как там этот немчик? Да, Ингольф. Да понимаешь, пишет и пишет письма и жалобы, боюсь, нагрянут сюда особисты, хлопот не оберёшься! Или, того хуже, правозащита на шею навяжется! Сейчас этих протестунов и демонстранцев пруд пруди, только и рыщут, где бы покрасоваться. Или прокурорские какие. Или журналюги. Опутают, окутают! Нужен мне такой головняк? Сам знаешь, какое базарное время сейчас! Каждый рулить норовит!

– А куда он пишет? – невинно спросил Кока (хотя сам же и сочинял, и писал для Гольфа все эти кляузы и жалобы).

– Куда только не пишет! – Евсюк, поворачиваясь всем телом, поискал папку с письмами. – Вот тут копии. И главное, ещё таким культурным языком излагает… Всякие слова умные… Кто ему пишет? Не ты ли?

– Нет, я по-русски плохо умею писать, – соврал Кока, ухмыляясь в душе комплименту его способностям стряпчего.

Главнач поворошил шевелюру.

– Предложи ему – пусть он завязывает с этими писульками, а я его в тихую хату определю. Да хотя бы в твою бывшую, к Расписному, пусть вяжут на пару… На спецах и потише, и пища получше. Может, его это устроит? А то заколебал своей демократией! Прошу тебя, останови как-нибудь эти жалобы! Заебал, в натуре!

Кока милостиво пообещал поговорить:

– Надо мозгой пораскинуть. – Но от себя сообщил, что Гольф в камере прижился и что к нему скоро приедет родня из Бремена.

– Да? – Евсюк закончил с миндальками. Вытер салфеткой вывернутые, как у гуппи, губы. – Из Бремена? Это где? В старом ФРГ? Это хорошо.

– Да. Ищут помощи… Не знают, кому в лапу дать.

– Ну-ка, с этого места поподробнее! – оживился главнач, но Кока, подумав, что этим можно навредить Ингольфу (будут шантажировать и деньги вымогать), обернул всё шуткой:

– Да я так, с юмором, гражданин начальник! Разве западные люди в таких делах смыслят?..

Евсюк посмотрел на Коку, как бык на льва, не понимая, шутит тот или говорит всерьёз. Вздохнул:

– Если родичи приедут, пусть ко мне прямо идут, я им все советы дам… Немчика дело тухлое – против него все показания и факты. У парней побои сняты, всё чин по чину…

– Какие побои? Он и мухи не обидит! Пушистик чистопородный! – в сердцах возразил Кока.

Главнач почесал вислую щёку.

– Мухи, может, и не обидит, а парней покалечил…

– Лады. Меркую, очень он вам надоел.

– Да хуже горькой редьки! – воскликнул главнач, и Кока снисходительно его успокоил:

– Всё будет нарядно! Отвечаю! Объясню пушистику, что бесполезняк письма строчить, а на спецах чалиться куда как сподручнее.

Главнач обрадовался:

– Вот и отлично. Иди! Печенье бери, дашь своим босякам! И уговори фашистика, ради господа, перестать писать!

И Кока, кивая и набив карманы миндальным печеньем, отправился в коридор, откуда Сало отвёл его обратно в камеру.

В хате ребята опохмелялись чифирём, выпрашивали у АлиНаждака бутылку:

– Пр-раздника когда, эли, а головой сейчас пухнет! До пр-раздники закупимся, бана! Давай не стр-ракуй, гони бухлу! Иуда злая, ара!

– Как Кока скажет, так и будет! – отвечал Али-Наждак.

Кока разрешил. Разлили по стопкам. Выпили. Вздрогнули. Повеселели. И в камере вдруг стало тепло – батареи наконец стали греться! А через решётку даже как будто проглянуло тусклое февральское вечернее солнце. Можно и на прогулку пойти – чудесный день! Стали тасовать карты, открывать нарды, пересмеиваться, подкалывать друг друга.

– Тому руки надо оторвать, кто тебя играть учил, Робинзонович!

– Чую запах марса!

– Таким, как ты, я три хода дарю, клянусь милостью Аллаха!

– Что, школ слепых, бана? Куда ходишь? Глазы откр-р-рой, эли!

– Кястум! Переиграй!

– С тобой играть – только руку портить!

– Я при чём, если руки кривые?

– Знаешь, кому яйца мешают?

– Кому мешали – уже отрезали!

Вечером Кока отозвал Замбахо от карт.

– Слушай, главнач сказал – Звиада убили!

– Мне по херу, при ком на тюрьме залипать! – равнодушно ответил тот, а всё-таки спросил: – Когда убили? Кто? Напиши своему подельнику, может, он знает?

Скоро пришёл ответ от Нукри. Смерть случилась в селе Дзвели Хибула Хобского района 31 декабря, вечером. Звиад сидел один в комнате – и выстрел! Некто Гугушвили лежал в смежной комнате, слышал всё. Официально – суицид.

Кока показал маляву Замбахо. Тот прикинул:

– Может, и правда застрелился. Понял, что покоя не будет. Опять бежать куда-то?! Вон его куда, в Хобский район загнали… Сил не было больше… Или болен, говорили… Или Эдуард его замочил! – неожиданно закончил он.

Кока не думал – зачем это Шеварднадзе? Но признался:

– Если б у меня был пистолет, я бы уже сам миллион раз застрелился! При каждой ломке!

– Оружие просто так не достают! Достал нож или пистолет – режь, стреляй, а махать им не надо! Если в зоне себя хорошо поставишь, у тебя есть будущее, – сказал Замбахо.

– Какое? – не понял Кока.

– Наше, воровское… Ты ничем не запачкан. Язык подвешен. Понятия имеешь, много не болтаешь, всё сечёшь, много знаешь, а что не знаешь – узнаешь. Вид внушительный, рост есть. Можешь вежливо и красиво базарить, здраво рассуждать… Дуб тоже из малого жёлудя вырастает…

Но Кока отмахнулся – ему совсем не светило такое будущее. Зато вспомнил, что хан Тархан недавно предсказывал смерть президента Звиада. Замбахо засмеялся:

– Много ума не надо, чтобы понять: кто бомбил его из пушек, будет пытаться добить! – Но похвалил Тархана: – Да, опыт у старика есть! Один из лучших медвежатников! Говорят, после каждого грабежа рассыпал в сейфе перец с махоркой, чтоб служебные собаки потеряли нюх… Но давно сидит. Сейфы другие пошли, с электроникой, в которой он ни фига не волокёт. А так – вор авторитетный! Его два больших вора, Цаул и Амберг, в сибирской зоне короновали, и с тех пор Тархан ни разу не поскользнулся… Рамкиани курди![206]206
  Вор в рамке (в законе) (груз.).


[Закрыть] Чтоб его татуировать, Амберг вызвал из красноярской зоны кольщика, который ещё Николаю Второму наколки набивал… Почему зовут Тархан?.. А фамилия у него Тархан-Моурави…

Вот оно что!.. Кому не известно, что княжеский род Тархан-Моурави (бабушка говорила по старинке “Тархан-Моуравовы”) – уважаемый и древний род, ведёт своё начало от Георгия Саакадзе, великого Моурави, а само слово “тархан” означает “тот, кто никому не должен, кто от всего свободен”. Что ж, хан Тархан достоинства рода не роняет – он успешный повелитель в своём царстве, а в уме, такте, вежливости, воспитании и умении управлять людьми ему явно не откажешь!

Утомлённый за день, Кока не мог заснуть, ворочался. Мысли шли на попятную, мягко въезжали в счастливое время, вроде эпопеи ежегодной поездки на лето в деревню… О, счастливое, но не такое простое дело!

…Летом семья Коки (когда родители ещё жили вместе) обязательно на июль-август, в Тбилиси невыносимо жаркие, до плавленого асфальта и увязающих в нём дамских каблучков, выезжала в деревню Квишхеты, недалеко от Сурами, куда брать с собой надо было всё в буквальном смысле: крестьяне сдавали пустую комнату с тремя сетчатыми панцирными кроватями, грубым столом и четырьмя массивными стульями, даже без рукомойника, который тоже надо тащить с собой, вместе с кастрюлями и чанами для сбора воды.

Для перевозки нанимался грузовик, куда все (включая дворовых детей) начинали сносить из Кокиной квартиры постельное бельё, матрасы, одеяла, керосинку и бидоны с керосином, электроплитку, керосиновую лампу, свечи, фонарики, батарейки, множество тазов, кружек, кастрюль, сковородок, чайник, джезву, кофемолку, столовые приборы, полотенца, банные принадлежности, детские игры, книжки, тетради (“чтоб ребёнок полностью не одебилился за лето!”), ракетки, мячи, настольный хоккей, даже маску и ласты (“вдруг на речку пойдём!”), нарды, шахматы, лото, домино и карты, складные шезлонги, раскладушки (для гостей), коробку с лекарствами, клизму, грелку, запасы чая, кофе, сахара, соли, перца, муки, макарон, консервов, две переносные сумки-холодильника с ручками. Ножи, открывалки, бокалы, тарелки разной масти и фасона. Пару чемоданов сменной одежды (стирать там сложно), зонты, резиновые боты (на случай дождя), вьетнамки (на случай жары) и болоньевые плащи с капюшонами (на случай грозы).

– Мою подушку-думку забыли! – уже в дороге обычно вспоминала бабушка и просила дядю Ларика, на чьей машине ехали следом за грузовиком, повернуть назад, но дядя Ларик обещал привезти подушку завтра с утра, а сейчас надо ехать разгружать машину.

– Ничего, один день, как наши зэки в КПЗ, без подушки поспите! Шмотки под голову – и готово! – И продолжал какой-то таинственный разговор с отцом. – Вот я и говорю: гиблое дело – жениться на бывшей жене друга! И друга потеряешь, и жену не приобретёшь! Каха и спился… Водка не баба, её не бросишь!.. – На что отец (украдкой, бровями и глазами, указывая на Коку) спешил переменить тему:

– А слышали, сейчас во всех брюках ширинки будут на змейках! Пуговицы вышли из моды!

– Ой, а если в нужный момент змейка не закроется? Стыдно! – испугался маленький Кока, а дядя Ларик рассмеялся, переглядываясь с папой:

– Хуже, если змейка в нужный момент не откроется! Вот это не годится со всех точек зрения!

На даче жили втроём: маленький Кока, мама Этери и бабушка, отец Ивлиан приезжал раз в неделю, привозил мясо и кур, остальное покупалось прямо у хозяев – симпатичных бездетных трудяг, имевших огород, несколько баранов, кур и корову Ламазо. Такого большого зверя Кока впервые мог безбоязненно трогать и гладить – корова покорно поворачивала голову, печально смотрела тёмным выпуклым глазом с поволокой, как у Софи Лорен, шумно вздыхала и лениво отмахивалась от мух рогатой головой и косматым хвостом.

Отдых был полный. С утра до вечера пили чай и ели без остановки, по бабушкиным словам, “словно из голодного края”, успокаивая себя:

– Воздух! Аппетит! Вкусные, с огорода, овощи! Свежие, с дерева, фрукты!

Старшие лежали в шезлонгах, читали, решали кроссворды, слушали транзистор, а в роще гомонили городские дети, вывезенные, как и Кока, из жаркого июльского Тбилиси. Малышня занималась кто чем: играла в мяч, в выбивалки, ловитки, прятки, казаки-разбойники, занималась поисками грибов и древесной сосны для жевания, а то и отрывали лапы у лягушек или привязывали консервные банки к хвостам деревенских котов – коты собирались вокруг дачников со всей округи, выпрашивая и получая объедки или кухонные обрезки и остатки, коих было немало: все готовили постоянно, целыми днями во всех домах варились супы из кур, жарилось мясо, тушились овощи, резались пахучие деревенские салаты. Бабушка готовила свои фирменные блюда: чахохбили, аджапсандал, борщ, котлеты, чихиртму, чанах, бефстроганов; мама Этери больше возилась с мучным: блинчики, сырники, хачапури, оладьи, “шу” и “наполеон” и даже, по большой просьбе, иногда решалась на хинкали, варимые в огромной “купальной” кастрюле, и тогда все дружно лепили аппетитные пирамидки, которым столько веков, сколько помнит себя человечество. Иногда ездили на местный базарчик за сыром, лобио, орехами. И жареная картошка, премия для всех детей мира, каждый день распускала свой неповторимый аромат!

Когда приезжал отец – всё оживало. Он был рослым и громким, ходил с Кокой в рощу, где его ждала пара-тройка таких же отцов, приехавших на выходные, и они садились в холодке и украдкой пили что-то, пока дети носились по поляне.

Как-то раз один из отцов, работник киностудии, приволок в рощу кинопроектор, натянул простыню между деревьями, протянул длинный электрокабель до первого дома – и готово! Каждый вечер, как стемнеет, дети бегут со своими стульчиками смотреть мульфильмы.

По утрам мама готовит завтрак, а папа, в трусах и майке, сидит за столом, мажет хлеб маслом, кладёт сыр и режет бутерброд на мелкие квадратики. На столе – сковорода с жареным шипящим сулугуни с яичницей. И отец весел, и мама приветлива, и бабушка помогает маленькому Коке выбрать самый поджаристый и хрустящий кусочек, и вся жизнь впереди…

Вечерами при свечах (света часто не было) начинались “умные” игры: города, морской бой, много слов из одного, “виселица” – или карты, причём не только в “дурака” и “ведьму”, но и в секу или очко по копейке. Иногда мама и бабушка сражались в нарды, мама чаще всего проигрывала, злилась и нервничала, когда бабушка невозмутимо, исподволь, жиганским кручёным броском сажала зари так, как ей было надо. И в картах у неё всегда бывал цвет или очко, а в “ведьмах” оставался обычно Кока, не успевающий сбросить проклятую чёрную даму пик, предвестницу беды, причём бабушка часто цитировала из “Пиковой дамы” целые куски, приводя в восхищение Коку и маму Этери.

Укладывание на ночь сопряжено с тягостным мытьём ног, а то и всего тела, для чего на керосинке кипятилась кастрюля воды. Кока становился в большой таз и стоял, намыливаемый бабушкой и поливаемый мамой. За этой неприятностью следовала другая – чистка зубов, но когда и это испытание пройдено, можно со спокойной совестью ложиться в постель, укрываться махровой простынёй и слушать из другой комнаты радиобубнёж, под который так сладко засыпать и видеть промытые детством ясные сны.

А в конце августа, когда вечерами уже надо накидывать жакеты и свитера, ночи требуют двух одеял, а впереди начинает маячить ненавистная школа, нужно собираться. И это всегда грустно. Сборы длятся целый день. Наконец, приезжают папа и дядя Ларик, за ними следом – грузовик. В последний раз поглажена кроткая Ламазо, расцелован кот Тимоте. Крепкие руки хозяев обнимают Коку – до следующего лета: “Гелодебит! Диди бичи гаизарде!”[207]207
  Ждём! Расти большой, мальчик! (груз.)


[Закрыть]

…Он лежал в тишине и темноте. Слушал, как подсвистывает во сне Лебский, ковыряется на параше придурок, храпит Али-Наждак, а Тёща шёпотом обсуждает с Трюфелем, почему тяжеленный пароход не тонет, когда любой гвоздь идёт ко дну? И как огромный самолёт взлетает и летит, хотя даже подброшенное пёрышко падает на землю?

– Эй, хватит там пургу нести! Завалите табло, не то, клянусь милостью аллаха, дам вам сейчас кизды! – шикнули на них сверху, и Тёща замолк.

Камера во сне сопела, чмокала, повизгивала, всхрапывала, проборматывала какие-то слова… И было что-то родное, близкое в этих звуках – словно спишь в пионерлагере, и завтра с утра – горн, линейка, “всегда готов”, подъём флага, соблазнительные ягодицы под упругими юбчонками юных пионервожатых, от которых шестиклассники не могли оторвать безнадёжных алчных взглядов…