Читать книгу "Кока"

И, возбудившись, продолжала наседать, словно это он, Кока, а не портниха Кеке Геладзе из села Гамбареули породил Сталина и несёт за него вину и ответ:

– Джуга не щадил никого! А что он сделал с братом Лазаря Кагановича, Михаилом Моисеевичем, бывшим до войны министром авиации?!

Оказывается, Сталин до войны сам наметил места, где должны быть построены авиазаводы, а после войны арестовал Михаила Моисеевича, сказав, что тот построил заводы так близко к границе, чтобы фашисты могли побыстрее занять их, и за эту услугу фашисты якобы предложили Михаилу Моисеевичу пост главы правительства, когда они займут Москву и изгонят сатану Сталина и его клику.

– А своих друзей как мучил, Серго Кавтарадзе и Буду Мдивани? То посадит, то выпустит. Буду в конце концов расстрелял. Этот зверь даже Камо убил, чтобы тот не распускал язык насчёт их совместных грабежей, хотя всем известно, что Камо не из болтливых, молчал даже под пытками в берлинской полиции. И что? На Эриванской площади Камо сбивает машина! А машин в городе было тогда штук десять! Умел Джуга шутить, ничего не скажешь! Шутки мародёра!

Беспал, съевший порядочно, не успокоился, стал спрашивать, что подают на столах в Тибилисе. Кока рассказал, как готовились у них в семье к праздникам. Начиналось всё с напоминаний бабушки: скоро день рождения, Новый год или Пасха, на сколько человек стол накрывать? Составлялся список друзей и продуктов с базара, причём учитывалось время года: если весна, то свежая баранина, тархун, ткемали, алыча для чакапули, закуски, молодая картошка, торт с клубникой. Если осень – аджапсандал, пхали, салаты. Зимой, на Новый год, – обязательно всё с орехами, мегрельская курочка или индейка для сациви, оливье, холодец, копчёная ветчина, козинаки. И жаренный в пекарне на углу Лермонтова и Джапаридзе молочный поросёнок: его, сырого, надо отнести в жаркую пекарню, отдать вместе с червонцем мускулистым пекарям в белых халатах, сказать время, к какому поросёнок должен быть пожарен в огромной хлебной печи, а потом забрать его, шипящего, вкусно пахнущего, и нести прямо на стол, с пылу с жару…

С вином проблем нет: рядом с домом – винный подвал, там терпко и кисло пахнет вином и чачей, и обязательно с утра до вечера сидят на табуретах в прохладе овеянные винными парами два-три печальных человека (на бочонке – огурцы, помидоры, хлеб, сыр, зелень) и вместе с хозяином пьют разливное вино. И добрый виночерпий берёт не глядя твои деньги, высасывает шлангом из бочки вино и с туалетным звуком напускает его в баллон.

А вот походы за лимонадом и боржомом в гастроном на Давиташвили были сопряжены с опасностью – там стояла биржа курдов, и никогда неизвестно, что взбредёт им в голову! Не дай бог курда обидеть – тут же явится вся родня, человек пятьдесят, поэтому с ними никто не хочет связываться…

Посмеялись – нам бы те заботы! Расписной спросил:

– А сейчас как? После развала Союза? Тоже по пятьсот человек столы?

– Сейчас война, людям не до этого, – уклонился от деталей Кока.

– Что за война? – не знал Беспал.

Расписной тоже не уверен:

– Слышал, с абхазцами. Чего им надо? Кто они вообще, откуда взялись?

Делая себе бутерброд с колбасой, Кока объяснил:

– Отделиться хотят абхазы. Они – племя абазгов, всю дорогу в составе Грузии были, а теперь взбрыкнули. Если вовремя не одумаются, их будущее плачевно. Первым исчезнет их язык – его сожрёт русский язык, как это произошло на побережье, в Сочи, Адлере и всюду, где захвачено Россией… Чтоб у абхазов не получилось, как в анекдоте: всю жизнь овца боялась волков, а зарезал её пастух…

Расписной пьяно кивнул:

– Ясно. Понятно. Второе Приднестровье заделают.

Беспал поддакнул:

– Я раз в воронке с одним из Тирасполя трясся, так он говорит, там – труба, и мусора всю власть имеют!

Расписной усмехнулся:

– А знаете, откуда они свою кликуху – мусора – получили? Не потому, что они в мусоре, как псы, роются. При царе их гнездо прозывалось Московский уголовный сыск, отсюда – МУСор.

Открыли ещё бутылку. Налили по четверть кружки, не забыли и крытника – накапали ему водки в крышку-поилку, кинули туда крошки хлеба, и тараканище не спеша принялся за пьяную тюрю, поводя усами от удовольствия.

Расписной вдруг вспомнил:

– Давай за родителей, за твою маманю! Женщина с понятиями! И следаку стольник дала, и тебе деньги на купюры поделила, и маляву не забыла! Я сирота!

– Я тоже! – вякнул Беспал и принялся прилаживать кусок колбасы к “коню”. – Кенту топливо подгоню!

Расписной отговаривал его:

– Что, война? Блокада? Никто с голодухи не помирает! Кто будет эту колбасу хавать, когда она на “дороге” все грязные стены оботрёт? – Но упорный Беспал, кое-как обернув колбасу в обрывок целлофана и привязав нить к прутьям, выкинул “коня” за решётку.

– Вот настырный! – вздохнул Расписной. – Всё по-своему делает!

– А ты не так? Каждый по-своему… Сам говорил – дрочу-верчу, как хочу!

Кока сидел, закрыв глаза, слушая голоса сокамерников, звучавшие по-доброму, даже по-домашнему. Ему было пьяно, тепло и уютно. “Может, как-нибудь обойдётся?.. Господи, помоги!.. Ты же видишь: я не убийца, не разбойник, я только курю траву… Ну и что? Ты же сам её создал… Я же безобиден, как корова… А кто они, эти люди, что взяли на себя смертный грех осудить человека, который ни в чём не виноват?.. Вся эта сволочь прячется под ментовскими формами, прокурорскими мантиями, судейскими шапками!.. Инквизиторы казнили за веру – за что казнят его, Коку? За что ему пятнадцать лет?..”

Начало клокотать и бурлить возмущение. Какого чёрта?.. Почему он должен валяться на нарах с убийцами и насильниками?.. Они опасны, а кому опасен он?.. Кому хуже от того, что он выкурил мастырку и пошёл гулять в сад?.. Объяснял же Лудо: первые запреты на коноплю возникли в Америке в тридцатых годах, но вовсе не из-за кайфа, а из-за конкуренции: ткани из конопли начали теснить шерсть и хлопок, поднялась война коноплеводов с хлопководами, и шерстяное лобби протащило в сенате закон против конопли под предлогом того, что она якобы плохо влияет на психику. Потом и другие страны-бараны скопировали этот запрет… И вот из-за таких нестыковок его жизнь должна пойти под откос?.. “Не дождётесь, суки!” – по-блатному прозвучал злой голос, а Кока опять явно почувствовал в себе этот глухой рокотный ропот протеста, какой ощущал в последнее время.

Когда сказал об этом Расписному, тот ответил, что менты на несчастных кайфариках план выполняют, кайфикам факт легче всего подложить, а крупных акул, кто им отступное платит, держат в тени.

– Не будет дури – оружие начнут подкладывать, гранаты!

– Или бабу напоят, изнасилуют впятером и к тебе в постель подкинут – иди и разбирайся, кто её шпилил! – развил Беспал, доливая водку в чифирь и глотая эту смесь.

Расписной рассудительно обрисовал свой взгляд:

– Менты всегда найдут способ пить кровь у народа. Для ментов воры – враги. Зачем им воры и воровские законы? Они сами, по своим блядским законам, хотят управлять и заправлять, а тут какие-то воры со своими заморочками – убивать нельзя, пытать нельзя, семью трогать нельзя, взятки давать нельзя! Только бабло мешают рубить! Попомни моё слово – они ещё начнут воров отстреливать, как после войны уже делали! Мало пацанов уже положили? Бычарня рулит! Силовики-насиловики! Давай по последней, тут как раз на один разлив.

Кока взял кружку. Беспал, привалившись к стене и закрыв глаза, качнул головой – “не могу, пропущу!”. После горячего чифиря с водкой его развезло.

Выпили за братву. Расписной пустил крытника гулять по полу, и тот деловито засновал взад-вперёд, подъедая крошки. Хозяин любовался им, приговаривая:

– Бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт…

“Сегодня счастливый день”, – и только успел об этом подумать Кока, как раздался вопль Расписного:

– Осторожно, козёл!

Но поздно! Беспал, с трудом встав к очку, пьяно качнулся, оступился и наступил на таракана! Раздался треск, как от хлопушки. Из-под ботинка вылетела зеленоватая жидкость, а по камере пронеслось что-то вроде стона.

Расписной, не сходя с табурета, резво заехал Беспалу кулаком по скуле, по голове, раз, другой и третий, крича:

– Сука, куда копыта ставишь! Ты что, в коматозе? Бронелобая тварь! Расхерачить тебе хлебососку?! Ирод колчерукий! Хуемразь! – Замахнулся ложкой с заточенным черенком. – Засандалю перо в грудак – и не пикнешь, падла! Тебе что, в глаза насрали, ослеп?

Беспал забился за спину Коке, виновато урчал оттуда, как пёс:

– Прошу прощения, не хотел, случайно, виноват… Он сам бухой… криво ползает… под ногу попал…

Расписной, отшвырнув ложку и вздохнув:

– Твою ж мать!.. Валух проклятый!.. Жди теперь беды в хату! У, жопоморда! Припизд господень! Гвозди бы тебе в ноздри забить! – поднял с пола раздавленное тельце и положил в банку. – Похоронить надо… Честным фраером жил, честным и помер, царство небесное!.. Где найдёшь такого?..

– Я найду. Отвечаю! – с пьяным бахвальством оживился из-за Кокиной спины Беспал. – Зуб даю – найду! – На что Расписной махнул рукой:

– Кому на хер твои гнилые зубья нужны?! Он больше тебя стоил! Такого не найти нигде!..

– Я не хотел… Он сам под ногу полез, бухой… – бормотал Беспал, загнанно и съёженно прижимаясь к стене. Кока негромко посоветовал ему пасть не разевать, пусть Расписной опомнится.

Вдруг Савва пробормотал:

– В тишине хоть спать будем, а то заколебала эта чучундра – шершми шуршала…

Расписной, готовя из фольги гроб для Графа, рыкнул:

– Да он в сто раз умнее тебя, дурака! Думаешь, на руках наколол КОТ[184]184
  Коренной обитатель тюрьмы.


[Закрыть] – и готово, масть повысил? А, чухлома?.. Жри свои сонники и служи тюремную службу, пока по скворечнику не отхватил! Вот дал бог сосидельцев!.. – Он был встревожен и опечален всерьёз. – Башка не для того, чтобы жрать! Иногда и мозгой шевельнуть надо! Ну ты и ломщик! Не можешь на своих кривых ногах стоять – не пей, блядина! – обернулся к Беспалу.

– Давно Граф у тебя? – спросил Кока, чтобы как-то отвлечь Расписного.

Тот вздохнул:

– Да вот как мой кент скопытился от ханки, год уже. По наследству достался, сам кум передал банку (а в голове у Коки мелькнуло: “Секир-башка крытнику!”).

Наконец все успокоились. Беспал захрапел. Савва молчал. Расписной, сменив олимпийку на ночную рубаху, чистил зубы, а Кока нежился в сладкой полудрёме и уже почти заснул, как вдруг заскрежетал ключ, дверь распахнулась.

– Гам… Рек… С вещами! – приказал Моська Понос.

– Что? – застыл Кока под одеялом.

– Куда его на ночь глядя? – спросил Расписной со щёткой в руке.

Моська не ответил, только открыл дверь пошире:

– И матрас бери. И подушку. И бельё. И посуду. И все свои причиндалы! – На повторный вопрос Расписного нехотя ответил: – Следак ещё утром распорядился, а дежурный забухал и бумагу только нашёл. Ну и дух водочный! – повёл он носом.

Расписной буркнул:

– Сам принёс – и сам удивляется! Куда его?

– Куда надо.

Кока ошалел. Вот тебе и беда в хату! Не знал, за что браться. Руки дрожали. Посуда летела на пол…

Расписной протянул целлофановый пакет, туда брошены паста, зубная щётка, несколько луковиц, чесночная головка, горсть кускового сахара.

– На первое время. Библию бери. Тут она уже никому не нужна, а тебе, может, сгодится. Бабки, ксиву не забудь! Давай, держись, удачи! Белой дороги тебе! – хлопнул он Коку по плечу.

Беспала будить не стали. Савва что-то пробормотал, слабо качнув рукой.

Со свёрнутым матрасом и подушкой подмышкой, с гремящим скарбом в жёлтом пакете, Кока тащился по коридору, плохо соображая сквозь водочный туман, куда его ведут… Лампы потрескивали, накаляясь и затухая. Тюремная вонь лезла в нос: затхлая смесь металла, капусты, гари, хлорки.

Они неотвратимо спускались по лестнице. И чем ниже спускались, тем громче становилось на этажах – крики, песни, ругань из-за дверей.

Времени собирать мысли нет, как при аресте… Секир-башка…

Его опять ударило понимание – его точно ведут в петушатник!.. Куда ещё?.. Следак же грозил!.. Волнение возросло донельзя. Одно дело – камера с людьми, другое – гнездо с пидорами!.. “Или в пресс-хату, за непослушание! – навалилась другая гора. – Господи, помоги!” От волнения он ощутил спазмы в желудке и начал утробно, как убиваемый баран, рыгать.

Первый этаж. На стене – плакат:

“СОВЕРШИЛ ПРЕСТУПЛЕНИЕ – ИСКУПИ ВИНУ!”

Моська Понос постучал ключом по этажной двери. Из дежурки вылез Сало со съехавшим галстуком под тройным подбородком и куриным остовом, зажатым в руке. Открыл этажную решётку.

– Пожальте бриться, горный зверь! – Видя, что Кока взбудоражен, сквозь чавки успокоил: – Не боись! Там грызун верховодом, он тебя приголубит!

– Где? Какой грызун? Тархан?

– Не-ет… Хан Тархан – далеко, – мечтательно махнул Сало курицей в потолок. – Тут другой, тоже брадатый, как ты…

– Куда меня привели? – не выдержал Кока, видя теперь в Сале того единственного, кто может ему помочь…

Сало, сунув обглоданную косточку в карман, утёрся сальной ладонью.

– В общую тебя привели. Ты что, как та Монта-Криста, думал весь срок на спецах жировать? Нет, брат, не пойдёт! – И распахнул дверь камеры. – Прошу пани на пони!

Кока напрягся и вошёл внутрь.

В глаза бросились фигуры: за столом, наверху, на двухэтажных нарах, сидят в кружок на нижних нарах.

– Мир в хату! – громко сказал у дверей.

Камера затихла.

– Кто смотрящий?

– Скильки Лен! Скильки Зин! Я ось дивлюся на тебе – и туга тоска бере мене! – начал подступать к нему голый по пояс парень, и Кока, бросив матрас, спешно полез в мешок за кружкой, чтобы дать парню по лбу, но тут раздался окрик:

– Братва, всё ништяк! Это правильный пацан. Я его знаю. Мой земляк. Кока, моди чвентан![185]185
  Кока, иди к нам! (груз.)


[Закрыть] – И полуголый, ворча, отступил.

Замбахо из карантина! Сказал же Сало – твой земляк! Не обманул!

Не глядя по сторонам, бросив вещи у двери, Кока не спеша пробрался к окну, где на нижних нарах сидел Замбахо, рядом – три бородатых мужика. На нарах – карты и деньги.

– Удивлён? – усмехнулся Замбахо. – Меня сегодня вызвал главнач, сказал, твой земляк прибыл, хочешь к себе в камеру? Я понял, что это про тебя, – хочу, говорю. Эй, подвиньтесь, дайте место! Рудь, тащи сюда его матрас! – приказал он полуголому парню.

Кока заметил, что на груди у парня три соска, о чём тихо спросил у Замбахо, вызвав улыбку.

– Это? Он на пожаре обгорел – пупок съехал наверх. Садись, брат. Где чалился? Как дела? Как здоровье?

Кока начал говорить, но Замбахо мягко остановил его:

– По-русски давай, из уважения к нашим братьям. Это – Али-Наждак из Кировабада. Это Гагик из Дилижана. Это – Хаба, из Чечни. А это – Кока Мазало из Тбилиси! Мой кент!

Бородачи кивнули, пожали руку, а Замбахо добавил для них:

– Кока – правильный пацан, вместе в собачнике были. На его глазах один бугай отоварил суку-подельника, а Кока не сдал его, хоть его и пытали вертухаи. И старика хлебом грел. Ты не голоден? Где был это время? На спецах? – перешёл он на грузинский.

– Да, на спецах. А ты… Как здесь?.. Это же для первоходок, а ты… – Но Замбахо приложил палец к губам:

– Су! Тихо! Здесь никто этого не знает! Я даю куму бабки, он меня тут держит, я за камерой и этажом смотрю. Тут лафа, все у меня по струнке ходят. А ты где выпил? Что, на свадьбе был?

– Скорее, на келехе! – И Кока рассказал про пьянку и смерть крытника (Замбахо отмахнулся: “Тут люди мрут, а они тараканов хоронят!”). – Да, было свидание с матерью, та дала денег – где их лучше спрятать?

Замбахо развёл руками:

– Где хочешь. Лучше всего в общаке. Гагик держит… Они, армяне, считать бабки умеют не хуже евреев. Тут шмоны бывают, если бабки найдут – отшмонают, спиздят, вертухаев не знаешь? Они голодные, как собаки, за наш счёт жируют, твари. Это что у тебя? Библия? Ты образованный, видно? Ну и ништяк. Играть будешь? – показал он на карты, но Кока отказался:

– Нет, благодарю, не умею и не люблю. Где мне лечь? Сегодня трудный день. Устал, прилягу…

– Рядом ложись, отдыхай, завтра с хатой познакомлю, – сказал Замбахо и занялся картами, предварительно переспросив: – Тут ещё один тбилисец, Нукри, залипает. Не твой подельник?

– Да, мой! – Кока вдруг вспомнил про маляву Сатаны, показал её Замбахо.

Тот прочёл, с уважением покачал головой:

– Очень хорошо. Тут и про этого Нукри Доктора написано. Завтра же отправлю Тархану. Он тюрьму держит. Сатану Сабурталинского знаю – бедовый пацан, я раз с ним даже в одной делюге был. На многое способен.

– Это точно, – подтвердил Кока и для убедительности ввернул, что побывал с Сатаной в разных передрягах, а Замбахо сказал бородачам, что у Коки тяжёлая статья, до пятнадцати, человеку надо обживаться в тюрьме, отдохнуть.

Бородачи уважительно закачали головами, зацокали:

– Они что там, охренели, да простит аллах наши грехи?

– Пятнадцать лет, эли! Чистый беспр-ределка, ара!

– За курево больше, чем за мокруху, давать? Вот козлы!

Лёжа на нижних нарах, Кока исподволь оглядывал камеру и новых зэков. Значит, сволочь следак так ему отомстил! Перевёл в общую! “А деньги у матери взял, сука погонная! Ничего, тут тоже жизнь!” – думал он, всё больше пропитываясь новыми злыми мыслями против властей, которые по своему глупому усмотрению мучают людей. И правильно говорит Расписной: если ментов сажать в общие зоны, они быстро свернут свой беспредел: никому не хочется лечь спать отхаренным десятью херами!

Камера большая, метров тридцать – сорок, с высоким потолком и большим окном с решётками. В середине – стол с двумя скамейками. С двух сторон – двухъярусные нары. В одном углу – очко за железной низкой загородкой, в другом – умывальник, тусклое зеркало. Рядом – большой “телевизор” ячеек на тридцать. Хорошо, что очко далеко, а не под носом, как на спецах. Вот чему приходится радоваться!

Кока начал считать людей. Четверо кавказцев рядом играют в карты. Полуголый парень с тремя сосками, Рудь, что-то мастерит на верхних нарах. Внизу лежит бездвижно крупный мужик, накрыт до подбородка одеялом. Рядом – ещё кто-то большой храпит, накрывшись с головой. Тихо беседуют румяный парень и доходяга. На матрасе, на полу возле параши сидит, сгорбившись, молчаливая фигура в обносках. Ясно, парашник. Итого десять человек. С Кокой – одиннадцать.

Кока вздохнул. Этого не хватало! Только там прижился – и вот теперь новая напасть! Месть следака! Не надо было ему хамить! Говорил же Черняшка – ты с ними по-хорошему, и они с тобой так же. Но хорошее для Петра Ильича – это если Кока всех сдаст, чего старый хрюкач в нарукавниках не дождётся! Единственно хорошее – это то, что следак взял у мамы деньги. Если по мелочи взял, может, и по-крупному возьмёт?.. Под шлёпанье карт и гортанные вскрики Гагика “Ой, мама-джан, ты что, фокусника, бана?” думал о том, что всё сделал правильно, как учил его Расписной: входя в хату, громко поздороваться, не топтаться у двери, а идти прямо в блатной угол, к смотрящему, отвечать спокойно, сдержанно, при серьёзном разговоре глазами не бегать, но и не смотреть прямо в глаза, а смотреть в переносицу собеседника. А если надо бить, то сильно, точно, жёстко, бесстрашно и без остановки, пока другие не разнимут!..

Отвлекла перепалка за картами.

– Вот тебе, по воле аллаха, туз и даму!

– Это ты меня испугал? У меня цвет! Цвет!

– Игр-райте, бана, хватит, эли!

– Куда спешить, Гагик Робинзонович? Сиди и не кукарекай!

– Кто кукар-рекается, ар-ра? Я?

– Ладно, шутка, засохни, играй!

Потом к нему заглянул Замбахо.

– Не спишь? Дать сонник?

Получив таблетку, Кока улёгся поудобнее, стал задрёмывать под бубнёж румяного парня о том, как он, сильно бухой, трахал в темноте в собачьей позе эфиопку из Танзании. И вдруг ему показалось, что в комнате, кроме него, никого нет, а трахает он воздух, пустоту, невидимку, и это вызвало такой испуг, что всё упало на полшестого. Но он зажёг свет, увидел партнёршу и с честью докончил начатое, хотя с тех пор предпочитал иметь дело с белыми, а не с чёрными бабами, которых даже на улице по ночам не отличить от тьмы, а в постели найдёшь только на ощупь.

Другой голос сонно поддакнул: да, он тоже один раз крепко пьяную проводницу в поезде трахал – точно с мёртвым телом дело имеешь, всё время с полки спадала…

Последнее, что он видел, – на стене тень профиля Замбахо: крупная, крепкая, упрямая челюсть, лоб, нависший над глазами, крючковатый баба-ягинский нос и борода, как у шахиншаха, о котором говорила сегодня мама Этери…

33. Хан Тархан

Проснувшись утром, Кока не сразу понял, где он.

Какая-то пёстрая занавеска… Доски над головой… Окно большое… Решётки с козырьком… Да он в общей камере, на нарах!..

Но времени на размышления нет – ключ стучит по двери.

– Подъём, ханурики! Проверка!

Начали спрыгивать с верхних нар. Из-за занавески вылез заспанный Замбахо. Хаба напяливал на крутые плечи чёрную тенниску. Гагик, каркая по-вороньи, желал всем доброго утра:

– Пр-риветствую, бр-ратья!

Выстроились. Кавказский угол стоял вместе. Гагик – смуглый чернявый горбоносик, заросший щетиной до глаз, с цепкими обезьяньими руками и пухом на голове, как у птенца стервятника. Али-Наждак – с квадратным лицом, борода лопатой, сутул, широкой кости. Хаба – бугры мускулов, светловолос и светлоглаз, борода подстрижена, говорит резко и коротко, поминутно поминая аллаха и пророка его Мохаммеда, а всех остальных называя “хитромозгими”.

Только один мужик не встал, продолжал спать, но белолицый до альбиносности офицер не обратил на него внимания.

– Новые есть? – строго спросил офицер.

– Я, Гамрекели, статья 224, часть первая.

– Со спецов? Ясный пень. Разойтись!

В ожидании завтрака зэки слонялись по камере, кто-то взгромоздился на парашу (ему крикнули: “Если сигарету не куришь, бумагу жги после себя!”). Кто-то фыркал над раковиной. Замбахо подал Коке кружку холодного чифиря:

– На, братишка, опохмелись, а то вижу, тебя с бодуна морозит. – И начал тихо по-грузински знакомить с кавказским углом. – Эти – наша семья, наш куток. Гагик – цеховик из Дилижана, имел там обувные цеха, а в Кисловодске сбывал свои ботинки и сел за приписки и аферы. Азербайджанец Али-Наждак – шоферюга, рейсовик, дальнобойщик, гонял фуры из Баку в Ростов, сделал аварию, задавил насмерть старуху… Почему Наждак?.. А лапы у него шершавые…

– Они с Гагиком не ссорятся? У них же там в Карабахе война?

– Война – там. А тут – мир и дружба. У нас общий враг – менты. Для тюрьмы война-шмайна не важна, главное – человек. Вот Хабиб, Хаба – чеченец, его дядька был в армии у Дудаева, что-то там случилось, его убили, а Хаба, как положено, отомстил, пустил кровь за кровь…

О себе Замбахо много не говорил – с малолетки сидит, выходит и опять садится. Ему предлагали стать вором, но он с благодарностью отказался – ворам труднее жить, они на виду, должны строго держаться понятий, а он, Замбахо, вольный человек, не хочет ничем быть стеснён, он сам по себе, бродяга и отрицала. И притом столько развелось купленых воровских званий, что лучше оставаться в масти уважаемого человека с понятиями.

– Сейчас времена другие пошли, сам видишь. А в разбое, как в разведке, – главное, кто рядом с тобой…

С братьями-кавказцами ясно. Замбахо перешёл на русский язык (к ним подсели Гагик и Али-Наждак).

– Лежит всё время – это глухой ебанат Лебский. Бухгалтером был. Большую статью имеет – до пятнадцати. От стресса уши потерял, ни хрена не слышит. Обожжённый Рудь – наглый мальчишка, украинец, за ним глаз нужен. Здоровый бугай в вязаной шапочке – Лом. Механизатор. Украл колхозный трактор, разобрал на части и сдуру сдал в городе в утиль, где его и повязали.

Тут приличного вида румяный парень, что вчера рассказывал про страх и трах с негритянкой, заспорил с тощим, плешивым доходягой, называя его Тёщей и поминая долг за домино, который Тёща ещё не выплатил, а опять забивать козла рвётся.

– Что за Тёща? – спросил Кока.

Гагик вступил (вновь сильно напирая на раскатистое “р”):

– Тёщу избил, эли, р-руку ею поломался. С Восьмую мар-рту так ею поздр-р-равил, бана! А молодой – это Тр-рюфель, на конфетную фабр-рику р-работал, ара, укр-рал тр-ри килы тр-рюфели! Тепер-р тр-ри года ждёт, бана. А у пар-раши – Пр-ридур-рок, камер-ру убир-рает.

Замбахо был рулём, смотрящим. Делал он эту работу ловко и мирно: если что-то надо, ласково обращался к зэку по имени, вежливо просил сделать это или это. И все выполняли его распоряжения, потому что просил он рассудительно и о разумных вещах, нужных для всей камеры.

Его отношение к Коке заметно потеплело, когда выяснилось, что дядя Замбахо, Леван Леванович Зерагия, преподавал Коке в ГПИ механику, а Кока был его любимым студентом, писал у него диплом, часто бывал дома, знал домочадцев, бывало, обедал и ужинал. Кока начал спрашивать, как они себя чувствуют? Замбахо подробно отвечал: сам Леван Леванович на пенсии, дочь Маико уехала на стажировку в Америку, осталась там, сын Хвича не пошёл в науку, открыл магазин, а на тёте Нине держится вся семья.

– И раньше так было! – заметил Кока. – Я помню, как мы с Леван Леванычем сидели за чертежами, чай пили, а тётя Нина две сумки продуктов тащила с Дезертирки! Несчастная!

– Аба! Правда, несчастная! Леван Леванович любил, того… – И Замбахо щёлкнул себя по кадыку. – Как напьётся – всякую шушеру с улицы домой тянет, о жизни говорить. Один раз я в гости пришёл – вижу: дядя Леван с уличным плехановским психом Кикой сидит! Откуда он Кику взял? Тётя Нина сказала – она посылала Левана на базар, а он явился на такси, без покупок, но с Кикой.

Кока удивился:

– С Кикой? (Этого юродивого знал весь город, он целый день катался на троллейбусе по проспекту Плеханова, выглядел, как косой поросёнок, и во время поездок командовал: “Право руля! Лево руля!” – а на вопросы, почему так командует, отвечал, что он – капитан космического корабля, после чего вопросы были исчерпаны.)

– Кика сидел браво, тосты пил и говорил одну-единственную фразу: “Троллейбус номер десять идёт до стадиона «Динамо». Приобретайте билеты!”

Они перебирали любимые места в городе: биржу около “Вод Лагидзе” на Руставели, где стояли вылощенные красавцы-парни, одетые с иголочки, как итальянские гангстеры. Вспоминая биржу возле кафе “Самарожне”, на входе в Сололаки, Замбахо со смехом признался, что по молодости опасался ходить мимо этого места, но его двоюродная сестра вышла замуж за хромого Отара, и вход в Сололаки оказался для него открыт.

– Сейчас-то я куда хочешь зайду, а по малолетке боязно было!

– Мне тоже, – признался Кока. – Хотя большие парни нас, мелюзгу, не трогали, но там вокруг ошивались мелкие шакалы, отнимали мелочь.

Оказалось, что оба любят ходить в Ботанический сад с улицы Энгельса: вначале надо долго идти по гулкому, холодному, адски страшному туннелю в скале, – а потом вдруг из холодной бетонной кишки вываливаешься в райский сад, где солнечно, тепло, порхают бабочки, стрекочут и трещат стрекозы, цветут пёстрые яркие растения, огромные кувшинки плавают в прудах, а горбатые мостики ведут к уединённым беседкам, где так удобно заколачивать мастырку! Адски приятный кайф в райском саду!

Кока рассказал, что как-то раз, ещё школьником, повёл свою одноклассницу погулять в Ботанический сад (с надеждой там её поцеловать). Взял с собой для храбрости нож – поговаривали, что в саду собираются заристы и всякие опасные типы. Не успели они подойти ко входу в туннель, как из кустов показался носатый и чернявый милиционер, подозвал их и с азербайджанским акцентом сурово спросил, что у Коки в карманах.

– Полоши фсё сюта, на камень! – приказал.

Кока повиновался: платок, сигареты “Прима”, спички, ручка, девять рублей, складной нож.

– О, это чего? Ты бандит? – Взял нож, открыл, приложил к пальцам. – Фсё! Сопирайся! Итём в милисию! Или мошно сдесь шитираф! Ты что хочесь? Шитираф? Подошди! – Покосившись на деньги, милиционер оторвал от “Примы” кусок картонки, что-то посчитал на нём и важно объявил: – Шитираф рофно девять руплей! – забрал нож, деньги и скрылся в кустах, а им расхотелось идти в сад.

Потом стали вспоминать Сололаки, где Замбахо жил у сестры, когда ему приходилось скрываться от ментов, а это бывало не раз. Как хорошо выйти солнечным утром в район! Не спеша спуститься мимо садика “Стелла” к аптеке Оттена. Рядом – будка чистильщика Арменака, фаната шахмат. Во время чемпионата мира Петросян – Спасский возле его будки собирались со всего города армяне обсуждать партию, причём Петросян всегда бывал прав и молодец, а гётферан Спасский – нет. А когда чатлах Спасский всё-таки победил, то над Сололаки поднялся взволнованный вой: “Ку мерет ворет беранет[186]186
  Ругательство.


[Закрыть] этому Спасскому!”

Через дорогу – парикмахерская, куда бабушка водила маленького Коку стричься и где ещё, наверно, завалялась та дощечка, которую клали на подлокотники кресла, чтобы малыш мог сесть повыше, доставать до зеркала. Но возле парикмахерской надо быть настороже – это вотчина хулиганов, наркодяги Стандарта и губошлёпа Гнома. Они стоят там с утра, руки в брюки, и обирают школьников, чтобы потом на Мейдане купить пару башей анаши у косого Або (суёшь деньги в форточку подвального этажа и получаешь пакетик).

Коку хулиганы перестали трогать, когда узнали, что он тоже курит, из-за чего сам вечно в бегах и в поиске денег. Но при встречах не забывали осведомляться, нет ли у него чего-нибудь покурить или мелочи – “на кино не хватает”. И приходилось иногда что-нибудь отламывать, чтобы отстали. Но Кока повзрослел, а они как были, так и остались районными хулиганами, наркушей Стандартом, сыном шлюхи, и губаноидом Гномом (тот по пьянке спалил свою хату на улице Мачабели и спал где придётся, чаще всего – в величественных гулких сололакских подъездах, где мозаики, витражи, витой чугун, где летом прохладно, а зимой тепло).

Ниже, у “Самарожне”, стоят на бирже взрослые, серьёзные парни. Их не минуешь. Надо смело идти мимо. Но они знают Коку в лицо и снисходительно кивают при встречах, не забывая оглядеть с ног до головы. И несдобровать, если какая-нибудь шмотка им понравится – снимут тут же в подъезде без разговоров! Да, тогда было модно “стоять на бирже”. Кока и сам часто стоял с соседями на углу своей улицы, осматривая и обсуждая встречных-поперечных, а иногда и задирая их, но без злобы, крови или ножей…

Громыхнула кормушка, Сало зычно крикнул:

– Гамадрили, на выход! Налегке!

– Что такое? Куда опять? – выругался Кока, мельком вспомнив сразу про петушиное гнездо, пресс-хату, карцер, “круглую”.

Сало строго сказал:

– К хану Тархану велено доставить. – А Замбахо подтолкнул Коку:

– Миди, бичо, курди гибаребс![187]187
  Иди, парень, вор вызывает! (груз.)


[Закрыть] Я ночью передал твою маляву от Сатаны.

Кока с некоторым опасением спросил, что говорить вору, Замбахо подал ему расчёску:

– Говори всё как есть. Вору нельзя врать.

На четвёртом этаже, на строгаче, на стене – плакат: