Читать книгу "Кока"

– Да, конечно. Это же товар, и очень ходкий, – ответил Кока, но добавил, что за хорошим кайфом всё равно ещё побегаешь.

После курения Коку потянуло на одиночество.

– Я пойду?

Нукри отломил от своего кусочка крупинку:

– На́, самый ночной!

За поздним чаем, когда дали свет, бабушка, кутаясь в тёплый лапсердак, всё ещё озабоченная пропажей книг, косо поглядывала на Коку и, передавая чашку, шипела и жужжала (как всегда, когда сердилась):

– Тиш-ше, чаш-ш-шка горяч-ч-чая… Обж-ж-жеч-ч-чься мож-ж-ж-жно!

Но он сделал вид, что ничего не замечает, и прибегнул к испытанному методу отвлечения – спросил первое, что пришло на ум:

– Бэбо, а почему Лермонтовская улица так называется? Там что, правда Лермонтов жил?

– Как будто не знаешь! – всплеснула бабушка руками. – Конечно, жил! В том синем доме на Алавердинской площади. Есть даже балкон, где он пил с офицерами шампанское. Кути́ла был, вроде твоего папаши. Даже, говорят, кого-то тут убил на дуэли из-за дамы. В письмах писал, что в Тифлисе был счастлив, и, если бы не бабушка, то остался бы тут навсегда! Ещё бы! Блаженствовал, наверно, как петух в курятнике! И вино, и шашлыки, и барашки, и барышни, и плоты с кинто по Куре, и хаши по утрам!

Бабушка оживилась, нацепила очки, не поленилась что-то поискать на полках и вернуться с томиком, чтобы уточнить: Лермонтов выслан на Кавказ в 1837-м. Его драгунский полк стоял в Кахетии, в ста верстах от Тифлиса, тогда главного города Закавказья, куда новости из Петербурга доходили намного быстрее, чем новости из Парижа в Петербург.

– Лермонтов тогда – уже известный поэт, притом ссыльный, что всегда придаёт вес. А какие божественные строки он посвятил Грузии! Человек просто так, не прочувствовав душой, не напишет так сильно! – И продекламировала по книге:

 
Уж за горой дремучею
Погас вечерний луч,
Едва струёй гремучею
Сверкает жаркий ключ.
Сады благоуханием
Наполнились живым,
Тифлис объят молчанием,
В ущелье – мгла и дым…
 

– Вот именно, и тьма, и мгла… И дыма предостаточно. Актуальный стих, – заметил Кока, радуясь, что удалось отвлечь бабушку от исчезнувших книг.

Бабушка отозвалась:

– Ничего. Переживём и это.

– Да, куда уж страшней! – откликнулся Кока и, видя, что бабушка собирается читать дальше, под предлогом неотложности скрылся в туалете, но и оттуда слышал, как хорошо поставленный голос декламирует:

 
Летают сны-мучители
Над грешными людьми,
И ангелы-хранители
Беседуют с детьми…
 

Перед сном ворочался в холодной постели. Его словно засасывало куда-то, куда ему ни в коем случае не следует попадать, но неведомая сила влекла в глубокий безысходняк. Он и хотел ехать за шмалью, и боялся неизвестности. А об опасности быть пойманным даже думать себе не позволял, памятуя о словах психиатра Корнелия Зубиашвили, что мысль материальна, посему плохие мысли не надо думать, их надо выкидывать из головы, как старую мебель. “Ничего, до сих проносило – пронесёт и сейчас!” – ободрял себя Кока в тревожном полусне.

Проснулся днём, кое-как оделся и потащился к Араму – завтра улетать, а денег нет. Да и будут ли – под большим сомнением. Моросило, людей мало. Мгла. Небо осеннее, густое, набрякшее, угрюмое, с проблесками далёких молний. Холодно не по-осеннему. Около гастронома на Кирова стайка женщин раскупала картонки с яйцами – их спешно выгружали из пикапа два низкорослых вороватых бородача. В пикапе среди картонок с яйцами блестят два ствола.

По дороге Кока заглянул в хинкальную на Вельяминовской – пропустить сто грамм. В подвале царит Баграт, знакомый ещё со школьных времён, когда ходили “на шатало”, прогуливая школу и лакомясь хинкали (они на Вельяминовской стоили почему-то пять копеек за штуку, хотя в городе всюду были по десять). Хинкальщик стоял за стойкой незыблемо, как скала, при всех властях и так разъелся, что из-за жира на загривке не мог двигать головой, отчего смотрел только вперёд, иногда поворачиваясь всей тушей к кухонному окошку, откуда подавалась еда. С посетителями разговаривал больше жестами, чем словами, и величаво, как император, вытаскивал из кармана огромную засаленную пачку денег – доложить новые купюры.

Сейчас Баграт стоял за стойкой в чём-то вроде обрезанной детской бурки с дырами для рук, в офицерской ушанке с мехом. Посмотрел скучными глазками.

– Что хочешь? Харчо?

– А есть? Давай! Почему в бурке? Грабить кого собрался?

Баграт налил Коке стаканчик, сам опрокинул свой.

– Холодно, золотой! Кого грабить? Денег нет у людей. Пусто в карманах.

– Воры находят. Отрезанное от бурки куда дел?

– Тут, тепло чтоб стоять, – указал он жирным пальцем себе под ноги (на полу, мехом вверх, лежал отрезанный кусок).

– А это что стучит? – В хинкальной стоял дробный стук и запах бензина.

– Движок. Только на кухню хватает, а тут холодно… – Он глубоко вздохнул. – Ничего нет. Всё дорого. Люди без копейки сидят. Кишки в узел завязаны… Когда это кончится? – тоскливо вопросил он, хлопнув очередной стаканчик и угостив Коку. – Пей, домашняя, из моей деревни!

Из ста грамм под харчо получилось двести под кебаб. Кока наконец смог поесть что-то по-настоящему горячее, болтая с Багратом о старых временах, когда в хинкальной кипела жизнь, компании пили и пели, на спор елись десятками хинкали и залпом пились бутылки водки… А сейчас?.. Холодно, угарно, безлюдно, только какой-то плюгавый мужичонка в углу одиноко расправляется с кебабом.

В приподнятом настроении Кока добрался до Арамова косого подъездика. Не стал заходить, помятуя о бардаке и вони. Постучал в окно.

Вылез Арам в ушанке.

– Ну, чего? Продал? – без надежды спросил Кока, в чём оказался прав.

– Нет, какое продал, брат-джан! Болею, под Сухой мост не пошёл. Тут твои книги. Возьмёшь? Оставишь?

– Давай.

– Слушай, будь другом, если “Майн кампф” встретишь, сразу возьму, без разговоров! – передавая книги, попросил Арам.

– Разве в ларьках нету? – Кока рассовывал их по карманам.

– Да нету, всё раскупили, а мне нужно. Один эбраэли[166]166
  Еврей (груз.).


[Закрыть] очень попросил.

– Ему-то зачем?

– Кто его знает? Тёмный народ!

– Вы не лучше! – раздражённо отвечал Кока, не зная, куда деть большой “Путеводитель по Парижу”, и злясь на книгоношу из-за отсутствия денег.

– Это да, правильно… Все совесть потеряли, – согласился тот, собираясь закрыть окно и воюя с непокорной оконной задвижкой.

– А что, Гитлер тоже ваш? Гитлерян? А? – не удержался Кока. – Имя у него тоже подходящее: Адольф! Вы же любите такие красивые величавые имена?.. Наполеон, Артур, Гамлет, Шекспир, Отелло, Тигран, Венера, Эдмонд, Эдгар… Вот как твоё отчество?

Арам потупился:

– Рамзесович…

Кока засмеялся:

– А я что говорю?.. Арам Рамзесович Гитлерян – звучит!

Арам заквохтал через стекло:

– Нет, цавотанем, Гитлер не наш… Он эбраэли по маме…

А Кока поддакнул:

– А по папе – фашист? Ладно, до встречи, Эхнатонович!

По пути домой он не удержался, снова заглянул в подвал на Вельяминовской. Тяпнул чекушку под горячие хинкали и неспешные разговоры Баграта с подвыпившим плюгавым мужичонкой – тот непременно желал получить сома под уксусом и был возмущён, что сома нет.

– Как же так? При коммунистах всегда был! Ничего не было, а сом был!

А Баграт, подкидывая на плечах бурку, наставительно, по-отечески возражал:

– Был, да сплыл! Забудь про коммунистов! Иные времена! Я-то знаю – у меня тут все едят: и звиадисты, и мхедриони, и оппозиция, и президенция. Дорогое стало сомовое мясо, потому и нет его. Положим, я куплю оптом кило десять, – а где гарантия, что продам? Как сохраню сомонину – холодильник еле-еле пашет? Рыбу ловить некому – колхозы порушили, в деревнях работы нет, все глехи в Тбилиси прибежали, по Руставели гуляют…

– Тебе же лучше – больше клиентов, – хорохорился мужичок.

Баграт с достоинством соглашался, но важно уточнял:

– Мне-то лучше, а вот народу хуже. Зарплат не платят, пенсии копеечные. А если денег нет – кто придёт сома кушать? Арифметику учил? То-то же!

Резонно. Но у самого Баграта брюхо начинается прямо от горла, можно жить годы на подкожном жире. Какой, наверно, ужас быть таким тучным! И как надо не уважать себя, потакать своим мясо-молочным инстинктам, чтобы разожраться до таких толщин?.. Щёки у Баграта надуты, как шары, а руки так толсты, что на них не налезает ремешок часов, отчего Баграт кладёт часы на стойку, мало, впрочем, ими интересуясь, ибо голову опускать ему тоже нелегко из-за тройного подбородка.

При расчёте Баграт, сняв ушанку и утирая ею потное лицо, налил Коке в чистый стаканчик.

– Тяпни на дорожку! Хорошая чача, в моей деревне гонят! – И, жестом спросив у парней в дублёнках, сколько хинкали надо, развернулся всей тушей к окошку, рявкнув: – Тридцать! И три кебаба!..

Дома, пока бабушка кипятила на керосинке чайник, Кока незаметно рассовал книги по укромным местам, и чаепитие проходило под громкие вскрики:

– Бэбо, а это что под мутакой виднеется? Не книга ли? Что?.. “Описание Парижа”?.. Вот видишь, я же говорил!.. И другие где-нибудь валяются… Сама читала – и сама забыла!

Когда бабушка нашла последнюю книгу у себя под подушкой, она пригорюнилась, собрала книги в стопку, обхватила их, зашипела и зажужжала:

– Дурищ-щ-ща старая! Уж-ж-же не помниш-ш-шь ни ч-черта! Склероз-з-з! На Кукию пора! С-с-с-стыд и с-с-с-срам!

– Наши могилы на Сабурталинском кладбище, – напомнил Кока, радуясь, что бабушка обрела любимое.

– Это ваши могилы там! А могилы моих родителей – на Кукии! – обидчиво возразила бабушка и всплеснула рукавами лапсердака. – Да тогда этого вашего Сабуртало и в помине не было! Само слово что значит? Место, где играют в мяч! А Ваке? Университет был последним зданием в городской черте, дальше шли поля, где твой дед во время войны охотился и приносил иногда столько куропаток и зайцев, что мы всему двору раздавали. Я тебе больше скажу, – бабушка сделала загадочное лицо, – ему, как ведущему инженеру “Чай Грузии”, давали четырёхкомнатную квартиру в новостройке Ваке. И что он ответил? “Где? В Ваке? Как я буду оттуда до вокзала добираться, чтоб на рыбу ходить? Ваке – это глухомань!” И отказался. А теперь это деревня с деньгами! Аристократия и достойные люди жили совсем в других местах!

– Сейчас квартиры в Ваке – самые дорогие в городе. Все бы проблемы решили, – напомнил Кока.

– Подожди ещё! – ухмыльнулась бабушка. – Самые дорогие будут у нас в Сололаки! Попомни моё слово! А почему? А потому, что мы – на пригорке, это самый прохладный район, Мтацминду всегда овевает свежий ветер. Кстати, раньше наш район назывался не Сололаки, а Салалаки, от слова “сали”, что значит по-грузински “крутая скала”, – так, во всяком случае, объясняет название этого района историк Вахушти Багратиони…

– А я думал, от английских слов “соло” и “лайк” – “единственно любимый”! – невинно подбросил Кока утку.

Бабушка фыркнула:

– Ерунда! Никакой Англии и Америки и в помине не было, когда у нас в Сололаки цвели сады!.. И когда ваше Ваке погрязнет в копоти и саже, у нас будет рай! И раньше, две тысячи лет назад, сюда в знойные дни приходили люди пировать. Это потом всё застроили домами…

Кока представил себе эту бездну времени – две тысячи лет!.. Может быть, там, где он сейчас сидит, когда-то кутили князья, жарились шашлыки, играли дудуки и барабан, плясали кинто, звучали тосты за дам?..

– Ауф! Две тысячи лет! Вот бы посмотреть, как тогда пировали. – На что бабушка поморщилась:

– Уверяю тебя, всё то же самое: тамада, тосты, штрафные, кто-то напился, буянит, кто-то спит…

– А что ели тогда?

Бабушка пожала плечами:

– Трудно сказать. Народ, скорее всего, ел что попало, а вот что вкушали цари и князья… Ну, шашлыки, хачапури, хинкали, сыры, зелень… Историки наверняка знают что-нибудь. Может, и сложные блюда были, типа чахохбили из фазаньих язычков… Кстати, знаешь ли ты, что раньше шилаплав на поминках следовало есть бараньими косточками?

– Лобио ели наверно, жареную картошку… – поддакнул Кока, что вызвало волну сарказма.

– Дурачок! Лобио и картошка появились после открытия Америки, как и помидоры, и твой дурацкий табак! Вот что значит быть олухом небесным! Война войной, а жизнь будет течь дальше. Грузию многажды захватывали – и ничего, живы до сих пор, но каких это стоило слёз, крови, потерь! Несколько веков в Тифлисе даже арабский эмират был!

– Что? Эмират? Его только не хватало! – в сердцах отозвался Кока из кухни, шаря впотьмах в поисках бутылки чачи, что сберегалась бабушкой для компрессов, прижигания ран и других подобных дел.

Бабушка оживилась, как в детстве, когда рассказывала Коке на ночь сказки.

– В восьмом веке в Закавказье явился известный палач, арабский халиф Мурван-Кру. Захватил город и основал эмират, где стала править династия Шуабидов, а город был переименован в Эль-Тефелис. В эмират входили Картли и Кахетия. После арабов пришлось всё перестраивать – столько было понастроено мечетей! Но интересно, что к Святой горе арабы не приближались и своих минаретов и медресе там не осмеливались ставить. Боялись. Долго сидели, сволочи, пока их не прогнали турки-седьджуки…

– Какие жуки? – переспросил из кухни Кока, украдкой, без бульков, отпивая из бутылки добрые глотки чачи.

– Очередные бесы с Востока. Но их вымел поганой метлой Давид Строитель. После него явились монголы, разрушили город… Персы жгли не раз… Эмир Тимур-Тамерлан прошёлся… Османы крушили… Господи, кого только не вынесли!.. – заволновалась бабушка и попросила принести валерьянку и корвалол. – И теперь, когда от всех избавлены, – время ли начинать междоусобицы? Что в России, что у нас – одно и то же! Когда свет дали, я слушала телевизор. В Москве друг в друга из танков стреляли! Что за люди? Насилием всё всегда пытаются решить! Мы же не в пещерном веке! Впрочем, понятно, деграданты: кто был никем, стал вообще ничем! И главный из них – это наш сапожник с шестью пальцами на копыте и усохшей лапой, Джуга!

– Ты, главное, не волнуйся! Знаем, что всюду Абсурдистан, – подал капли Кока, стараясь не дышать чачей.

Бабушка, вытряхивая капли из обоих пузырьков в одну рюмку, фыркнула:

– Да как не волноваться, когда по телевизору говорили, что в России уже раздаются голоса – не пора ли возродить монархию? Скажите, пожалуйста, монархию им подавай!.. Это же надо быть такими идиотами, чтобы восемьдесят лет назад развалить свою родину, убить миллионы в междоусобицах, выкорчевать генофонд, перерезать дворянство, разворовать несметные сокровища… Дай ещё воды!.. Потом этот рябой палач превратил страну в концлагерь, пропустил через мясорубку людей, чтобы они ему дороги прокладывали в его любимой вечной мерзлоте!.. Русские никогда не жили свободно, всегда тихо сидели, пережидали своих царей и вождей – так пережидали монголов, Батыя, Рюриковичей, Грозного, Петра, Анну Иоанновну, Бирона, Николая, Сталина, Брежнева. В семнадцатом сорвались, всё перебили и опять затухли. Очнулись только когда остались голы и босы. А сейчас призывают на помощь Романовых, коих сами же расстреляли, закололи штыками, бросили в колодцы, закидали гранатами и засыпали, полуживых, хлоркой! Удивительный самопоглощающий народ! Свою империю развалили, Союз развалили, что осталось развалить?.. А если Россия рухнет – соседям не поздоровится, уверяю тебя! Конец империй страшен! И Абхазия – кровавая первая ласточка этого ужаса.

Кока, ощущая тёплые приветы чачи, удобно улёгся на тахту.

– С чего вообще эти коммунисты завелись? Наша лекторша в институте постоянно беременная была, так ничего толком не рассказала… И от Нодара Варламовича мало что в голове осталось, кроме пьянки и слова РСДРП…

Бабушка залпом выпила капли, хлопнула рюмкой по столу.

– Проклятый иудей Маркс свою теорию выдумал, а русские, желая, очевидно, показать Европе, какие они умные и прогрессивные, решили воплотить все эти бредовые идеи о всеобщем счастье на практике, в реальной жизни. Но начали делать это не по-иудейски и не по-европейски, а по-русски, то есть привычной резнёй. Только прошу тебя, – строго выпрямилась она и погрозила пальцем, – не путать Ельцина со Львом Толстым, а Хрущёва – с Чайковским! Девятнадцатый век в России был в целом очень даже приличным, это дальше люмпены и голодранцы всё разрушили и похерили. Впрочем, и тогда русские императоры не гнушались угроз и шантажа для запугивания Европы!

И она рассказала, что в наполеоновские времена в Париже поставили пьеску, где был комично выведен Александр I, которого это почему-то так возмутило, что он отправил Бонапарту послание, где писал, что узнал об успехе новой пьесы и может завтра же прислать в Париж миллиона два или три зрителей, – после чего пьесу тут же сняли с репертуара.

– А сейчас другие лозунги у них: убей, укради, похить, завладей, отними…

– Присвой, откуси, отрежь! Суй в карман, пока карма позволяет! – подключился Кока, а бабушка растерянно вздохнула:

– О господи! Дадут когда-нибудь людям жить спокойно? Уже о бриллиантах и мраморных ваннах не просим, лишь бы вода и еда были, как в зоопарке! Дай ещё но-шпу, что-то сердце давит! И все, поголовно все, что тут, что там, врут и изворачиваются! Как у этих мерзавцев-политиков языки не отваливаются столько лгать? И носы не растут, как у Буратино?

Желая отвлечь её от печальных мыслей, Кока пустил обычный пробный шар, переводящий сознание бабушки на иную ступень.

– А почему, кстати, улочка напротив называется Чайковского? Там правда композитор жил?

Бабушка подозрительно взглянула, плотнее укуталась в пуховой платок.

– Я тебе уже сто раз говорила – у тебя решето вместо ушей? Эта улица раньше называлась Консульская, здесь жило городское начальство, высокие чины. А младший брат композитора, Анатолий Ильич Чайковский, служил в Тифлисе вице-губернатором и жил тут, на Консульской, в особняке, куда к нему часто приезжал брат-композитор. Кстати, Пётр Ильич тоже писал в письмах, что, будь помоложе, он бы навсегда устроился в Тбилиси. Создал тут кучу вещей. О, его очень любили и почитали в нашем обществе! Устраивали ему вечера, обеды, концерты, бенефисы! Там есть окно, возле которого он часто сиживал…

– Правильно! Чайковский должен пить чай у окна, а Кофеевский – кофе у дверей! – плоско пошутил Кока, и между прочим делано-равнодушно сообщил, что уезжает на несколько дней в горы, в Бакуриани: там снег выпал, – на что бабушка резонно возразила:

– Тоже мне, любитель спорта выискался! Если тут нет света, воды и газа, то там и подавно не будет! Куда прёшься? Сиди дома! Нужен тебе этот Бакуриани как собаке пятая нога!

– Я на горы лазить не собираюсь, я не дядя Родион. Просто поеду отдохнуть на свежем воздухе, с друзьями, а то тут копоть всюду, гарь, сажа, мгла, дым, дышать нечем! Скоро приеду, не волнуйся!

И ушёл к себе в комнату, сказав напоследок, что в кухне осталось кило два картошки, а в корзине – лук и чеснок, и услышав в ответ обиженную реплику:

– Как будто в вашем Париже воздух чище, чем у нас в Сололаки! Никогда не поверю! У нас самый чистый воздух во всём городе!

В холодной тёмной комнате кое-как забил кропалик, покурил. Лежал без сна. Мысли блуждали впотьмах, спотыкаясь то об одну кочку, то о другую… Когда привезут гашиш, его никому нельзя показывать, – не то очереди будут стоять с утра до вечера, ведь в районе, как в саванне, ничего не происходит и не проходит незамеченным. Чуть кто поймал добычу – сверху начинают кружить грифы, за ними с земли следят хищники всех мастей и следуют за их полётом к месту жертвы и жратвы. А там уж кто сильнее – того и мясо, остальным – сидеть в сторонке и дожидаться рогов, копыт, костей и хвостов.

Но ведь добыча тоже хочет жить – любая овца солнцу радуется! Попастись в одиночестве, погулять, подумать…Не всё же время тру́сить и труси́ть куда-то в вечном стадном страхе? Интересно, что копытные думают о хищниках? Наверно, они для них – неизбежность, как для людей – засуха, ливни, гром, пожар, мор. Или злые божества. Ад жвачных – всегда живой, на четырёх лапах с когтями. Ад человека – чуять своё бессилие перед чем-то всесильным и всемирным, что породило Вселенную в тысячи солнц. Страшное Оно роет чёрные дыры в космосе, запускает метеориты и астероиды, рушит в прах старые планеты, отрывает от солнц огромные массы магмы и заставляет их вращаться, как кипящее стекло на трубке стеклодува. И плохо, что человеку дадены ум и душа, но не забраны инстинкты, поэтому он от века не знает, что хорошо и можно, а что плохо и нельзя…

Кока не мог уснуть от тревожных мыслей. Очень уж всё решилось внезапно, само собой. Они как будто даже ещё не решили ехать, и вот вдруг – билеты на Минводы!.. “Нукри прав – поедем, посмотрим, увидим, что к чему… Если что не так, уедем и деньги Сатане отдадим…”

И любопытно же. Он никогда в такие места не ездил, ничего не брал, а всегда пробавлялся чужими милостями. А тут – самому увидеть всё своими глазами, попробовать, купить… И Нукри надёжен, не раз в передрягах бывал. Можно рискнуть. И залечь потом на дно.

И опять вплотную подползали куцые трусливые мысли: не бросить ли всё это, не свалить ли в Париж?.. Но там снимать комнату надо, а денег нет. И работы нет. И бабушку оставлять перед зимой нельзя, подло будет…

Чтобы отвлечься, стал мечтать, как вернётся с добычей. Это, наверно, будет так же приятно, как бывало приятно после часовых ожиданий где-нибудь в грязных подъездах, сырых подворотнях, промозглых тупиках и обшарпанных хатах прийти домой, надёжно спрятать дурь, набрать ванну, выкурить в горячей пенной воде контрольную мастырку, а потом в халате и наушниках улечься под Pink Floyd на широкую тахту в галерее, где пахнет душистой мастикой и цветами, кои бабушка покупает у молодой цветочницы Нази. Из кухни доносится шипение курицы на сковороде под камнем-прессом. Сочатся ароматы жареной картошки, а со двора слышны крики детей, гулкие отскоки мяча и вечные этюды Черни – это соседская девочка Мзиана прилежно упражняется с утра до вечера, что, впрочем, никого не раздражает, ведь шумно и гомонливо во дворе всегда. Вот ключи от счастья – чего ещё пожелать?..