Читать книгу "Кока"

32. Секир-башка

Кока перестал считать дни. Часов нет – да и зачем они? Времени в тюрьме навалом. Если надо – можно спросить у Расписного, у него на руке болтаются японские бочата.

Была середина декабря. Зэки мёрзли на прогулках, бегали и прыгали, чтобы согреться, крича:

– Веди в хату, начальник! Помидоры помёрзли! Звенят! – А сверху, сквозь потолочную решётку, вместе с плевками и пеплом, сыпались злые слова Какуна:

– Привыкайте, крысы! На северах не то ещё будет! На лесоповале!

– Вот сволочь елдаш, грязь подноготная! – шипел Расписной. – Его б в зону на один день! Мигом бы мозги через жопу вправили!

Кока спросил:

– Почему эта тварь Какун ещё жив? Разве трудно проследить, куда он идёт после работы? Найти дом, ну и обработать, как полагается… как он зэков метелит. Или вообще того… мордой в реку…

Расписной проникновенно вгляделся в Коку:

– Э, да ты, я вижу, прозревать начинаешь? К нашим понятиям тянешься? А почему Какун жив… Кто сидит – достать его не может, а кто уходит – им не до Какуна. Пока ЦК не цыкнет, ЧК не чикнет! Но мысль правильная – такая сволочь жить не должна!

Сегодня с утра Расписной и Беспал опять схлестнулись – на этот раз из-за уборки хаты (хотя убирать почти нечего: помахать огрызком веника по двум метрам свободного пола, а сор собрать в ржавый совок и кинуть в очко). Расписной сказал, что плохо себя чувствует, не мог бы Беспал за него подежурить? Тот ответил, что уже на прошлой неделе отдежурил за него, добавив:

– Ты раб СССР, не я!

– Базар фильтруй, чтоб языка не лишиться, кикимора! – тихо прошипел Расписной, угрожающе шевеля спицами.

Беспал вдруг развернулся к Коке:

– Ты ещё на неделе не убирал! Давай мети!

– Тебе сказали – ты и мети! – огрызнулся Кока, уже понимая, что в тюрьме нельзя оставлять последнего слова не за собой.

Расписной довольно повёл глазами, кивком одобрил Кокины слова, а Беспал, ухватив тремя пальцами веник, начал злобно гнать пыль по полу, ворча, что, по правилам, должен дежурить Савва, но Савва вчера, задрав грязную рубаху и неснимаемый свитер, спросил, что у него на спине. Там обнаружилось несколько язв, отчего Расписной забеспокоился: “Пролежни! Срочно на больничку!” Язвы показали Моське Поносу, тот увёл Савву в санчасть.

После стычки притихли. Беспал занялся лепкой перстней из хлеба и фольги. Расписной то брался за вязанье, то что-то подсчитывал на бумажке, сверяясь со своей полкой. Крытник Граф мирно шебуршал в банке.

Кока разобрал свои вещи – вчера ночью умудрился постирать их в умывальнике, у Расписного было “хозяевое мыло”, – и они пахли, как спальное бельё в поездах.

Потом взял Библию, но читать не мог – сознание застилал гулкий шум в голове, возросший после ареста. Сквозь него слова Библии казались слишком простыми и далёкими от той бездны, на краю которой он стоит. Он ожидал от Библии скорой помощи, но пока не ощущал её, хотя сам строй букв успокаивал, даже баюкал, и вспоминались слова бабушки: “Стихи – пирожные, а проза – хлеб насущный!”

Его заинтересовали приписки и подчёркнутые кем-то прежде строчки. Где-то стояло на полях от руки: “И меня спаси, Господи!” Или: “Яви силу! Помоги!” На страницах – свечные следы. На семнадцатой странице – неразборчивый штамп епархии.

Он открыл Библию наугад, прочитал первое попавшееся на глаза. Фраза из Луки: “И кто не несёт креста своего и идёт за Мною, тот не может быть Моим учеником”. “Вот, и мне крест нести… А сколько нести?.. И за что, главное, он мне?.. Я же не Христос!..”

Расписной, заметив, что Кока открывает и закрывает книгу, понимающе кивнул:

– Поможет, когда срок свой знать будешь. Когда срок дадут, легче станет. Тогда и читай. Только щёк никому не подставляй – измордуют в хлам! В тюрьме Библия плохо канает. Если подставлять щёки, и другие части тела скоро придётся подставлять. Тут другой закон – око за око… Друзьям – добро, врагам – по справедливости, а она может быть разной! Врага можно простить, но до этого лучше убить… А почему убивают? Три причины – месть, ревность, бабки!

Кока вспомнил:

– Моя бабушка говорит: если жить по схеме “око за око, зуб за зуб”, то скоро все люди станут слепыми и беззубыми и передохнут от голода. Но вот интересно: почему народ выбрал Варавву, а Христа отправил на крест?

Расписной с сомнением покачал головой:

– Народ? А был ли там народ? Может, набежало ворьё на сходку? Устроило шабаш на этой Голгофе, закричало своего паровоза Варавву – вот и спасся вожак, а другого…

Ему не дала договорить брякнувшая кормушка, где возникло потное лицо Моськи Поноса.

– Гарме… Гамре… Давай, налегке!

– Что значит – налегке? – успел спросить Кока.

– Не везут, а тут, в тюрьме, кто-то что-то хочет…

От Моськи Поноса разило луком и водкой. Он тащился рядом, ковыряясь в крутом носу и ругая баб, баламутящих на втором этаже.

– Что за бабы? Женщины тоже здесь сидят?

Моська Понос вытаращил глаза.

– А где? Конечно, тут. С ними нет покоя. Мало этим ведьмам раз в неделю душ принимать, давай два раза! А нам квоты на воду урезали, куда там два раза! Вот суки упрямые… (“Мне бы твои заботы, Моська…”) И главное – всё время своих детёнышей видеть просят, заколебали совсем…

– Каких детёнышей? Что, детей тоже сажают?

– Не сажают, а рожают тут… Детей, тут рождённых, “серыми цветами” кличут. Нарожают лиходейки уголовников – и рады! Правду люди говорят: кто в тюрьме родился, тут и пригодился!

Вышли из главного здания, перебежали двор и оказались в одноэтажной пристройке. Внутри – поновее и почище. Стены светлые. Какие-то графики и объявления. Фотороботы. Доска с фотографиями мужиков в мундирах.

Двери.

В одну из них с надписью “АДВОКАТ” Моська Понос втолкнул Коку.

В пустой комнате, с решётками на окне, за железным столом – следователь Пётр Ильич. В синем мундире, в очках на верёвочке, только нарукавников нет. И чернильницы с детсадовской ручкой нет.

Он сухо кивнул, вглядываясь в Кокино лицо:

– Да вы похожи на разбойника с этой бородой! Садитесь!

– Там, куда вы меня определили, лучше так, с бородой… – Кока решил не подлизываться к следаку – всё равно ничего хорошего ожидать не следует. И он не собака, чтобы на задних лапах лебезить! Говорил же Черняшка: “К сильным не ластись, слабых не мучай!”

Пётр Ильич оборвал его:

– Куда же было вас определять? Вы же приезжий? Домой в Тбилиси отправить, под домашний арест? Ну ладно, это побоку. Как вам сидится?

– Хорошо. Всё в ёлочку. Люди добрые, приветливые, отзывчивые, учат уму-разуму.

– Вот-вот. И что, они до сих пор не объяснили вам, что для вас есть один выход – раскаяться и помочь следствию? Назвать сообщников и продавцов наркотиков, найденных у вас? Хватит наводить мутотень на плетень!

Кока встрепенулся:

– Зэки говорят: “Выход у коня под хвостом!” Выхода нет только из гроба! У меня ничего не найдено. Нукри не сообщник, а друг детства. Мне нечего рассказывать. Я ничего не знаю. Спал на скамейке. Кто что купил, куда положил – мне неизвестно.

– Вот как вы поёте! – разочарованно пробормотал Пётр Ильич и туманно намекнул, что у них в тюрьме имеются ещё и иные камеры, где люди не так отзывчивы и приветливы. – Сейчас вы на спецах, на курорте, но это может быстро закончиться. И вы окажетесь там, куда даже злейшему врагу не желаю попасть…

– Это всё недоразумение… Даже домой не даёте позвонить…

Пётр Ильич удивленно развёл руками:

– Скажите пожалуйста – недоразумение! Это полкило гашиша – недоразумение? К тому же вашим родным всё известно – был обыск, им сообщили…

– Нашли что-нибудь? Нет? Вот видите! – ободрился Кока. – Да вы же сами прекрасно знаете, зачем люди сюда едут…

Пётр Ильич издевательски хихикнул:

– Вам-то это откуда известно? Вы же первый раз в жизни в садике покурили? И тут же заснули сладким сном! И во сне, как сомнамбула, приобрели полкило гашиша… Кстати, очень качественного, лаборатория сделала анализы! – Потом решил зайти с другой стороны. – А родных не жаль? Их хотя бы пожалейте!

– Я жалею. Как ещё жалеть из тюрьмы?

– А вы сдайте нам продавца или производителя, а мы вам за это срок скостим, – чем не помощь маме? Накидайте нам пару имён, кличек, адресов, а мы вам условия в тюрьме улучшим, на диетпаёк посадим, больничка, лекарства…

– Ага, или прямо домой выпустите! – нагло докончил за него Кока.

– Всяко бывает… – загадочно протянул Пётр Ильич, поглядывая то в бумаги, то на Коку. – Вот из Тбилиси пришла информация – оказывается, вас уже привлекали за наркотики, отсидели пятнадцать суток…

– Когда это было? Сто лет назад, – отмахнулся Кока, ещё не понимая, чем это грозит.

– Для наркотиков срока давности нет, – сухо пояснил Пётр Ильич, – зато эта информуха даёт нам право назвать вас рецидивистом и статью переквалифицировать. Любому суду будет ясно: если вы уже сидели за наркотики, то ваша версия “первый раз покурил-заснул-проснулся” не работает! Поэтому ваше дело решено пересмотреть и статью повысить до пятнадцати лет! Понимаете, что это такое? И провести показательный, с журналистами и камерами, процесс, чтоб неповадно было к нам за “лекарством” ездить… Вам это надо?..

– Нет. Зачем? – промямлил Кока, которого уже отпустил задор и начал мучить страх: а вдруг правда дадут до пятнадцати? Всю жизнь сидеть?..

Поддавшись внезапной панике, он забалансировал на грани отчаяния и вот-вот был готов переступить черту, но Пётр Ильич заговорил раньше:

– По вашей статье конфискация полагается. У вас есть ещё имущество, кроме квартиры с бабушкой? Нет? Ну, значит, конфисковывать нечего… Словом, мы никак не можем помочь друг другу?

– Чем я могу помочь? Я бы рад…

– Ага, счастливы… Были бы рады, давно бы сотрудничали и на свободу вышли, – сквозь зубы пробормотал Пётр Ильич, разочарованно собирая бумаги, а на вопрос об адвокате злобно буркнул:

– Будет, будет вам адвокат! – Он ощерился, словно кот. – Я не шучу. Если не поможете поймать и засудить этих подлецов-барыг, то на основании пятнадцати суток прокурор переквалифицирует статью на рецидивную, а та уже до пятнадцати лет. А прежде в петушатник кину, где вас зашкворят так, что в жизни не отмоетесь! Будете петухом по зонам кукарекать! Такое не скроешь! Я вам устрою весёлую жизнь! Секир-башка, как ваши звери говорят! А если поможете, то и мы вам поможем, суд учтёт… – Нажал звонок. – Если всё-таки решите не губить свою жизнь, то сообщите через персонал, я вас вызову на допрос. Только поторопитесь, через неделю я передам дело с новыми фактами в прокуратуру…

– Обязательно сообщу, – сник Кока, понуро покидая комнатку.

Когда в камере рассказал о допросе, Расписной поморщился:

– Плохо! Теперь жди от него пакостей! Они злопамятные, суки! Если своего не получат – мстят. Не слушал моего совета, теперь расхлёбывай! Да ты знаешь, что он может тебя с твоей большой статьёй в такую зону закатать, что ты там в два счёта окочуришься?! Просто от холода и голода!

– Да, это тут лафа, чифирь в постелю подают! А в зонах пахать надо, как папа Карло, – подтвердил Беспал (с утра изучавший разъяснения к Уголовному кодексу). – В зоне подъём, мать его, в шесть утра! Пять минут на покакать-пописать, бегом на завтрак, где кусок мокрого хлеба и кипяток, а потом – в цеха, в тайгу, на лесопильню! А там холодрыга! И бугры с дручками! И целый день пахоты за миску баланды с тараканами!

Расписной заметил:

– Известно: труд делает из человека обезьяну…

О господи! За всеми страхами Кока, оказывается, не видел самого страшного! Работа с утра до вечера! Это испугало не меньше самой зоны. Два страха слились в единый поток отчаяния, топивший последние островки надежды.

– А там… всех заставляют работать? – упавшим голосом спросил он.

– Такого, как ты, заставят. Воры не работают, отказники и отрицалы не пашут, за что и залипают по БУРам и крыткам! – охотно объяснил Расписной.

Беспал добавил:

– Это тебе не Амстердам, это матушка Русь! Все пахать должны!

– Из тебя пахарь – что из говна пуля! – хохотнул Расписной.

Они начали спорить, заставляют ли на строгаче пахать тех, кому за шестьдесят пять лет, а Коку просто придавило тоскливое, пугающее понимание того, что ему придётся годами вставать в шесть утра и целыми днями работать! А ещё подъём в милой и счастливой немецкой психушке казался катастрофой!.. Знал бы тогда, что ожидает, – вообще бы там остался! Или сидел бы в Париже! “Катастрофы впереди! И какие!” – твердил злой беспощадный голос, он не умолкал, иногда затихая, но потом с новой силой начиная запускать когти в душу, рвать её, вываливать в тоске, окунать в безысходность, топить в отчаянии, вызывать последние мысли о том, что если всё так обернётся, то лучше не жить вовсе, одним махом покончить с этой пыткой… Секир-башка… Петля, поезд, река – как-нибудь, но избавиться от грядущих мучений разом, поставить точку без запятой, чтоб не мучиться зря и ничего не знать, ведь смерть – это полное незнание…

Расписной вернулся к Кокиным делам, предположил:

– Не факт, что твой следак начнёт статью пересматривать. Думаю, пугает. Для того чтобы статью или часть поменять, нужны новые факты, – а какие у вас новые факты? Пятнадцать суток, сто лет в обед? Так сутки – это административка, не уголовщина, на ней рецидива никак не построишь, и барану ясно.

Беспал поморщился:

– Ну ты и наивняк! Какие на хрен новые факты? Не смеши манду, она и так дурочка! Как захотят – так и развернут дело! У вас дурь в сумке была? А где сейчас сумка? У них? Ну и всё! Напишут цидульку, что при повторном осмотре вещдока, а именно сумки, за обшивкой, в подкладке обнаружены патроны от макарова! А то и сам макаров! Иди доказывай потом, что волына не ваша, а это вместе с дурью уже на банду тянет. Ещё на вас, как на залётных, пару своих висяков и мокрух скинут! С них, тварей, станется! Им соврать, факты подкинуть, любую подлость сотворить – что кошке срыгнуть! Дай только гнулово устроить честным людям!

Расписной резонно возразил:

– Но зачем мусорам беспокоиться, менять статью, писать бумажки, отправлять прокурору на доследование? Зачем? Им не по фигу, сколько ему дадут – десять или пятнадцать лет?

Но Беспал стоял на своём:

– А из злобы. Назло. Зачем бешеная шавка кусает? – Чем вызвал скептическую улыбку Расписного.

– Ну, не знаю… Менты – суки ленивые, лишний шаг даром не сделают. Но всё может быть. Кривосудие правит! Говорил я тебе – пиши чистуху… Ты что думаешь, они без тебя всех этих барыг сами не знают?.. Всех знают наперечёт! Но местные не дают против них показаний, западло, вот они и ищут залётных, чтобы их руками жар загребнуть.

Однако Беспал опять был другого мнения. Если Мазила начнёт всех сдавать, то цепочка до Тбилиси доканает, а за это пришьют контрабанду и международную оргпреступность (он потряс разъяснениями к кодексу), а это – сговор, группа, не говоря о том, что за такое блядство в зонах его ждёт вечный позор и петушиный угол.

– Это похужее будет, чем те два-три года, которые ты ему всё обещаешь! Лучше как человек отсидеть, чем петухом по зонам шариться!

Расписной согласился с этим, заметив только, что сдать можно и втихую, чтоб никто, кроме следака, не знал, за это могут скинуть или даже статью поменять в меньшую сторону, но Беспал уставился на него:

– А ты откуда так хорошо этот дундель-мундель знаешь?

Расписной спокойно парировал:

– Дурак ты. Я давно сижу, всякого навидался. Многие так делают. Да и как узнать? Ментам только накол дай, а дальше они сами умеют: установят слежку, на хвосте посидят, контакты зачистят, шмоны будут проводить, пока не найдут, что ищут, мусоряги свинорылые. А не найдут, так со злости сами столько подкинут, что мало не покажется! А пара лет в зоне – ох, немало! И сто́ит недорого – только шепни на ушко следаку имя и адресок…

Опять звякнула кормушка, явилась морда Моськи Поноса.

– Гамра… Гарме… Чтоб тебя!.. Давай налегке!

На вопрос, куда теперь, Моська брякнул ключами:

– На кудыкину гору! – А Кока с тревогой подумал, что вот, началось, и Моська отведёт его сейчас в петушатню.

Они быстро сбежали по лестнице во двор и толкнулись в здание, где уже побывали сегодня.

– Снова, что ли, на допрос?

Моська не ответил, довёл до двери “АДВОКАТ”.

– Заходь! – И велел прыщавому дежурному войти следом и наблюдать за порядком.

За железным столом сидела мать Коки, Этери!

– Мама? – остолбенел он, ожидая увидеть следователя или адвоката. – Ты… Как тут?..

Но солдатик грозно приказал не говорить на своём языке, а говорить на русском:

– Не положено!

Мать вытащила наугад из сумочки купюру:

– Возьми, милый! У тебя тоже есть мать! Дай нам поговорить!

Солдатик взял, молча ушёл в угол, сел на корточки и затих, глядя в пол.

Кока, в грязной одежде, пять дней не мытый, не решился обнять маму, но она сама прижала его к себе, прошептала, целуя:

– Держись, поможем!.. Да ты в настоящего супермена превратился! Борода тебе идёт! Как у персидского шахиншаха!

Они сели друг против друга. Мама в чёрном. Причёска, строгий макияж, как всегда. Но глаза печальны и усталы.

– Этери, как ты тут? (Он с детства называл мать по имени, она всегда выглядела как девочка.) Как… вы узнали?..

Мама вздохнула.

– Бабушка рассказала: пришли свои, сололакские менты, показали ордер на обыск, покрутились по квартире и ушли, ничего не тронули, сказали, видно, семья порядочная, а внука поймали в Пятигорске… А вот квартиру Нукри перевернули вверх дном…

– Это не моё было… Это Нукрино, я случайно попал… – по инерции отговорился Кока, но мать взяла его обеими руками за руку, сжала.

– Я взяла отпуск на месяц. Ищем пути сюда… Отец Нукри, Нестор, тоже тут, со мной прилетел… – Вдруг увидела красные пятна на запястьях, встревожилась: – Что с руками? Тебя тут не бьют? – Но Кока поспешил заверить:

– Нет, что ты! Я в тихой камере. Нас четверо. Камера большая, светлая. Все на своих постелях спят, бельё меняют раз в неделю… Играем в нарды, карты, шахматы. Музыку слушаем. Беседуем. Я Библию читаю. Кормят неплохо, борщ и каша, – пошёл заливать Кока, но мама фыркнула:

– Ну да, санаторий! “Белый лебедь”! Мне тут уже сказали, как это место называется. Может, хоть этот лебедь отучит тебя от всякой гадости?..

– Считай, уже отучил! Как бабушка?

– Не очень хорошо, я наняла сиделку. Она расстроилась, но не очень удивилась. Сказала, что давно знала, чем твои эпопеи закончатся! И добавила: ничего удивительного, у беспутного отца непутёвый сын, яблоко от яблони…

– Как ты приехала?

– Непросто добираться. В Тбилиси полный бардак, перевал закрыт. Два дня в аэропорту рейса ждали, кое-как вылетели на Минводы.

– Вылетели? Кто ещё? Папа?

– Он деньги собирает. Отец Нукри очень помогает. Надеюсь, моё сердце выдержит всё это, – вдруг всхлипнула она.

– Кто тебе дал свидание? – вдруг вспомнил он (нервничая, как всегда при виде материнских слёз).

Мама взяла себя в руки, утёрлась.

– Твой следователь разрешил, такой в очках с верёвочкой… Получил от меня сто долларов, даже какую-то квитанцию выписал – и разрешил. Даже сюда, в тюрьму, подвёз на такси.

– Не верь ему! Это… это подлая гиена!

Мать вздохнула:

– Как же не верить, если твоя жизнь в его руках?..

Тут солдатик поднялся на ноги, постучал по часам:

– Время! Заканчивайте! – Но мать сунула ему ещё купюру, и он молча сел обратно.

Мать заговорила собранно и быстро:

– Ты же помнишь тётю Софико из соседнего двора? У неё, оказывается, брат в Пятигорске, в коллегии адвокатов работает. Сейчас ищем с ним связь, он куда-то в командировку уехал. Тётя Софико живёт через два дома от нас, на углу Лермонтова и Чонкадзе. Как узнала – сама прибежала, помощь предложила.

– Это божья помощь, – с чувством сказал Кока, но мама отрезала:

– Нет, это человечья помощь! Ох, Кока, Кока! Доигрался всё-таки до тюрьмы! Нельзя было без этого обойтись? – Мама с сожалением и укором покачала головой.

Кока перебил её:

– Не надо об этом. Как твой Жоффрей де Пейрак, мой любимый отчим?

– Прекрати хоть сейчас! Он, кстати, тоже принял участие – дал мне денег на поездку. Да, чтоб не забыть – тут деньги, купюры по пять долларов! – Она вытащила из сумочки конверт и сложенную вчетверо бумажку. – А это… Недавно приходил какой-то тип бандитского вида, по имени Сатана, искал тебя. Очень удивился, когда я сказала, что вы с Нукри сидите в пятигорской тюрьме. Расстроился, попросил бумагу, тут же написал это письмецо и попросил передать его тебе на свидании! Это что ещё за уголовник? Откуда взялся?

– В районе познакомились, – соврал Кока, пряча деньги и бумагу. Вспомнил: – А дядя Ларик?

– А что Ларик? Его же новая власть уволила! Тут от него пользы нет. Что может сделать отставник, да ещё не в своем городе, а в другой республике? Нет. На брата Софико только уповаем.

– А я – только на Господа, – невесело пошутил Кока, спросив, какая обстановка в Тбилиси: есть ли продукты, бензин, поймали ли Гамсахурдию?

Мать поморщилась, но не успела ответить, заглянул Моська Понос:

– Время! Пошли, в темпе!

И мама только успела сунуть Коке при прощании свой надушенный платок.

Когда шли по коридору, Кока всё нюхал платок, дал сунуть нос и вертухаю – тот, закатив свиные глазки, похвалил:

– Клёво! Шикарная жизнь! А бабулек мама не дала? А то нам полгода зарплату не выдают, суки…

Кока на радостях молча, не вынимая конверта, вытащил на ощупь купюру:

– Держи. – Чему вертухай был рад, что-то довольно заблекотал, а Кока подумал: дай он Моське Поносу стодолларовую, тот и руку поцелует, если никто, конечно, видеть не будет.

Голова кружилась от аромата парфюма, словно слетевшего с небес в смрад тюрьмы, от радостных мыслей – его не забыли! Мама приехала! Отец деньги собирает! И отец Нукри тут! Ищут пути! Брат тёти Софико – адвокат! Малява от Сатаны!

Он на ходу развернул листок. Там стояло по-русски, печатными буквами, с детскими ошибками: “Жизнь – ворам! Час в радость! Мира дому вашему! Всем достойным сидельцам Белого Лебедя покоя желаю! Даю прогон: на тюрьму зашли два правильных достойных пацана, Кока Мазало и Нукри Доктор, прошу братву оказать им посильную помощь и уважение. Отдельно благая весть лично от меня положенцу Тархану Батумскому. Ваш брат Сатана”.

Кока сунул маляву в карман к деньгам. Шёл, подняв платок, распуская на лестницах волшебные запахи.

В камере зэки попросили Моську Поноса оставить на время кормушку открытой. Беспал закрепил жёваным хлебом платок так, чтоб он колыхался на сквознячке, отчего камера наполнялась душистыми волнами. Вдобавок по радио включили оперу. И они лежали на нарах, глубоко вдыхая нежный, чужой, чуждый тюрьме аромат, прилетевший оттуда, где свободные люди ходят по улицам, пьют кофе, беседуют, где свет и краски, а не тьма и серость, где играет блюз, звенят бокалы, звучат тосты и шутки, красивые феи кружат вокруг столов со вкусной едой и дорогим питьём, а на улице вышколенные шофера́-бодигарды ждут возле чёрных лакированных автомобилей…

Кока вспомнил про деньги и маляву:

– Мать деньги передала, – и вытащил конверт и бумагу.

Подсчитали. Две стодолларовые и девятнадцать пятидолларовых купюр.

– Одну Моська выпросил.

– Пусть подавится, жидовин! А мы живём, братва! – сел на нарах Беспал.

Кока хотел отдать долг Расписному, тот деликатно взял две бумажки.

– В расчёте. Маляву надо доставить Тархану – он тюрьму держит, тоже из ваших. – А Беспал, бормотнув что-то сквозь зубы про “лаврушников”, предложил отправить вертухая за выпивоном и закусоном.

– А можно?

– С баксами всё можно! Тем более Моська дежурит, у него, говорят, полный багажник водкой забит, уже в бутылки из-под минералки разлита, далеко ходить не надо – до машины и назад, а хавку в ларьке около тюряги возьмёт.

Постучали. Дали Моське двадцать долларов, велев купить три бутылки водки, колбасы, сыра, хлеба.

– И сала шматок! – добавил Беспал. – И огурчиков.

Вертухай заартачился:

– Мало! Не хватит баксов!

– Маме твоей не хватит! Не зли меня, Моська! – угрожающе прошипел Расписной, погрозив спицами, и тот, ворча, захлопнул кормушку.

Все возбудились. Расписной принялся застилать столик чистой салфеткой, резать лук, лущить чеснок. Беспал суетился, решив варить свежий чифирь – гулять так гулять:

– Счас чипятнём!

Но прошёл час, чифирь выпит, за окнами стемнело, а Моськи нет! Куда запропастился проклятый пупкарь?

Кока лежал, ободрённо думая, что мама приехала, отец собирает деньги, бабушка жива, отец Нукри здесь. Все встали на защиту. Нет только брата тёти Софико, адвоката, но он же появится когда-нибудь? Впервые за отсидку Кока ощутил тепло родных людей, с которыми часто бывал груб, нагл, несправедлив, лжив: “А! Господи, только освободи меня, я слова дурного никому не скажу! Буду работать! Жить тихо, как все люди! И не надо мне гашиша, обойдусь без него, если кому-то в небесах это так важно и нужно, живу же без него, не умер!..”

Чутко вслушивались в шаги в коридоре, пока Беспал не сказал:

– Вон Моськины шарки! Он! – И, когда открылась кормушка, поднял голос: – Ты где, гусь лапчатый?

– Наш ларёк закрыт, пришлось дальше выходить, а там ещё главнач на воротах торчал… – отвёл глаза Моська Понос и просунул в кормушку пакет: буханка хлеба, палка колбасы, жёлтый сыр, кулёк барбарисок и три пластиковые поллитровки с водкой. – Сала не было! Огурцов в банке не положено!

– А водку положено? – усмехнулся Расписной, начав перочинным ножом резать колбасу. – Бутылки б охладить под водой! – Но Беспал был против:

– Да ну! Быстрей бы дёрнуть! Накатим чутарик! И хлебца штукарик!

– Да хоть бы и штукарик! – разрешил Расписной, расчищая столик от кружек с остатками чифиря и вспоминая, как однажды в его камеру пригнали типчика, который строил из себя крутяка, а чифирь заваривать не умел, когда выпил чифирь, то блевать побежал и раскололся, лох!

Савва тоже сел на нарах (в санчасти его кое-как подлечили). Вид у него тяжёлый: нечёсан, небрит, пахнет плохо, в субботу баню пропустил, – но что скажешь человеку в расстрельном положении?

– Садись, брат! – Кока дал ему место.

Расписной взял бутылку.

– Ну что, братва, потехи час настал? – Разлил в кружки на треть.

Махнули разом, без тостов, хоть Расписной и заметил, что без тостов пить нельзя – не в селе же Скотном росли?

Водка обожгла, оживила. Разлилась по закоулкам тела. Продёрнула всего, будто на бодрый радостный вертел насадила.

– Уф, хороша!

– Идёт, как домой!

– Ну!

– Пальцы гну!

– А в зонах водка есть? – глупо спрашивал Кока, про себя думая, что если есть, то выжить можно.

– Конечно. Было бы бабло, а там всё есть, – объяснял, розовея лицом, Расписной. – А чего нет – принесут. За бабки на Руси делай что пожелаешь, всегда так было! Бесхозный народишко! Вот ты, к примеру, хочешь прирезать себе землицы к саду. Но нельзя – земля муниципальная, колхозная или хрен его знает ещё чья. Нельзя, но можно, если бабло дать тузикам в галстуках… Чем больше подгонишь, тем они быстрее всё обстряпают. Такие умельцы на понтах и катушках, что только держись!..

– Это да, шустрые будь здоров. Нотара с собой всюду таскают, чтоб делишки сподручнее варганить! – подтвердил Беспал, поедая колбасу с конфетами и неизвестно к чему добавляя: – А будешь перечить – тубареткой руки-ноги поломают!

Расписной ел умеренно. Савва, выпив водки и съев кусок сыра, без слов повалился обратно на нары.

– Ещё один тяпни, Савва! Может, придёшь в раж, в кураж? – предложил с участием Расписной, но тот мотнул косматой головой:

– Не могу… Не хочу… Не буду… Не надо…

– Дело хозяйское.

Выпили ещё. Стали оживлённо что-то рассказывать, предлагать друг другу хлеб с колбасой и сыром, разливать остатки холодного чифиря. Беспал от радости заливисто пукнул, что вызвало смех Расписного:

– Тревога! Газы! Надеть противогазы! Пора дымоход прочистить!

– Пушки весело палят, кораблю пристать велят! – поддакнул Кока.

Пару раз кто-то щёлкал “глазком”, но они не обращали внимания – после ужина начальства нет, а вертухаев никто не боится, кроме подлого чурки Какуна, – тот должен сдавать нормативы на мастера спорта, отчего совсем осатанел и таскает людей в “круглую”, где отрабатывает на них хуки и нокауты.

Расписной, сказав, что праздник должен быть у всех, выпустил на столик крытника, и огромный тараканище, величаво и горделиво поворачивался, как Брежнев на трибуне, внимательно смотрел туда и сюда, ощупывая дрожащими усами всё вокруг и тихо похрустывая крошками. А хозяин учёного зверя рассказывал, что Граф не боится холода, а простые тараканы при минус пяти уже дохнут, и поэтому раньше в деревнях делали так: зимой распахивали в избе все окна и двери, сами уходили на пару дней к соседям, тараканы ползли вверх за теплым воздухом и, замерзая на потолке, падали вниз – оставалось только собрать их веником и бросить трещать в печи.

Когда пили по третьей, Кока сказал:

– Вы многому меня научили! Дай бог вам здоровья! Благодарю за науку!

– Ты тоже ничего себе фрукт! – согласно кивнул Расписной.

– На абрека похож, что по горам с кинжалом бегает! – добавил Беспал.

И они выпили и закусили, чем Бог снабдил их через Моську Поноса.

– А правда, что у вас в Тибилисе столы на свадьбу по пятьсот душ бывают? – спросил Беспал

– В деревнях и по тысяче не редкость. Всё село гуляет. Или скорбит.

– Грузинцы умеют хавку готовить, – одобрил Расписной. – Я на воле с кентами пару раз в грузинский кабак заваливал – красота! Хаванина ништяк! И халдеи весёлые, шустрые, не то что наши полумёртвые бабы… Мой кент грузинцев любил, говорил: “Они хорошо умеют пять вещей: пить, есть, петь, танцевать и любить”.

– А это – главное. Я бы добавил шестое – говорить о политике, – отозвался Кока. – Даже моя бабка, ей под семьдесят, день и ночь о ней говорит!

И пока Расписной объяснял Беспалу, что “лаврушники” – это грузинские воры в законе, а “апельсины” – это всякие позорники из бычарни, купившие себе воровские звания на базаре, Кока, привалясь к стене, вспоминал, с каким жаром бабушка всегда отзывалась на любые политические передряги, день и ночь смотрела по телевизору всякие дебаты, съезды и дискуссии, причём ругала всех подряд, начиная со слабака-царя Николашки. И часто углублялась в историю, отлично ей известную. Так, посмотрев по телевизору в десятый раз “Звезду пленительного счастья”, утверждала, что главной ошибкой декабристов было не писание манифестов к народу, который и читать-то толком не умел, не растерянность и нерешительность вожаков, не тупое стояние на Сенатской, – а то, что декабристы не арестовали Александра I и не заставили его, словом или силой, подписать вольную крестьянству с землёй, – тогда бы народился средний класс, опора любой страны, и не было бы дальнейшего большевистского мракобесия, и вашего любимого рябого мерзавца-каннибала Джуги Сталина тоже не было бы.

– Подумать только, этот Джуга ведь тоже когда-то стихи кропал! И подписывал “Соселе” – маленький Сосо! Сосико! Печатался у самого Ильи Чавчавадзе! А тот ему как-то неосторожно скажи, что сейчас одни молодые люди пишут стихи, а другие идут в революцию, и шёл бы ты, Сосо, лучше в революцию, чем стихи писать! Сказал в шутку, а Соселе послушался! И пошёл. И сожрал миллионы, не подавился! А какие стихи писал?.. “Раскрылся розовый бутон, прильнул к фиалке голубой, и, лёгким ветром пробуждён, склонился ландыш над травой…” Вот что такое грязь, попавшая в князья, ваш Джуга Соселе!