Читать книгу "Кока"

Плохую квартиру купил одышливый гаишник старлей Элгуджа, весом под два центнера, с такой же упитанной и дородной женой Лали. Это был тот ещё экземпляр! Когда не разбойствовал по службе, то сидел с таким же тучным напарником в галерее и пил чачу, заедая её чем попало. Потом, когда выпивка и еда кончались, напарники кое-как застёгивали на необъятных брюхах форменные рубашки, нацепляли галстуки и фуражки, брали жезлы, пили на посошок и выходили, прямо в тапочках, на угол, где собирали дань со всех проезжающих сколько бог пошлёт. Постоят час-другой, помашут жезлами – и вот пара сотен баксов уже в кармане, можно праздновать! Если не лень было, то выходили за вечер не раз и не два. А жена Лали проводила жизнь на кухне, дабы усладить утробу любимого, что было не так-то просто: Элгуджа ел на разогрев пятьдесят хинкали и пару тарелок хаша, а две-три бутылки водки оставляли его почти равнодушным – алкоголь растворялся в его туше, как сахар в чае, а огромный живот перемалывал пищу, как мясорубка.

Соседи эти походы на угол называли “сбор макулатуры” и втайне завидовали боровам в ментовской форме, которым, чтобы срубить бабла, надо только надеть рубашки и фуражки и выйти к своим воротам, а там отрегулировать и перенаправить машино-денежные потоки в свои карманы, что гаишникам с успехом удавалось делать до тех пор, пока однажды Элгуджа, съев полторы сотни хинкали, не умер от инфаркта кишечника.

Живот и после смерти сыграл с Элгуджей злую шутку: когда пытались втащить спецгроб на открытый катафалк, не выдержали и обломились двойные ручки, труп вывалился в ноябрьскую слякоть. И немало сил было затрачено, чтобы поместить покойника, измазанного в грязи, обратно в гроб, а гроб – на катафалк… Как обошлись на кладбище, Кока не видел, он остался во дворе помогать накрывать келех в огромной палатке, куда приехали после похорон коллеги покойного, такие же толстяки в фуражках и синей форме, даже сам генерал пожаловал и был выбран тамадой на поминках по гаишнику старлею Элгудже, пусть земля ему будет пухом…

Жизнь в камере шла спокойно и размеренно, но бывали и злые выплески. Как-то днём Беспал, занятый очередным плетением нити, и не заметив, что Расписной пьёт чай с печеньем, полез на парашу, за что получил от Расписного мгновенный удар кружкой по голове:

– Куда, говнобак, садишь, быдлох? Гляделки в жопе? Тупой кусок мяса!

Беспал, со спущенными штанами, прямо с параши прыгнул на Расписного, попытался вцепиться ему в горло трёхпалой рукой, крича:

– Ты чего, прошляк? Прирежу, как не хрен делать! – Но Расписной, грозно вознеся вязальные спицы, ногой отшвырнул его на нары, Кока еле разнял их, отметив слово “прошляк”.

После стычки оба обиженно расселись по разные стены, а Кока успокоил тревожно вскочившего Савву, сам думая: “Стало быть, Расписной – прошляк, бывший вор. Сатана говорил, у Нугзара на спине четыре купола – у Расписного тоже, значит, четыре ходки”.

Чтобы разрядить обстановку, начал рассказывать что-то про Амстердам, но на этот раз рассказ интереса не вызвал. Только к вечеру они начали перекидываться словами, заварили совместно чифирь, стали вдвоём поучать Коку:

– Если в общей хате кто мимо пройдёт и что-нибудь бросит, ни за что не поднимай! Что? Если старик? Нет, никому ничего! И никому “вы” не говори, хоть хрычаре сто лет в обед!

– Стопроцент! Нельзя! Западло!

– Не играй под интерес ни в какие игры. Просто – пожалуйста, но не на бабки, не то шпилевые разденут до трусов! – предупредил Расписной, попутно рассказав, что с ним в зоне сидел шулер, у которого на пальцах хитрым образом была наколота вся колода, и ему достаточно было шевельнуть нужным пальцем, как подельник-партнёр уже знал, как играть.

– И до трусов разденут, и трусы, если что, снимут… – подтвердил Беспал.

– Или спросят: “На что играем?” – ты ответишь: “Ни на что!” Хорошо. Ты проиграл. Партнёр требует платить двести баксов. “Как это? Мы же ни на что играли?” – “А для меня двести баксов – ничто!” И всё, должен платить! Лучше вовсе не играть – змея без головы не укусит! А с ментами вообще всегда держи ухо востро, а рот на замке, хоть он и будет делать вид, что кент твой! У ментов вместо совести кусок дерьма, сегодня они с тобой кентуются-милуются, а завтра за колючку засадят, если план им надо выполнять или что-то о тебе для себя выгодное вызнали!

– С чуханами и петухами не вздумай базарить, близко не подходи, не то самого в ложкомойки запишут! – жарко посоветовал Беспал.

Расписной не спеша дал разъяснение. Опущенный – маргаритка, пидор, вафлёр – живёт в петушином гнезде, около параши. У петухов в мисках и ложках дырки – они хавают, закрывая дырки пальцем. На морде знаки имеются: если тату-точка под глазом или на мочке – это пидор…

– Если на кончике носа – стукач, на подбородке – крыса, между бровями – шестёрка, – добавил Беспал.

Пидоры чистят дальняк, выносят парашу, метут камеру. Если отказываются, их окунают рожей в очко, заставляют есть дерьмо, языком вылизывать парашу или жрать мышей и тараканов, суют им в анус швабру, а в рот – ёршик от унитаза, писают и срут им в открытый рот…

Кока поёжился – ничего себе!

– А они уже такие в тюрьму приходят? Или их тут… такими делают?..

– По-разному. Но опускают за грехи. Чтобы трахнуть – двое держат, один засаживает. Если лень такую байду разводить, ждут ночи, пока чушкарь заснёт, а какого-нибудь охламона заставляют спустить малофью ему на лицо. Если и это не в масть, то просто проведут спящему хером по губам – и готово! Ближе чем на метр к петухам не подходи! Они к тому же воняют – им же не дают мыться вместе с камерой!

Кока не понял:

– И кому охота такого чушкаря трахать?

Расписной усмехнулся, значительно посмотрев на Беспала:

– Находятся любители… Но если трахнешь петуха, ему обязательно надо за это дать что-нибудь, хоть сигарету или кусок сахара. Иначе выходит, что ты трахаешь петуха “по любви”, а это значит, что ты – такой же петух, раз у тебя с петухом “любовь”. Переведут в обиженные, а разница невелика: обиженный станет опущенным, дело времени. Поэтому никогда не говори, что ты обижен, – на обиженных не только воду возят, обиженных ебут… И если на свободе ты можешь уйти от неприятного тебе человека, то в тюрьме идти некуда – надо бороться до конца за место на жёрдочке!

Кока уже и сам понял это. Когда человека сажают в тюрьму, его не только самого держат взаперти, но главное – ему не дают избавиться от людей, которые его окружают и неприятны, враждебны, опасны, противны ему. На свободе хлопнул дверью – и бывай! А тут нет, изволь с этим типом дальше бок о бок чалиться! Это второе главное мучение после потери свободы – несвобода от людей.

Он спросил, за какие грехи бывает такое наказание. Расписной ответил, что грех должен быть веским: или стучит, всех сдал, или ворует у сокамерников, или общак присвоил, или чужое потратил, или карточный долг не отдал, или вора ударил, или ребёнка отшпилил.

– Да мало ли за что?.. В общем, к чуханам и петухам лучше не подходи… А вообще, мой тебе совет, – подытожил Расписной, – пиши чистуху… чистосердечное… Чего тебе за всех отдуваться?.. Нужен тебе такой головняк?.. А сдашь им барыг – глядишь, и скостят годик-другой.

Кока ответил, что никаких барыг, кроме продавцов в амстердамских кофешопах, он в глаза никогда не видел.

– Как же ты наркоманил, если барыг не видел? Что, кайф к тебе по небу прилетал? – Расписной отпил глоток чифиря и снова рявкнул на Беспала: – Фу! Опять? Туши пердак!

– Другие с барыгами общались, а я на хвосте сидел, – уже привычно уклонился Кока, но настырный Расписной не отставал:

– Есть такое досудебное соглашение: если сотрудничаешь со следствием, то судья не имеет права дать тебе больше чем две трети срока. У тебя предел десять лет? Значит, больше шести с хвостиком дать не имеют права, если пойдёшь в раскол и выдашь им весь расклад!

– Да кто на права смотрит! – ухмыльнулся Беспал, а Кока твёрдо ответил, что лучше он будет молчать.

Он уже уловил три главные заповеди тюрьмы: ничего не слышал, не видел, не скажу. Меньше знаешь – дольше жив. Больше знаешь – меньше жив. За чужие тайны можно погибнуть. Три обезьянки стоят у бабушки на комоде, подарок дяди Родиона из Лхасы, когда дядя Родион ходил на Тибет. Они – основа спокойной достойной жизни. А вот если открыть уши, глаза и, главное, рот, то запросто можно лишиться всех этих органов, да и других тоже. Лучше сиди и про амстердамы ро́маны толкай.

Кстати, наркота сокамерников не привлекала, они явно не имели к ней отношения, хотя были прекрасно осведомлены обо всём – так, Беспал поведал, как он упился кокнаром у брата на Украине:

– Украинский свежак – жирный, заливистый! Мы как наварили кокнару да как жахнули по кружке – два дня в кайфе валялись, пять дней срать не могли!

А Расписной рассказал, что лет десять назад они с подельником кинули барыгу на килягу сушняка-морфина с Чимкентского завода и год ширялись на пару, подельник исхудал, ослаб и околел от передоза, а сам Расписной чуть не сыграл в ящик от ломки и с тех пор завязал.

Кока твёрдо сказал, что в жизни к кайфу не притронется, ведь есть столько счастья на свете! Солнце, синее небо без решётки, люди, краски, свобода!

Расписной усмехнулся:

– Раньше надо было кумекать…

Тюремная духота всё-таки сказывалась. На прогулках, на воздухе, кружилась голова, рябило в глазах. Сверху по решётчатому потолку грохали сапоги Какуна. Летали птицы над тюрьмой. На вышках топтались часовые. А на пригорке светлел дом – белоснежный желанный дворец, где так хочется жить! Пить по утрам кофе. Читать газеты, слушать радио. Принимать ванну. Одеваться в чистое бельё. Выходить к людям. Видеть краски, а не говномесь серо-бурых стен. Есть еду, а не помои. Видеть инопланетных существ – женщин, а не обноски человечества, жирных пупкарей…

На вопрос, что это за дом, Беспал пожал плечами:

– На санаторий похоже.

Но Расписной ухмыльнулся:

– Хорош санаторий – с видом на тюрягу! Нет, это служба какая-то типа водоканала… А что?

– Хотел бы там оказаться!

– Все бы хотели. Да через забор не перескочить, – вздохнул Беспал, а Расписной уточнил, косясь на Коку:

– Почему не перескочить? Пусть сдаст ментам барыг – и гуляй хоть где! – Но Кока, пропустив мимо ушей уже хорошо знакомый совет, спросил, как бы позвонить в Тбилиси.

Расписной кивнул:

– Можно. После ужина начальство отчалит, будет Моська Понос дежурить, он за рубль повесится… Выведет тебя в канцелярию или ещё куда, где аппарат есть. Кстати, люди говорят, телефоны появились такие ручные, без проводов. Правда?

– Да, слышал. Но дорогие пока. И сетей нет…

– Вот бы такой!.. Прям отсель грозить мы будем шведу!..

– Как же вертухаи тогда бабки будут делать? Они же живут тем, что малявы разносят, почтальонят? – спросил Беспал, укутываясь в свою потёртую куртку.

Расписной улыбнулся углом рта:

– Бабки они всегда найдут, как делать. Есть только один, но верный способ отвадить этих собак от бабла. Сажать ментов в воровские зоны, вот и всё! Никто рубля не возьмёт, зная, что их может ожидать!

Но Беспал думал, что менты, даже если их сажать в воровские зоны, не угомонятся, еще больше будут сдирать бабла, зная, что их ожидает в случае провала:

– Да и кто их жучить будет? Тоже менты? Ворон ворону глаз не выклюет… Форма – ментячья, душонка – свинячья! – заключил Беспал, стуча по двери. – Начальник, веди, помёрзли на хрен!

По пути в камеру они обсуждали, кто вообще поставил траву вне закона? Кто взял на себя смелость сажать людей за то, что они покупают пыльцу растений? Зачем вообще что-то запрещать? Кто хочет колоться или нюхать – пусть колется и подохнет, его жизнь, его право, – за что его сажать и гнобить? Кому он сделал плохо? Умер Максим, да и хер с ним! А плохое Максим начинает творить, когда деньги на наркоту ищет. Если б кайф в аптеке продавался, как при Сталине, то не было бы половины преступлений! Полтюрьмы за две мастырки сидит – это дело? Если полмира хочет наркоту продать, а полмира – купить, то зачем им мешать? Кому какое дело? Пусть торгуют и налоги платят в пустую казну! Менты – дураки! Не понимают, что коноплю не запрещать, а распространять надо, тогда никто не будет выходить на демонстрации, митинги, бунтовать и бузить: каким борцунам охота себе кайф ломать, когда можно дома курнуть и хорошее кино посмотреть?.. Если под водкой на подвиги и революции тянет, то под коноплёй все будут тихо сидеть! Нет, не доходит до тупиц! А сейчас что? Самогон и водка? Но что с ментов, с этих мудозвонов, взять? Мозгов же кот наплакал! Только на гадости, подлости и взятки большие мастера! Пусть, бляди, плакат нарисуют с бутылкой и папиросой и напишут: “Употребляй только алкоголь и табак, обществу нужен нормальный дурак!”

И в камере они продолжали обсуждать жалкую жизнь ментов: постоянно копаться в чужом дерьме! Бегать, как собака! Следить, выслеживать, вынюхивать, выведывать, делать подставы, ловить на живца, юлить, лгать, хитрить, запугивать, заниматься шантажом, вымогаловом и пытками. Убивать или быть убитыми. Но трудно жить под бременем проклятий сотен тысяч! Собираясь вместе, проклятия прессуются в плоть, из слов вылупляются дела. А к ментам они рано или поздно обязательно пожалуют!

После ужина слушали Гайдна и Прокофьева, пили чифирь – он постепенно стал нравиться Коке, от него как-то легчало на сердце. Расписной иногда читал для смеха из рваной книжки Маршака.

– Вот. “Детки в клетке”. Это про нас. Про кого вам прочесть?

Беспал сказал, что, кроме собак и кошек, он зверей не видел, в зоопарк не водили, он детдомовец. Кока сказал – про льва.

Расписной нацепил очки:

– Про царя? Есть! – и продекламировал ясно и чётко:

 
Вы разве не знаете папы —
Большого, рыжего льва?
У него тяжёлые лапы
И косматая голова.
Он громко кричит басом,
И слышно его далеко.
Он ест за обедом мясо,
А львята сосут молоко!
 

– Вот именно, мы лапу сосём, а кто-то жареное мясо хавает, – подтвердил Беспал, сматывая нитки в жгут для “коня”. – Какие пирожки с ливером у меня на углу продавались! А чебуреки? Хрустящие! Жёлтые! – Но Расписной прикрикнул на него:

– Забыл, баклан, что в хате про хавку не базарят?

– А я не базарю, я мечтаю, – обиделся Беспал.

Расписной, листая Маршака, спросил:

– Интересно, если льва спросить, что ему лучше – всю жизнь в клетке чалиться, сытым и холёным, или жить на свободе, бегать, охотиться, драться с другими львами, голодать, падаль жрать на крайняк?

Трудно ответить. Беспал думал, что лев выбрал бы свободу, а вот Расписной сомневался: ведь для львов главное – это валяться сытым без дела, а этого в клетке предостаточно. Кока сказал, что лев может думать по-разному: пока молод, хочется гулять, бегать, трахать самок, а когда стар – то тянет сидеть в тёплом углу и глодать гарантированную кость.

Расписной согласился:

– Верно. Люди по молодости шебуршат, дергаются, а в старости всё уже ясно, торопиться некуда, впереди не жизнь, а смерть – чего к ней спешить? Сама явится без спросу!.. – закончил он и обратился к книге, cо значением посматривая поверх очков на Беспала. – Вот про шакала хорошо написано:

 
Мой отец – степной шакал,
Пищу сам себе искал.
Ел он кости и объедки,
А теперь живёт он в клетке.
От дождя он здесь укрыт
И всегда бывает сыт!
 

– Вишь ты, укрыт и сыт!.. – вякнул Беспал, наматывая “коня” на дощечку.

– Да, и объедки, и кости, и падаль жрать приходится, если ты сын шакала. Не позавидуешь… – заметил Расписной, а Кока сказал, что птицы-падальщики тоже раньше были гордыми хищниками, но потом обленились, зашкварились…

– Видели, какие у стервятников длинные шеи и лысые бошки?.. Это чтобы удобнее лезть в утробу падали! Стервятники – это бывшие орлы!

При этих словах Беспал хмыкнул:

– Значит, прошляки, получившие по ушам… – Но не продолжил под тяжёлым взглядом Расписного и перевёл разговор на каких-то фраеров, мужа и жену, что жили на соседней от него улице и постоянно ездили на заработки в Африку. И слух пошёл, что жирно живут, всего навалом с наваром. Вот один доходяга выследил, когда их не было дома, залез в хату и чуть не охренел от счастья, когда нашёл пачки денег, написано: DOLLAR. Да сколько! Пять миллиардов! На радостях нашёл в холодильнике виски и высосал всю бутылку, когда фраера вернулись, он уже лыка не вязал…

– Ну и что? – вопросил Расписной. – Половина малышни в этой тюряге за подобную пьянку на месте сидит! – Но Беспал повертел в воздухе трёхпалой рукой:

– А то, что доллары те оказались то ли из Зимбабве, то ли из Сомали, дьявол их разберёт, где счёт на миллионы идёт, в баксах же совсем мало выходило, мизер. Но срок обглодыш получил по полной! За грабёж со взломом! Пять с хвостиком. На суде прокурор сказал: “Доллары из Зимбабве, а сидеть будешь на родине, раз ты такой мудак недотёпанный!”

– Пустышку вытянул, бывает! – хрустел Расписной сахаром, а у Коки метнулось в голове: “Хоть бы мне дали пять с хвостиком!” Метнулось и пропало.

В одиннадцать часов тушили свет – отбой!

– Энергию экономят, мать их за ногу, – ворчал Расписной, в темноте ища таблетку “для сна”.

Выспавшись днём под Баха-хуяха Бетхуёвина, Расписной и Беспал не могли заснуть, перекидывались фразами.

Беспал:

– И сколько гниды-евреиды вам отстёгивали?

Расписной:

– Не они нам отстёгивали, а мы с них получали. Им много показалось. Вот и начался ментокрылый обмолот… С мигалкой явились. А у меня на столе весь набор разложен: выдра, волына, патроны…

Беспал:

– Тихо спеленали? Не буракозил?

Расписной:

– Менты с калашами ворвались – куда быковать? Все рога обломают, до управления живым не доедешь! Ну, а того, кто нас заложил, перо уже догнало на пересылке, земля ему камнем, проклятой гадине!

Дожидаясь, пока Расписной и Беспал заснут, Кока твердил про себя: “Господи, помоги!” – украдкой касаясь Библии под подушкой. Эта книга казалась ему последней соломинкой, уцепившись за которую только и можно выжить. Потом задремал.

Ему привиделся родной двор. Ворота с узорными петлями. Лепные львы с кольцами в носах. Решётки старинного литья. Липа разрослась, примыкает к забору, на велосипеде не проехать. А на платане прибит перевёрнутый стул без сиденья – для баскетбола. В сарае по стенам – всякий нужный хлам: складные табуретки, пустые бочонки, шланги для воды и вина, инструменты, чьи-то удочки и даже санки с лыжами, хотя настоящего снега в Тбилиси давно не видели.

Двор – центр мира, начало начал, пуп земли, главный авторитет, справедливый судия, альфа и омега, колыбель и могила. Во двор следует выходить рано утром и торчать до позднего вечера, пока, наконец, охрипшая бабушка или мама, перепробовав все кнуты и пряники, не взорвётся проклятиями, тщась загнать тебя домой. Тогда можно с лёгким сердцем и чистой совестью плестись к ужину, день даром не пропал: сыграно во все мыслимые игры, оказана помощь в стирке и раскладке шерсти на просушку, проведена очередная починка древнего “Москвича”, с войны торчавшего на задворках. Выиграна стычка с соседскими мальчишками – защищена честь двора. Испачкано всё, что может пачкаться. Съедено у соседей всего понемногу и выпито энное количество ледяной воды из-под крана, – чего ещё надо для счастья?..

Особенно дети любили заходить к тёте Лали, жене покойного гаишника Элгуджи. Привыкшая готовить много и обильно, она никак не могла научиться готовить мало, поэтому часто звала детей на хачапури или хинкали (вообще, детей кормили все и постоянно).

Тогда же в дворовом сарае с пятилетним Кокой произошло первое осмысление женской плоти. Летом он почему-то остался в городе, дети разъехались, только одна девочка, Цуцико, составляла ему компанию. Они проводили дни во дворе, где всегда есть чем заняться, и постоянно лазили в сарай (хотя взрослые и запрещали). И там, в клетчатом свете солнца, под танец пылинок начали играть в “доктора-доктора”. Цуцико сняла трусики, стала поворачиваться так и эдак, и Кока, глядя на её ягодички, вдруг ощутил непонятный призыв. Что-то внутри него словно выпрямлялось и звало к действиям, но каким?.. Он мучительно думал, что же надо делать, а Цуцико оглядывалась: почему доктор не лечит?.. Засуетившись, он поднял с пола лопаточку, ещё не зная, зачем он её взял, но чувствуя, что Цуцико чего-то от него ждёт, что надо в неё как-то проникнуть… Но как?.. В этот миг в сарай ворвались взрослые и устроили большой скандал. Но ощущение нужности что-то делать при виде женской наготы осталось навсегда.

Во дворе всё сущее имеет право голоса. Поэтому спор о взятой без спроса теннисной ракетке или же плохо повешенное полотенце может перерасти в ссору с проклятиями и криками. Особенно захватывающе сцепляются женщины. Начинается обычно с пустяка – и перерастает в гром, огонь и серу. Это доставляло детям неописуемое удовольствие, хотя причиной склок чаще всего бывали как раз они: кто-то у кого-то что-то отнял, кто-то кого-то толкнул, кто-то разрыдался, кто-то ушибся… Разнять разъярённых женщин можно только силой, растолкав их по квартирам, но и оттуда неслись такие визги, что мужчины только качали головами (они, кстати, в такие моменты держались вместе, независимо от того, чьи жёны сцепились). А дети, давно позабыв, кто у кого что отнял, радовались зрелищу, жевали инжир с земли, пили воду из крана и удивлялись глупости взрослых. Да и женщины вскоре затихали. А мужчины и не ссорились вовсе.

Двор – единая семья. Наступал штиль. И вот уже отчётливо слышался звон спасительного мангала, извлекаемого из подвала. Дзиа Михо наведывался к своему холодильнику, куда ежедневно выгружал полную сумку ещё тёплой вырезки с мясокомбината (его зять работал контролёром). Дети отправлялись в подвал за луком и углём. Дзиа Шота, лысый, в спортивной пижаме и китайских кедах, подстрекаемый молодёжью, перекинув через шею шланг, шёл к заветной бочке с вином (покупаемым, как и лук с углём, каждый год вскладчину всем двором).

Стол для пинг-понга застилается газетами, и женщины идут посмотреть, что у кого есть вкусного, хотя это и так всем известно по запахам из кухонь. И скоро от мангала начинает тянуть божественным ароматом жареного мяса, столь полюбившегося питекантропам, когда они научились возжигать огонь и ворошить угли…

…Он проснулся ночью. Темно. Сполз к параше – и обомлел: на табурете Расписного сидит серая недвижная фигура! От страха застыл. Но фигура сказала:

– Не бойся, это я, Савва… Не могу лежать, бока болят, спина, ноги…

– За что тебя сюда? За что мучают? – Кока успокоился.

– Да ни за что! – вдруг жарко и громко заговорил Савва. – Я её пальцем не тронул! Я с ней ходил! Я её любил! Она была моя чувиха! Хотели пожениться! А что на ней мой волос оказался, так на дискаче же прыгали, потом в тачке на задняке целовались всю дорогу!.. Она пошла домой, а её заволокли в кусты и вчетвером того… с особой жестокостью… до смерти, бутылку вбили, ножами изуродовали… Она маленькая, щуплая… бутылка всё внутри порвала… Потом эти гады отвезли её на свалку и бросили там умирать…

– Ты при чём? Тебя за что? – ошарашенно спросил Кока.

Фигура качнулась.

– Меня? За волос. Её сосед меня заметил, когда мы к дому на тачке подъехали… Я хотел до подъезда проводить, но она сказала: не надо, брат увидит, будет ругаться, что поздно пришла… Я и уехал на том же такси… А с ней вот что сотворили, гады, твари… Вот и всё. А как не будет моего волоса, если мы с ней всю дорогу взасос лизались? И за это – пулю? За что?.. Да, моя вина, что до подъезда не проводил, – но расстрел? Зачем?..

– Расстрелы отменят, все говорят, – постарался ободрить Савву Кока, только сейчас понимая, что значит быть “на волосок от смерти”.

– Я, я виноват, до подъезда не довёл… А они её на мусорную свалку… как кусок дерьма… Жив останусь – порешу кобелюг!.. О господи!..

Савва начал всхлипывать всё громче – и вдруг взвыл протяжным звериным воем, отчего Расписной и Беспал разом подскочили на нарах, а из коридора послышалось:

– Эй, придурки, кончай бузить! В карцере места много!

Савва смолк. Зэки улеглись обратно – видно, Савва уже не первый раз выл по ночам. А он сидел в полутьме, как мумия, тихо всхлипывал, что-то приговаривая и качаясь из стороны в сторону.

Где-то хлопает кормушка. Из коридора звучат приглушённые голоса. Ночная птица одиноко крякает за окном. Крытник Граф тоже проснулся, шуршит и скребётся в своей стеклянной тюрьме. А сон всё не идёт, хотя только во сне можно забыть, что твоя жизнь превращена в долгую, мучительную гибель, только сон не могут отнять тюремщики…

Кока опять провалился в ловушку сна, где увидел сон во сне, как он во дворе играет с соседскими детьми в выбивалки…

Во дворе принимали и понимали правду разных людей, а на поступки смотрели общими глазами – без скидок, утаек и поблажек. Детей никто не стеснялся, всё обсуждалось при них – пускай знают. Они были в курсе всех дворовых дел и склок, целыми днями крутясь среди взрослых, – мало кто из них ходил на работу. А если и ходил, то так, на пару часов. Однако в каждой семье был один опорный человек, который всех кормил и одевал, а дальше – их дело: “Сыты-обуты – и хорошо, живите себе под солнцем. Шмоток у вас столько, что впору продавать старику с хурджинами[183]183
  Сумки, мешки (груз.).


[Закрыть], что орёт по улицам «Стары адёжь пакупай!»”.

И жили. Взрослые занимались кто чем, а дети целыми днями играли в мяч, прятки, жмурки, пинг-понг, выбивалки, “стоп”, баскетбол. Отрывало от игр только что-нибудь интересное, вроде появления районных психов или бешеной собаки, драки в соседнем дворе или аварии на улице, громкой перепалки в пекарне или дебоша в парикмахерской (смотреть бежали все, от мала до велика).

Во дворе праздновались все праздники, и соседи поочерёдно угощали друг друга куличами, крашеными яйцами, мацой, козинаками, сухофруктами, новрузским пловом. Больше всех получали дети – они целый день грызли что-то во дворе, засоряя всё кругом крошками мацы, бараньими косточками или разноцветной скорлупой, с трудом, давясь, заглатывая пятое яйцо без соли.

Важные дни для двора – приходы разных служб. Притаскивался, подволакивая калечную ногу, всегда подшофе, электрик, чтобы за червонец вместо контроля за счётчиком отматывать показания сколько не жалко. Эта операция проходила из месяца в месяц. Все уже сами научились этому нехитрому делу, но электрик с упорством алкоголика считал своим святым долгом оказать уважение и за червонец и стакан вина хоть сколько-нибудь да уменьшить показания. Приходил домоуправ с пустым левым рукавом в кармане сталинского френча, после него обычно появлялись рабочие: или рыли канаву, или клали трубы, или чинили дворовый кран столетней давности, или лезли на электрический столб искать замыкание, а соседи все вместе во дворе со свечками пили и закусывали в ожидании, когда “придёт свет”.

Особая радость – появление почтальонши с пенсией. Она садилась на скамью под сиренью, выкладывала на стол тоненькие пачки денег, лист для подписей, а к ней уже поспешали старики. Они брали деньги, оставляя почтальонше рубль, и тут же отправлялись за покупками. Из своей квартиры вылезали братья, обезумевший Сашик и спившийся Юрик, – им после смерти родителей назначены пенсии, которые Юрик в тот же день пропивал. Дети бежали отнести деньги тем, кто ходить уже не может. Бабушка сама спускалась во двор, широким жестом оставляла почтальонше рубль и перекидывалась с ней парой одних и тех же фраз:

– Как жизнь? Как дома? Никто не в больнице, не в тюрьме, не в морге?

– Живём – хлеб жуём. Все дома, здоровы, спасибо, калбатоно Саломея! – благодарила почтальонша, утираясь платком от жаркого солнца, бьющего сквозь сирень, а Кока со второго этажа подсматривал, куда бабушка прячет деньги, чтобы позже разжиться хоть трёшкой…

Но главным аттракционом года было, ближе к параду 9 Мая, сошествие танков с Вознесенской куда-то вниз, к Куре. Обычно ночью, шипя, грохоча, звеня, лязгая, скрежеща, пуская клубы чёрного едкого дыма, танки шли колонной сверху, с Комсомольской аллеи. Весь Сололаки стоял и глазел, а после схода этой железной лавины асфальт оказывался покорёжен, в бороздах и ямах, и его как раз успевали отремонтировать до следующего сошествия танков, при виде которых дзиа Шота (отсидевший пару лет после войны) нервно закуривал, бормоча:

– Коммунисты, мать их так! Всё никак не успокоятся!..

Кока то засыпал, то приходил в себя. Под утро очнулся от тихого разговора.

Расписной:

– Посадишь его перед собой. Говоришь с ним. А потом начинаешь отрубать ему пальцы…

Беспал:

– Кровь не шпарит?

Расписной:

– Заматываешь тряпками. Отрубаешь ногу, руку, перетягиваешь жгутом, чтоб он, сука, видел, как от него один обрубок остаётся… Обрубил ноги, руки… Что осталось – до утра пусть лежит, а утром прикончишь, если сам не сдохнет…

Беспал:

– И кто же такое делает?

Расписной:

– Есть любители. Я раз видел – больше не хочу. Тошно смотреть, как один зверь над другим изгаляется… Ясно, чтобы змея не кусала, ей надо отрубить голову, – но не так же…

Беспал:

– Вот гады, в натуре, что удумали!

Расписной:

– Это ещё что! Говорят, был один шейх или паша, так он приказывал врага разрубать поперёк пополам, верхнюю часть тела, ещё живую, сажать на раскалённую жаровню, кровь стопорилась, враг ещё жил какое-то время, а шейх требовал, чтобы тот отказался от Христа. Вот методы! Сталину и не снилось!