Читать книгу "Кока"

Психологиня игриво напомнила, что занятия сексом также стабилизируют нервную систему, ибо наполнение кровью детородных органов положительно сказывается на кровообращении, артериальном давлении и общем тонусе, а Кока вспомнил, как в институте парни говорили, что у мужчины первый раз эрекция бывает в утробе матери, а последняя – после смерти. Ведь всем известно, что отца Лаврентия Берии, Павла, с трудом похоронили: не смогли крышку гроба закрыть – так у него торчал полуметровый смертный член; кое-как сломали, чтобы заколотить гроб. А девственная целка есть не только у женщин, но и у шимпанзе, лошадей, слонов, китов.

– У китихи, наверно, сто кило весить будет!

– Иди и ломай такую!

– Клара Целкин!

– Топором не прорубишь!

– Дрелью и болгаркой надо!

– Или лимонкой подорвать!

23. Пути Господни

Кока сидел у телевизора. Вчера у доктора Хильдегард были выпрошены таблетки “для успокоения”, чтобы приятно где-нибудь прикорнуть. Но где? В палате рыгает Массимо. На улице прохладно, осень в разгаре, ветрено, даже кафе не работает. Остаётся телевизор.

Как всегда, крутился канал про зверей. На сей раз жуки, мокрицы и пчёлы ползали по экрану, а диктор говорил, что мир насекомых куда более страшен, жесток и суров, чем остальная фауна. В этом микромире нет прощения, милости, понимания, а проигравший всегда мёртв и сожран победителем подчистую. Все насекомые – каннибалы. Девиз простой, как у гладиаторов: убей или умри! Известно, что какие-то злобные африканские муравьи даже пытают обычных муравьёв перед смертью, чтобы жертвы выделили феромоны, по которым можно найти их личинки, перетащить в своё гнездо и вырастить из них “рабов”. Словом, всё как у людей – тираны, королевы, воины, грабежи, убийства, пытки, захваты, разоры! Тарантулы жрут богомолов. Богомолы хрустят стрекозами. Стрекозы ловят жуков. Жуки и пауки лакомятся мухами и мошками, а те уж питаются пыльцой и нектаром. Вот эти-то мошки и есть самые истовые и благочестивые христиане! Они точно никого не убивают и не калечат!

Но и злых муравьев-палачей ждёт скорое возмездие: их по одному щёлкает грозный судия – скорпион. Он от своей норы не удаляется, всю жизнь проводя там, где родился, и опустошая всё живое в радиусе метра. Неизвестно от кого полученные панцирь, яд и жало помогают ему не щадить ни братьев, ни собратьев, ни их скорпионышей, ни своих детёнышей.

При виде этой наглой гадины негритянка-Будда с клацаньем и щёлканьем неодобрительно прошамкала:

– Пло-хо! Ме-ня в дет-стве уку-сил та-кой – дол-го бо-лела по-том. – Но Кока не стал уточнять, где негритянку Мюллер в детстве мог искусать скорпион.

Потом тема передачи сменилась: начался эпический рассказ о брачных боях самцов. Диктор сказал, что во время брачных схваток олени вываливаются в собственной моче для устрашения врага, а Кока вспомнил себя в ломке, отчего стало неловко: олени могут хоть в чём вымачиваться, они звери, у них стыда нет, но ты же человек?! Животные вообще целомудрены, на всякие ухищрения и излишества не идут, спариваются не ради кайфа, а ради рода. Да ещё как! Львы делают по сорок – пятьдесят подходов в день. Слоны по два месяца в году бегают по саванне со вставшим поленом, ищут самок или на крайняк носорогов, которых и насилуют, подчас ломая им хребты своей тяжестью. На бесслоновье – и носорог слониха!

Пошли короткие новости. У горных баранов лбы в три раза толще, чем у людей. Медведь в пять раз сильнее самого сильного в мире мужчины. Барсы и леопарды лишены голоса, не умеют ни мяукать, ни мурлыкать, ни выть, ни рычать, а только издают хриплые лающие звуки. Щенки гиен совокупляются друг другом с детства, притом все гиены – гермафродиты, клитор имеют размером с пенис, и успешно действуют ими обоими, совокупляясь с кем попало, но прячась от владычицы-матриарха. А в стае гиеновидных собак всё наоборот: можно совокупляться и рожать детёнышей только доминантной паре, а всем остальным запрещено это дело, и они строго следуют этому запрету! А что есть такое табу, как не моральный тормоз? Дикие собаки сознают, что им запрещено передавать свои гены дальше, и подчиняются этому, невзирая на инстинкты и желания! Ведь мораль может быть только у тех существ, у кого есть душа, мировоззрение, характер, чувства.

Последовали краткие сводки “одной строкой”. В Африке расплодились львы-людоеды, за два года съели девятьсот человек, для львов человечина вкусна и легка в добыче. Дельфины запоминают до семисот команд. От гормонального взрыва у страуса эму краснеют ноги. Песочная барханная кошка живёт исключительно под землёй, отчего имеет огромные глаза. Дикие кабаны, одни во всей природе, не потеют. Ушастые лисицы слышат шуршание насекомых под землёй. Зверёк зверорыл видит носом, похожим на розочку. В саваннах птицы марабу идут вслед за пожаром и поедают опалённых насекомых. А ехидны при пожарах выкапывают ямку, ложатся в неё, впадают в анабиоз и в таком виде пережидают не только пожар, но и время после него, пока не заведётся новый живой корм.

В заключение передачи вопрос викторины для телезрителей: “Умеют ли птицы зевать?” – первые правильно ответившие пять человек получат по сто марок…

И тут в холле появился человек в спортивной синей пижаме. Баран! Из-за его плеча осторожно выглядывал Лясик, разодетый в шикарные шмотки.

Они стояли, не решаясь войти и растерянно оглядываясь (баба-солдат, остановив свой марш, тут же раскинула руки, не пуская их дальше), пока глаза не наткнулись на Коку.

– Э, брудер![142]142
  От Bruder – брат (нем.).


[Закрыть] – Баран обрадованно поднял руку.

– Ну ты и попал в Хуйбышев! – удивился Лясик, оглядываясь.

Они посторонились, дали пройти бабе-сумке (та, прижав торбу к животу, скорым шагом шла к туалету). Стефан безмятежно читал дальше. Негритянка взволнованно заклацала жвалами.

Кока, отогнав бабу-солдата, обнял их. Не забыли! Навестили!

– Как меня нашли?

Лясик кивнул на Барана, смущённо глядевшего в сторону:

– Это всё он! Мы за тантой Нюрой в Мюнхен поехали, а на обратном пути Баран говорит, что должок у Мусы остался, Кокины бабки, четыреста гульденов, заедем, возьмём и Коке отвезём! Ну, заехали, с казахами разобрались. В больнице, куда тебя Баран отвёз, узнали, где ты. Да ты и сам мне сказал по телефону. А тут подсказали санитары: такой видный бородатый парень, всё время по коридорам тусуется, он из второго, открытого отделения, можете навестить…

Глаза у Лясика бегали, и Кока, слушая его, почему-то усомнился в его словах, хотя в чём смысл сомнений – разобрать не смог.

Опасливо глядя на негритянку-Будду, клацающую во всю силу мощных горильих челюстей, Баран предложил выйти на воздух:

– А то тута ломает сидеть, дурдом! Во! Кроводил оленю тащит! – На экране крокодил волок уныло мычащего гну в пучину.

– Детсад в дурдоме, – поправил Лясик, видя, как вялая девушка сморщилась и заплакала оттого, что её домик из кубиков рухнул.

На вопрос Коки, как Лясикины отношения с полицией, коротко ответил:

– Дело открыто. Под подпиской живу, паспорт забрали, я без ксив, как и ты…

Во дворе сели за пустые столы закрытого кафе. Лясик, закуривая и угощая сигаретами, спросил, как дела.

– Ничего. В ломке был, сняли. Сейчас хорошо.

Баран вытащил из кармана пакетик:

– Вот твой отрава! Еле-еле у Муса отбил. Штоф зер гут[143]143
  От Stoff (ist) sehr gut – товар очень хороший (нем.).


[Закрыть]. Из Афган. Неершён. Что будем махен[144]144
  От machen – делать (нем.).


[Закрыть]?

Огонь взметнулся в Коке, но он силой воли загасил его.

– Я в завязке. Не хочу. Оставь себе.

– Ничего себе понт! Завязал? – удивился Баран, а Лясик сказал:

– Что тут непонятного? Ты подсел на хмурого, а Кока слез. Ты тогда компенсируй ему. Верни деньги, раз он не берёт отраву!

– Чего камбесировать? Что за кугель-мугель? – не понял (или сделал вид, что не понял) Баран, но Лясик как-то странно-значительно посмотрел на него, негромко добавив:

– Так надо! Для дела! Давай, давай! У тебя есть бабки. Он же кайф не взял, вот и отдай ему бабло обратно!

А Коку вновь укусило жало сомнения: “Для какого дела им надо мне деньги отдавать?.. Такой крюк делать, чтобы мне дурь или бабки отдать?”

Баран начал залупляться – пусть Муса отдаёт, он при чём? Он, что ли, бабки брал? Но Лясик строгим взглядом приструнил его:

– Давай, не жмись, жабу удуши. Так надо. Отколупни из пачки.

– Моя пачка, неча шауен[145]145
  От schauen – смотреть (нем.).


[Закрыть]! – огрызнулся Баран, мотая бритой головой, нехотя вытащил деньги и стал важно выкладывать по одной купюре. – Айн… Цвай… Драй… Фир… Готов. Четыре сотня были… А поросок я возьму, сильное сирево! Или раздербаним пополама? – Он застыл с пакетиком, но Кока твёрдо сказал:

– Нет, бери всё себе. А травы у вас нет?

Лясик качнул головой:

– Ты же знаешь, каннабиум и все его производные – вне сферы моих интересов. Дубак для дебилоидов и деградантов!

Баран тоже про траву ничего не знал – какая на хрен трава, когда чистый герыч есть? И напомнил: уже поздно, если хотим до Голландии засветло доехать, то пора двигать.

– А ты? Чего тебе тут сидеть? Поехали с нами, а?! – вдруг предложил Лясик. – Я тоже под подпиской, но дёрнул же в Германию! Плевать!

– Давай, хуля там здеся зитцен[146]146
  От sitzen – сидеть (нем.).


[Закрыть]? – поддержал его Баран, сморкаясь через ноздрю на землю, чем испугал шедшую по своим делам санитарку.

И правда, чего оставаться? Ломка снята. Рана на ноге зажила. Не ходить же на эти семинары поганые?

Кока заикнулся было, что в башке звенит по-прежнему, и ответа из томографии ещё нет, и карта его медицинская у докторов в сейфе, но Баран скорчил рожу:

– Тамо… графья, чего? – А когда ему объяснили, что это снимки головы, он удивился: – У тебя на копфе[147]147
  От Kopf – голова (нем.).


[Закрыть] никакой шишняк нету! Положь с прибор на эту графию! Даже из Целле побегушники бежут! Айда с нами в Амстер, а там сам шау, что куда!

И Кока решился – чёрт с ней, с картой! И томография побоку – сколько можно среди психов отсиживаться?

– Подождите, я мигом.

Он прокрался через холл. Толстяки играли шахматными фигурами в поддавки. Негритянка-Будда, широко открыв рот, вперилась в экран, где богомолиха с аппетитным хрустом пожирала своего малохольного самца. Кривой парень с тиками набирал воду. Около ординаторской тёрся щекастый в наушниках, высматривая что-то поверх матового стекла. Медбратьев не видно. Врачи уже ушли. Никого.

В палате он застал худую женщину в чёрном. Она с жалостливой любовью смотрела на Массимо, c чавканьем поедающего ригатони из пластмассовой коробки. Тут же стояла литровая бутыль кока-колы, лежали апельсины. Сухая, вся в чёрном калабрийка в шляпе с крепом сказала на ломаном немецком:

– Я тётя от Массимо. Он вас не очень мешать?

– Нет, всё в порядке. Он отличный человек. Правда, Массимо?

Тот оторвался от макарон, набычился, предложил:

– Я оставлю тебе. Немного. Мамма! Ригатони!

Но Кока отказался:

– Спасибо. В следующий раз! Ешь сам! Они самые вкусные на свете! – Взял только апельсин, чем успокоил Массимо. – Чао, Массимо! Чао, тётя!

Старая калабрийка вежливо наклонила сухую головку, Массимо с набитым ртом издал неудобоваримый утробный звук. В порыве великодушия Кока поцеловал бугая в небритую толстую щёку, отчего у того потекли внезапные слёзы, тут же оттёртые тётей платочком из рукава. Взял куртку, вытащил из-под матраса бумажник, оделся.

Выходя из палаты, вспомнил, что не заплатил положенные десять марок в сутки. Поколебался – он здесь дней двадцать, оставить двести марок? Но кому? Массимо? Негритянке-Будде? Толстякам? А, обойдётся, с французской карты спишут, а деньги ему сейчас и самому нужны!..

Во дворе Лясик и Баран ёжились от ветра.

– Давай, шнеллер! А то калт! И танта Нюра будет бёзе[148]148
  От schneller, kalt, böse – быстрее, холодно, злая (нем.).


[Закрыть]! – недовольно бурчал Баран, пока шли к машине. Лясик на тихий вопрос, откуда взялась танта Нюра, коротко бросил:

– Баран её в Амстер везёт.

“Начинается! Амстер! Танта Нюра! Её не хватало с допотопным баяном!” – недовольно думал на ходу Кока, оборачиваясь на окна своего этажа, но никого там не было видно, никто не наблюдал его побег.

В джипе сзади сидела танта Нюра, в телогрейке и резиновых ботах, печально смотрела в одну точку, не ответила на приветствие Коки, но подвинулась, давая место сесть. И опять впала в транс. От неё ощутимо несло кошачьей вонью.

“До Амстера доеду, а там как-нибудь до Парижа доберусь… Хотя… Документов нет, рожа бородатая, разбойничья, любой проводник или пограничник тут же прицепится проверять… Может, и правда податься к фрау Воль, посидеть пару недель в гестхаусе, раз уж в Германии?.. И мать туда паспорт перешлёт?..” – думал он, пересчитывая в уме наличные деньги и отгоняя от себя неповоротливые мысли о том, что сейчас Баран и Лясик пойдут нюхать, а он – нет.

Так и есть – на первой же автозаправке Баран и Лясик отправились искать укромный столик, танта Нюра недовольно заковыляла следом. А Кока, гордый тем, что завязал, поспешил к телефону-автомату – позвонить амстердамским психам.

Лудо, к счастью, взял трубку.

Боясь услышать разные ужасы, Кока с некоторым замиранием спросил, как у них дела и что с Арчилом-Рыжиком.

Но Лудо был весел.

– Всё хорошо. Арчи пожил тут, мы нашли общий язык. Он хороший парень. А на четвёртый день большой страшный человек в куртке “секьюрити” увёл его.

– Сатана? Ругал его? Сердился?

– Нет, напротив! Был добрый! Подарил нам десять “подсолнухов”… ну, пятидесятигульденовых, там подсолнух нарисован… Да, пятьсот гульденов… Расцеловал и меня, и Ёпа, и Арчи, и они ушли. А главное: у Ёпа умерла мать, и он стал миллионером!

– Ничего себе! И что? – удивился Кока. – Переехал жить во дворец?

– Нет ещё. Сидит во дворе, меня ждёт, куксится – роман застопорился. Ну да ясно: писателю всё действует на нервы, а в первую очередь – он сам. А ты как?

– Сейчас в Германии. У друзей пожил немного… Отдохнул… Ну, буду в Амстердаме – зайду!

– Меня может не быть.

Оказывается, с норвежскими китами не вышло (из-за потепления киты ушли глубже в Арктику), и теперь Лудо собирается в Африку, работать в голландской миссии, которая защищает негров-альбиносов.

– Понимаешь, они негры, но белые, альбиносы. В Африке их, где видят, там же хватают и на куски режут, в прямом смысле, и эти куски потом как целебное средство продают. На вес золота! Особенно языки, носы, уши, пальцы, пенисы, яички. Они идут на “снадобье счастья”. Тут, видно, воплощена заветная мечта каждого негра – стать белым. Ну вот. И там, в этих закрытых лагерях, где альбиносы обитают, хорошо платят. Эти негры – чисто белого цвета. Это не пьебалдизм, а общая альбиносность.

– Что? Пьебалда? – не понял Кока.

– Ну, пятнистость.

Кока вспомнил, что Лудо ещё в Колумбию собирался.

– Ты же хотел коку выращивать? Или я путаю?

Лудо вздохнул:

– Ёп отговорил. Опасно, говорит. В перестрелках убить могут. А что, Кока любит коку?

Кока уточнил:

– Любил. Всё. Завязал! – Что вызвало одобрение Лудо:

– Правда? Молодец!

Увидев бодрых Барана и Лясика, Кока попрощался, спросив напоследок, можно ли сегодня переночевать в подвале, и получил разрешение.

Танта Нюра шагала последней, что-то бормоча и мелко тряся головой в косынке с цветами.

– Что? Сердится? – спросил Кока у Барана, кивая на танту.

Тот мотнул головой:

– Ну. Не любит захюнивать, любит сирка. А где тута фиксен[149]149
  От fixen (нем.) – колоть наркотики.


[Закрыть]?

– Заебала танта Нюра, – ворчал Лясик, садясь в джип рядом с Бараном.

Лясик был перевозбуждён – ёрзал, цеплялся ко всему: то ему не нравился запах резиновых бот танты Нюры, отчего нервно открывалось и закрывалось окно, то причёска Барана вызывала иронические реплики, то ему холодно, и он порывался включить печку, то кидался выключать магнитофон, где завывал русский шансон.

– Будь другом, изволь вырубить этот пошлый блатняк! Страшнее наших песен, особенно народных, ничего нет! Унылое нытьё или дикие взвизги! Рабский до скотства народ! Один раз возмутился, сотворил кровавое дерьмо в виде Совка, перебил элиту и простых работяг миллионы, а после провала великой миссии теперь можно заняться обычным делом: жрать, пить или вообще в алкогольную кому впасть… Народ-долбоёбец! Из социализьмы прямо в капитализьму! Клизма капитализьма! Из застоя – в бардак и кавардак! Бизнес-пизнес им подавай, баранелам рогатым!

– Ничего себе кома – из танков друг друга бомбят! – удивился Кока.

– Так от глупости и дикости! Кто этот Ельцин есть, если не быдло партийное? – окрысился Лясик и принялся ругать власть: будущая Россия будет состоять не из дружной семьи народов, а из двух народов: малого и большого. Малый народ – власть, чиновники, менты – будет держать в руках, доить и тиранить большой народ, то есть всех остальных. – Так будет, попомните моё слово! Будет даже не Кафка, а Гавка! Гав-гав, работайте, пашите, а думать за вас шапирштейны и рабиновичи будут!

– Как будто сейчас не так? – вставил Кока.

– Ещё нет. Ещё не сложилось, где чья кормушка, поэтому идёт делёж, скулёж, грабёж, все вошли в раж, в большой кураж! А вот когда всё будет поделено, тогда и успокоятся… И большой народ, как и тысячу лет назад, будет пахать в нищете, платить оброк и барщину, – а князья будут пировать! Народ пятьсот лет назад как с дуба рухнул, так и остался лежать, благо, грибов и ягод было навалом, мёд от пчёл и шкуры на шубы от медведей, – чего ещё надо для жизни, кроме, разумеется, водки, огурца и кислой капустки?

– Чего он такой агрессивный сегодня? – спросил Кока у Барана.

– Кента его замочили в Москва. Покловник лично пуля в копф[150]150
  От Kopf – голова (нем.).


[Закрыть] всадил! Думал, он амлаз стырил! Все под бог ходим!

– Не под богом, а под топором и пулей! – взъярился Лясик.

– Что за покловник, амлаз? – не понял Кока.

Лясик раздражённо ответил:

– А полковник один моего друга детства, Генку, ни с того ни с сего уложил наповал!.. Ему показалось, Генка полез за пистолетом. А у Генки отродясь волыны не было… Он эти дебильные алмазные хернюшки-серьги из витрины умудрился вытащить, а продавец заметил и нажал красную кнопку. Облава, то-сё, две канарейки, окружили и убили. Кирдык!

– Так ба просто не тётнули[151]151
  От töten – убивать (нем.).


[Закрыть], може, он железо вытащил? – вставил Баран.

– Да нет! Генка – аферюга, мошенник вроде меня, но не убийца и не киллер! Но в России ведь всё равно – кого судить, сколько давать, как убивать!

И возмущённо продолжил, что совок – это конгломерат, свалка, тюрьма всех народностей от чукчей до дагов с шайкой мародёров во главе, сейчас идёт грызня за бабки и землю, а потом какой-нибудь мини-квази-Сталин прихлопнет всю малину, чтоб самому всем заправлять и торговать распивочно и на вынос! Продали бы и людей в рабство, да не купит никто – кому наши распиздяи нужны? Народ безгласен, бесправен, нем, забит, замордован, он объект дойки и пахоты, у него нет иной роли, кроме рабской кабалы в руках Москвы, которая одна живёт и жирует, когда вся остальная страна – во мгле, что правильно заметили ещё сто лет назад.

– Передайте Ильичу, нам и это по плечу! – вдруг запел он фальцетом. – То, что мамочка связала, можно выменять на сало!

Баран повёл головой.

– Вот его плющит и корёжит! Неймётся Лясу! Чего ты причепился? Вон у Кока дома в Гурзии криг[152]152
  От Krieg – война (нем.).


[Закрыть] идёт, а он не пиздит, как Троцкий!

Лясик взвился:

– Какой на хер Троцкий? Войны пройдут, а культура останется! А их культура, – он ткнул пальцем в сторону Коки, – на много столетий старше нашей! У них был Ренессанс, рыцарство, поэзия, проза цвела, а у нас – Батый да Мамай, да Джучи, да землю носом пахать тысячу лет! Ну да понятно: грузины на шестьсот лет старше по Христу, а по жизни – так под тысячи две тянет! Москва когда основана? В двенадцатом веке. А Тбилиси? В четвёртом. Есть разница?.. А женщины ваши? Волшебство, гармония, изыск, лоск, блеск, грация, достоинство! Любая официантка выглядит как княжна! Или сравни народные танцы!.. Грузинские полны величия, грации, обаяния, а наши залихватские яблочки, разухабистые присядки, трепаки под баян?.. Вот что за гнусь ты слушаешь? – ткнул Лясик в магнитофон, пытаясь выключить шансон, а Баран нешуточно хлопнул его по руке:

– Не трожь, курва! Мне по кайф! – А танта Нюра, вдруг злобно заурчав, изо всех сил ударила Лясика сумкой по затылку – тот дёрнулся и замолк на полуслове.

Баран удивлённо обернулся:

– Ты чего, танта? Охренела? Харэ харахор хоровод! Кончай говнотёрки! Базар кончай! Спокойняк всем, не то из масина выкину!

Но Лясик не успокаивался, хоть и попритих. Приложив к голове бутылку, продолжал ажитированно (видно, занюхал без меры на заправке) говорить о том, что вот пример – танта Нюра! Ничего, кроме голой агрессии, предложить не может! Типичный персонаж наших фильмов, где мёртвая пьянка, грязный секс, подлость, хамство и агрессия! А ведь мы, вечные люмпены Европы, могли бы быть самой богатой и счастливой страной! Пришёл бы умный царь, объединил Россию с Европой в несокрушимый союз! Ещё Пётр Великий хотел сделать это, да наша дремотная боярня не пожелала: зачем, не лучше щи лаптем хлебать? Соединить наши ресурсы и европейские технологии! Да и умы у нас светлые в обилии водились когда-то! Но нет! Не будет этого! Всё произойдёт как всегда – буднично, мерзко и пошло! Cядет тиранчик со своими опричниками и начнёт разбойствовать и грабить! Дорога России – в никуда, в развал! Америка куда привлекательнее! Там – цивилизация, прогресс, движение, наука, мировые мозги, технологии, а мы табуретку нормально сделать не можем, только автоматы Калашникова без конца клепаем, чтоб люди во всём мире друг друга больше и обильнее убивали! Строили-строили всеобщее счастье, теперь будем всеобщее несчастье строить! Выживут только те, кто вовремя сбежит!

– Ты же успел сбежать – чего ты бесишься? – поинтересовался Кока, искренне не понимая, для кого Лясик всё это говорит.

Лясик обернулся всем телом:

– А то бешусь – почему я должен здесь телепаться, когда у меня есть родина длиной и шириной в полкарты? Думаешь, мне приятно среди голландских петухов валандаться? Язык, детство, арбатские дворы – это мало?.. А ехать обратно в Москву… Нет, увольте!.. Чтоб там сдохнуть от тоски и пьянства?.. Раньше был Политпросвет, а сейчас наступил Беспросвет… Пиздатели!.. Хуйдожники!..

– Ты вольтанулся, Ляс? – буркнул Баран, выворачивая на автобан, ведущий в Амстердам. – Затрахал, хватит, правда, отхватись.

Но Лясик уже остывал, почему-то обругав напоследок тех, кто сдуру в театры ходит (хотя никто в машине этим недугом не страдал):

– Я в жизни не пойду ни в оперу, ни в театр! Зачем? Лучше лягу у себя на диване, включу проигрыватель – и вся музыка мира моя! И весь балет мой по телику! Что за глупость – сидеть бараньим стадом и смотреть, как самый хитрый и умный козёл ведёт это стадо неизвестно куда, тряся мудями, которые господь неизвестно почему привесил самцам снаружи! Меня тянут в пургаториум[153]153
  Католическое чистилище.


[Закрыть] – а я не иду, нечего мне там делать, где пурга и метель! И в жизни пуржит дай боже!

Так ехали они дальше под дикий шансон и злобные разглагольствования Лясика. Танта Нюра рядом с Кокой вырубилась напрочь: голова её каталась по валику, как у мёртвой, Кока даже легонько тронул её за руку: “Жива?” – но танта Нюра заурчала:

– Лапы убрал, сучонок! – и колыхнулась, усаживаясь поудобнее, отчего по машине повеяло кошачьей вонью, а Лясик глубоко вздохнул.

Возле Большого канала Баран вдруг резко, толчком, остановил машину.

– Тута тихо. – Ткнул Лясика в бок. – Давай! Говори!

– Сам говори, – огрызнулся Лясик.

– В чём дело? – всполошился Кока. – Что говорить?

Лясик подтянулся на сиденье, взлохматил шевелюру.

– Милостивый государь, суть нашей неразрешимой загвоздки в том, что сему молодому юноше, Барану, надо помочь…

– Говори по-человечески – что случилось?

Лясик строго спросил:

– А кто отбил трубой полплеча хозяину автосвалки?

– Баран.

– Ну вот. Об этом узнала полиция… Сейчас Барана ищут. И мы подумали… Ты же в дурдоме лежал… У тебя папиры, справка, что ты шизо… Тебе ничего не будет… Скажи в полиции, что это ты ёбнул хозяина от страха, а мы тебе ещё бабла подкинем…

В салоне сгустилось напряжённое молчание – ждали ответа.

И Кока возразил как можно твёрже:

– Нет, так дело не пойдёт. Во-первых, никакой справки у меня нет, вы сами вывезли меня из дурдома… А во-вторых, в тюрьму идти я не собираюсь!..

Баран глухо, по-собачьи, заворчал, но Лясик, успокоив его взглядом, вкрадчиво продолжал ввинчивать в Коку свою мысль:

– Какая тюрьма! Боже упаси! Штраф – и всё! Ты первый раз, псих, испугался, думал, что хозяин – грабитель… Отмахнулся трубой, несчастный случай… За это срока не будет, штраф… А штраф Баран заплатит, не сомневайся!..

“За какого идиота они меня принимают?!” – взъерошились в Коке злые мысли.

– Если всё так просто, то почему сам Баран не идёт в ментовку и не платит штраф? Зачем это делать через меня?

– Я судимши. Полгод за хулиганка сидевши, – буркнул Баран.

– Его как рецидивиста пустят, там штрафом не отделаться, – ввернул Лясик, и Баран мотнул бритой башкой:

– Вота да.

Кока не нашёлся сразу, что сказать, но сумел скрыть замешательство делано-спокойным ответом:

– Ну что же, святое дело – помочь… Надо подумать… Так, с бухты-барахты… (Сам думая: “Завтра вы меня тут не увидите!”)

– Чего там барахта? Какие на хрен бухты? – начал с вызовом Баран, но Лясик поморщился:

– Не мельтеши! Правильно человек говорит! Ну, думай, только побыстрее, не то Барана уже на допрос вызывают. Как решишь – позвони Барану. А он тебе за труды ещё штуку отвалит, тоже на улице не валяется… Или мы к тебе заедем. Ты где ночуешь? У своих бомжей?

– Нет, у одной бабы, – соврал Кока. – Ладно. Всё. Я пошёл. Завтра позвоню.

Но Баран, развернувшись всем телом от руля, опять начал нудить, что ему в полицию никак нельзя, жена на сносях, а он “как лецидивир” канает, ему много могут навесить.

– Ага, а мне – мало? – не удержался Кока и рывком открыл дверцу. – До встречи!

Баран резво и грубо ухватил его за рукав:

– Стоп! Куды?

Кока решительно вырвал руку, оттолкнул танту Нюру, вылез из машины и скорым шагом двинулся вдоль канала, ожидая спиной стука дверцы и кулаков Барана. Но услышал урчание мотора, и джип со злым скрежетом и злобным визгом пролетел впритык к нему.

Убрались!.. Ишь чего – в тюрьму за него сесть!.. Больше делать нечего!.. Последнее место на земле, где бы он хотел оказаться, – это тюрьма!.. Он с детства слышал во дворе это страшное, суровое, звенящее, как цепи, слово “цихе”[154]154
  Тюрьма (груз.).


[Закрыть], и тюрьма представлялась ему в виде их подвала, где вместо старой мебели в паутине, корзин с пыльными банками и бочат с вином сидят в темноте грязные, небритые типы, тоже в паутине, пыли и лишаях, негромко позванивают кандалами, играют в зари[155]155
  Игральные кости и название игры.


[Закрыть] и карты, ругаются, плюют на пол, ножи точат, “Приму” курят, кусок хлеба друг у друга отнимают… Нет, туда ему не надо!.. Нашли дурачка!.. Переночевать у психов, а завтра с утра в Париж. Денег достаточно, чтобы нанять такси и тихо где-нибудь через границы переехать… Из документов у него ничего нет, потому надо действовать осторожно, через Бельгию ехать, там, говорят, полиции меньше, но не дай бог, если поймают, – всю душу вытрясут!

Побыстрей и подальше отсюда! Не то, чего доброго, Баран без его согласия на него всё свалит. Иди потом оправдывайся, что не верблюд. Нет, он, Кока, ещё с ума не сошёл, хоть и зависал с месяц в дурке! Не дождётесь!

Когда оказался возле нужной калитки, было уже темно. Он боялся, что психи разбежались по домам, но, подойдя ближе, услышал тихую речь. Оба сидят у пня. Рядом, на земле, стоит огромный торшер, освещает пень. Шнур тянется в открытую дверь домика Ёпа. А на пне – скатерть! И бокалы! И нормальные тарелки, а не пластмаски!

Кока стал слушать, хоть и не всё понимал по-голландски.

– Вот ответь: зебра изначально белая с чёрными полосами? Или чёрная с белыми? – спрашивал Лудо. – И зачем эти полосы? Их же за километр видно! Что, специально сделаны, чтоб его величеству льву удобнее было зебр ловить?

Ёп не замедлил ответить:

– Это очень просто, мой друг. Львы слабы на глаза. Когда они видят стадо зебр, у них рябит в глазах, они видят чёрно-белое месиво, не могут вычленить одно животное, чтобы загнать и сожрать. Вот зачем эти полоски! На них, например, не садятся мухи, боятся яркости. Птерозавры тоже были чёрно-белые. А ты не находишь, что крокодилы и вараны хранят в своём облике величие динозавров?

– Привет, ископаемые! – щёлкнул Кока щеколдой калитки. – Ну-ка, говорите скорей: что было раньше – динозавр или его большие яйца?

– О, Коко!

– Привет, привет! Заходи!

Он сел на пустой пенёк. Всё как обычно. Не видно, чтоб миллионеры пировали: в тарелках хлеб, сыр, колбаса и селёдка. В хрустальных бокалах – пиво. Под торшером спит кошка Кесси. Она вылечилась от лишаев, тёмная шкурка отливает лоском. Подняв головку на шум, она грациозно встала и прошлась возле Кокиных ног, обтираясь о них и мурлыча.

– Узнала! Вы как, друзья? – спросил Кока, не понимая, выражать ли Ёпу соболезнования или поздравления с удачным завещанием.

– Всё в порядке, – ответил Ёп, поворошив нимб серебристых волос. – Твой дружок Арчи пару дней на твоём месте поспал, потом его забрал зверюга в куртке “секьюрити”. Да, Сатан. Дал нам пятьсот гульденов, до сих пор пропиваем. А ты что?

– В Германии был. В гостях у богини Кумар! От опиатов лечился.

– Ну и как успехи?

– Вылечился. Видеть их не могу! – признался Кока, искренне веривший в этот миг своим словам. – А курить есть у вас?

Есть, как не быть – кофешоп за углом! Лудо начал сооружать козью ножку, а Ёп отошёл к стене и принялся что-то яростно нашёптывать в диктофон.

– Миллионер всё ещё здесь? – тихо спросил Кока, кивая в его сторону.

Поправив капитанскую фуражку, Лудо усмехнулся:

– Куда ему идти? Сидит, крекеры грызёт, роман диктует. Вот, лампу купил, посуду. Прошу! – И подал косяк.

Кока взорвал его, отчего по телу потекло нежное тепло, – ух, хорошо после месячного поста втянуть пару добрых затяжек “паровозиком”!

Ёп вернулся, допил пиво из банки.

– Я вот о чём думаю… Хищник знает: главное – это настойчивость и терпение, его должно быть больше, чем у жертвы. А что должно быть у жертвы? Неужели только унылая участь бродить всю жизнь по саванне в поисках травы, воды и собственной смерти?

– А что им делать? – возразил Лудо. – Звери принимают жизнь как данность, у них незамутнённое сознание, оно не отягощено всякими “можно” и “нельзя”, “хорошо” и “плохо”. Хорошо то, что идёт им на пользу, а всё остальное – плохо!

Но Ёп этим не удовлетворился.

– Да, но что за беспросветная судьба – только жрать и бояться?! Когда слоны не едят – они ищут воду. Когда не ищут воду, они едят! В день по центнеру травы, веток, кустарника, всякой дряни, а в худшие времена – даже землю, чтобы хоть чем-то набить бездонные брюха. А воды каждому слону надо в день сто литров! Иди и найди её в Африке при плюс пятидесяти! Да вообще, жизнь травоядных скучна и однообразна – с утра до вечера и с вечера до утра жевать безвкусную жвачку и шарахаться от каждой тени.

Лудо был согласен: