Читать книгу "Кока"

22. Совет аВиценны

Вечерами стало холодно. Кока, получив на складе тёплую куртку, выходил посидеть у пруда в саду.

Двигаются спинки рыб. Стрекозы парят над кувшинками. Где-то тявкает собачонка. По дорожке прыгают птицы, подбирают крошки, которые сыплет им баба-сумка. Жизнь идёт, а он брошен в немецкий дурдом. За что? Но, вглядываясь в себя, ощущал спокойствие. Сейчас он сосредоточен, физически крепок, уравновешен. Нет, надо навсегда разделаться с ширкой, с этой напастью, и заняться каким-нибудь делом, как советовала бабушка: “Мужчина должен иметь в жизни любимое дело, то, что умеет делать лучше всего. Пусть хоть клубнику выращивает или ракеты в космос запускает, но главное, чтоб клубника была сладка, а ракеты – точны! Не обязательно всем быть Микеланджело, чтобы жить счастливо! Да и был ли он счастлив – тоже большой вопрос”. С чем маленький Кока был вполне согласен (разве камень долбить – большое счастье?), хотя удивлённое уважение к скульпторам осталось в нём навсегда после слов о том, что скульптор берёт глыбу камня и отсекает всё лишнее.

Но вот чем заняться? Он уже отсидел свой срок в Горпроекте, возвращаться туда нет смысла. Да и есть ли он ещё вообще, этот Горпроект? Бабушка по телефону говорила, что многие учреждения закрыты, нет денег на зарплату, в городе неспокойно, голодно и холодно, за хлебом очередь с ночи занимать надо, как во время войны, – впрочем, война идёт, полно оружия, шастают шайки вооружённых типов в защитной форме. А сосед Бидзина, продавец, недавно явился во двор в форме хаки и с пистолетом, всем книжечку показал: он теперь полковник армии Тенгиза Китовани[139]139
  Министр обороны Грузии в 1992–1993 гг.


[Закрыть].

– Чему удивляться? Какова армия – таковы и успехи! – в сердцах итожила бабушка. – Говорят, выпустили из тюрьмы уголовников и тоже влили в отряды. Мародёрство ещё никогда к победам не приводило! Продавцы стали полковниками! Дворники – офицерами! Мой отец, полковник царской армии, прошёл весь путь от низа до верха, пока его не расстреляли проклятые большевики! А эти? Купят книжечку – и готово, полковник!.. Генерал!.. Да чего уж там – сразу генералиссимус!..

Впрочем, бабушка ругала всякую власть, особенно большевиков, которые, по её словам, после переворота попёрли во все стороны, как газы из вспухшей тухлятины, не разбирая, где чьё, – в пожаре мировой революции всё сгодится! Только прокураторы провинций теперь будут называться не наместники, как прежде, а вторые секретари ЦК (первыми были нацкадры). Этого прокуратора совсем не обязательно каждый день по телевизору показывать, но на параде 9 Мая он обязательно стоит рядом с первым секретарём.

– Вон, видишь, на трибуне? Рядом с Василием Павловичем[140]140
  Василий Павлович Мжаванадзе – первый секретарь ЦК КП Грузии в 1950–1970-х гг.


[Закрыть]? Это они и есть, главные сволочи! Наши тоже сволочи, но не главные, а эти – главные! Борис Никольский, второй секретарь! Всё под его присмотром происходит! Наш Василий – кукла, пешка в его руках! Все приказы из Москвы идут!

Мысли о выходе из дурдома возникали у Коки всё чаще. Сколько можно слушать ослиное рыгание, хрюканье и канонады Массимо? Ломка снята. Нога зажила. Он в порядке. Можно ехать куда вздумается. И даже четыреста гульденов не потрачены. А что, кстати, с этими гульденами? Да что может быть? Проширяли, наверно… А он, Кока, не хочет больше быть рабом наркоты! Надо уехать в Тбилиси, там всё равно ничего нет, полный голяк… Нет ни света, ни газа, ни воды, и все пьют – что ещё остаётся делать? И ему, Коке, придётся пить. Хотя чем это может закончиться, ему хорошо известно; не так давно он чуть не умер в дороге.

Тем летом он приехал из Парижа в Тбилиси, чтобы доставить бабушке кое-какие вещи (у неё с мамой Этери один размер, и мать пару раз в году посылала бабушке свои вещи, а себе покупала новые). Через две недели – обратный билет. Как назло, бабушка с подругой уехали отдыхать в Боржоми, и Кока остался без присмотра и контроля в летней жаре и пустоте (друзья на отдыхе).

Началось всё с игры в нарды во дворе на пиво. Скоро к пиву присоединилась чача, продаваемая в соседней подворотне. И он подсел на чачу, градусов под шестьдесят пять.

Дни проходили весело. С утра выпивалась гранёная стопка жидкого огня – и солнце вспыхивало ярче! И небо окрашивалось ярко-синим! И воробьи принимались чирикать веселее! И внутри всё зажигалось!

К двенадцати часам являлись соседские парни. Играли быстро несколько партий, чтобы выяснить, кому бежать к старухе Маро за бутылкой, кому – за хинкали, а кому – за пивом. И пошло-поехало до вечера! Дым коромыслом, нарды, карты, музыка, телевизор, прогулки до хинкальной, стычки на улице, пьяные разговоры до утра, благо чача доступна круглые сутки: старуха Маро страдала бессоницей, из-за чего постоянно лежала в полудрёме на кушетке и в любое время выдавала бутылку из окна уборной, где прятала свои запасы от милиции. Впрочем, участковый Гено сам иногда покупал у неё выпивку, зная, что чача чистая, домашняя, гонит её в деревне сын Маро, прилежный Пармен (бородатый и кряжистый, в серой шапочке, он часто приезжал из Кахетии на разбитом “москвиче”, чтобы пополнить закрома матери).

Иногда удавалось вызвонить и выманить кого-нибудь из старых любовниц. Тогда соседские парни изгонялись из квартиры, а комнаты убирались. Девушка приезжала на такси, смущённо цокала по камням, а весь двор, замерев, провожал её взглядами. Всем всё было ясно, смотрели понимающе, а некоторые – и завистливо. Хуже, чем вход, был для девушек выход. Тут уж соседи не могли скрывать ухмылок при виде сбившейся причёски, незастёгнутой пуговицы, размазанной помады или красного от смущения лица. А Кока, наблюдая из-за занавески, каждый раз думал, как, наверно, противно и ужасно быть женщиной: все осматривают твоё тело со скотским вожделением, ты для них не человек, а биомасса для совокуплений (сам Кока, брезгливый с детства, не был любителем мясных оргий – корректный, сдержанный английский секс ему больше по душе).

Так продолжалось две недели нон-стоп. Кока пил “по-американски”: с утра и до вечера, но не понемногу и со льдом, как цивилизованные люди, а как его научили во дворе – полными стаканами и до дна, а то не мужчина.

А на пятнадцатый день пришла пора возвращаться в Париж. Пить нельзя – с запахом в самолёт не пускают. И самое страшное – надо тащить две огромные сумки, набитые чурчхелами, банками с вареньем, бутылками с ткемали, сушёным реханом, специями, пряностями! И сдать их в багаж нельзя – разобьются, надо волочить с собой в самолёт. Лететь долго: вначале из Тбилиси до Москвы, там с аэродрома на аэродром, оттуда в Париж. А у него – алкогольная интоксикация! Отвратительный запах чачи прёт изо всех пор, а воды, чтобы толком помыться, нет – летом в городе, как всегда, перебои. И лететь, часами скорчившись, сжатый со всех сторон!..

Он сидел в самолёте красный от стыда, зашуганный, в последнем ряду, возле стенки туалета, из-за которой то и дело раздавались водопадные утробные звуки спускаемой воды. Пот, дрожь, сопли, на губе вылез огромный герпес, лишив его дара речи. Желёзки на шее вздулись, как у жабы. Люди с передних сидений оборачивались на него, а соседи отстранялись, как могли. Вдобавок в жаре пустили коктейль запахов проклятые пряности! И все знали, что вонью несёт из его сумок, которые он немощными руками, пряча глаза, долго запихивал в отсек при посадке под тихие презрительные разговоры за спиной:

– На эту обезьяну посмотри!

– Чмо болотное!

– Как таких в самолёт пускают!

Эта дорога отпечаталась в его мозгу как нечто бесконечно ужасное, когда он понял, что ад – это лабиринт: идёшь бесконечно, а по бокам всюду – слепые тупики. И главное – ад не кончается! Но всё равно надо брести и как-то жить…

С утра Кока угрюмо уселся играть в шахматы с двухсоткиловым толстяком Дитером – тот всё время трогал и ворошил свои жиры. Это было нестерпимо скучно: толстяк играл плохо, да и Кока порядком подзабыл тонкости шахматного боя. Самое унылое дело – играть в дурдоме в шахматы с полудурком, который путает ходы и всё время говорит о своём геморрое!

“Есть хорошие народные средства: вставить на ночь в анус кочерыжку, или брусок картошки, или зубчики чеснока”, – вспомнил Кока поучения старухи Маро (та, помимо торговли чачей, занималась мелким врачеванием, а геморрой после её чачи беспокоил многих, давая ей два заработка: от чачи и от её последствий).

Но Дитер не слушал, подробно рассказывая о всех этапах своей дефекации, а Кока удивлялся: “Как же под тобой унитаз не крошится? Разве он рассчитан на такие туши?”

Игра была прервана приходом тихой группки студентов-практикантов.

Они беспомощно оглядывались у входа – дальше в коридор их не пускала баба-солдат: стояла, раскинув руки крестом, и что-то угрожающе бормотала, отчего молодёжь пугливо дёргалась и робко роптала. Но доктор Хильдегард, сверкающая кожей и стальными прибамбасами (чтоб, наверно, ослеплять психов, возвышаться над ними, как идол над толпой), выглянула из своего кабинета и прогнала бабу-солдата в палату, откуда та стала злобно грозить невинным практикантам кулаком.

– Утром эта псишка на уборщицу накинулась, – сказал Дитер, делая глупейший ход.

Кока, ставя мат, подумал, что тут от многих надо держаться подальше. Он уже поставил три детских мата и теперь наблюдал за студентами. До чего приятно смотреть на нормальных людей! Он в этом психоцирке отвык от человеческих улыбок, одежды, причёсок, от людей без изъянов.

Тем временем студенты вошли гурьбой в учебный кабинет, где отрабатывались навыки работы с больными. Там – столы, весы, монометры, какие-то белые приборы со стрелками, даже скелет. И три гибких, в человеческий рост, резиновых манекена – им практиканты измеряли давление, делали дыхание “рот в рот” и оказывали другую помощь. Сегодня, видно, пришла пора проверить знания, отточить навыки на живых людях, для чего брат Фальке стал тащить в кабинет некоторых безропотных больных, потому что добровольно идти на эту экзекуцию никто не хотел, зная, что там надо раздеваться догола, снимать вонючие носки и дырявые трусы (некоторые шизоиды принципиально не мылись – боялись, что из душа на них прольётся яд, а из слива может выползти змея, как это якобы уже произошло один раз).

Кока с Дитером бросили играть, стали смотреть телевизор, где показывали, как охотится стая хорьков: окружают оленя, в прыжке кусают его за яйца и член, а потом идут по кровавому следу, пока олень не истечёт кровью и не рухнет, а там уж накидываются гуртом и рвут на кусочки. Диктор отметил, что хищники вообще начинают пожирать жертву с причиндалов и ануса, где есть за что удобно ухватиться, чтобы разорвать брюхо и добраться до лакомой парной требухи.

Потом в холле стали собираться психи. Что такое? Дитер вспомнил:

– В город идут, вчера врачи говорили. Социальная терапия. Я не иду – у меня по расписанию бассейн.

Да. На вчершнем рунде[141]141
  От Runde – круг, кружок (нем.).


[Закрыть] врачи, взяв у всех кровь и тщательно измерив давление пятый раз за день, объявили, что завтра – день социальной терапии, группа больных может поехать на автобусе с медбратьями в город – погулять там, купить, если что надо, и всем вместе вернуться к ужину. Кто не хочет – будет печь торты к ужину.

Кока недолго колебался. Перспектива ехать в автобусе с группой шизоидов и гулять по городу его не прельщала. Оставались торты. Что это может быть – Кока не представлял. Готовить он не умел, с трудом запомнил, как жарится яичница: масло на сковородку кидать до яиц, а не после! Вспомнил историю с сациви во Франции – теперь, видно, пришла очередь торта в Германии.

Наконец собралась вся группа. Баба-сумка надела панамку и боты. Баба-солдат стояла в первом ряду в брезентовой куртке, грудь навыкат. Каменщик и Кармен о чём-то тихо сговаривались. Переминалась в туфлях на каблуках кривоногая каракатица Наташка в чёрном бархатном берете. Рядом – девушка-кошка. Когтистый Стефан, с книгой под мышкой, босиком. Девушка в каталке вместе со своим поводырём. Кривой с тиками. Огромная бабища, любительница водопроницаемых водоёмов и цейлонских цветов, зычно пыталась завести разговор с кем-то в больших наушниках, но тот, похожий на Чебурашку, ничего не слышал и глупо улыбался в ответ.

Фальке построил группу в затылок, а Боко давал указания поводырю, как втаскивать в автобус каталку с девушкой:

– Я с вами еду, не бойтесь! Там есть специальная ступенька, выдвигается, я покажу. В автобусе билетов не покупаем! У меня весь список, я куплю! В городе будем иметь два часа свободного времени!

И молчаливые психи покорно отправились в поход.

Дитер ушлёпал в бассейн. Кока, радуясь, что избежал психоцирка, поспешил в кабинет кулинарии, где педагог по социальной терапии, дородная женщина в украшениях, встретила его словами:

– Сейчас будем печь пирог! Вы когда-нибудь пекли сладости? Нет? Это очень просто! Лучше всего пироги и торты печь в семейном кругу, всем вместе: процесс труда, да ещё с премией торта, сближает членов семьи. Только подождём ещё одного пациента! Он тоже отказался идти в город. Да, домашнее хозяйство – важная составляющая жизни человека! – С чем Кока был согласен.

Другим пациентом оказался двухсоткилограммовый Вольф. От его присутствия в комнатушке сразу стало тесно, и педагог, сама не худого десятка, пробормотав: “Да, места маловато. Но ничего! Распределимся!” – отправила Вольфа к столику, смешивать миксером масло с сахаром, а Коке велела надеть фартук и начала учить, как замешивать тесто. Делала она практически всё сама, ему только иногда командовала:

– Разверните! Пересыпьте! Откройте! Отмерьте! Налейте! Положите!

Вольф тем временем успел загубить миксер, засунув него масла и сахара больше, чем можно. Педагог стала чинить прибор.

Кока попытался взбить белки с сахаром, но только облился противной, похожей на сперму сопливой жидкостью. Это уж слишком! Он сказал, что у него проблемы с желудком, и, не снимая фартука, улизнул в палату, где просидел возле спящего Массимо минут двадцать. Вернувшись, успел застать момент, когда педагог с Вольфом засовывали пирог в печь. На вопрос “Где же вы? Мы уже почти закончили!” молча приложил руку к животу и закатил глаза.

Женщина покачала головой, без слов захлопнула крышку духовки, но подпись свою в картонке поставила – социальная терапия успешно проведена.

Кока сидел в холле, когда явилась из города группа. Все с трудом волочили ноги, тащились еле-еле. Каменщик и Кармен тащили какой-то узел. Толстуха в красном сарафане, любительница цветов и дальних странствий, шла с букетом сорной травы под мышкой, держа в левой руке несколько солёных кренделей, от которых она отламывала и грызла кусочки. Последней ковыляла злая, потная каракатица, переваливаясь на каблуках и зыркая по сторонам; она несла прозрачный пакет, набитый пачками печенья и галет.

Услышав Кокино доброе:

– Как погуляли? – сурово отрезала:

– Не твоё собачье дело! Шёл бы ты на хер!

– Шла бы ты сама! Корова безмозглая! – огрызнулся Кока.

Каракатица уставилась тяжёлым взглядом, заковыляла дальше, буркнув:

– Чтоб ты сдох, падла! – И получила в ответ:

– Чтоб ты три раза сдохла, сука жирная! Обезьяна кривоногая!

Медбратья были злы и встревожены – оказывается, в городе пропала девушка-кошка: ушла гулять, а к месту отъезда, к ратуше, не явилась. Сбежала! Теперь надо заполнять бумаги, вызывать полицию, объявлять в розыск!..

Утром во время приёма лекарств брат Фальке напомнил Коке, что их палата сегодня дежурная.

Этого не хватало!

– Что мы должны делать? – уныло вопросил Кока.

– Что и другие. Помогать при раздаче еды, мыть после еды столы, ставить на них стулья вверх ножками. В подсобке губки, перчатки, тряпки, ведро для мыльной воды, ведро для чистой воды, швабра.

– Что, и пол протирать? Зачем? Уборщица ведь каждое утро убирает? – недоумевал Кока, но брат Фальке строго сказал:

– Так надо! Социальная терапия! – и ушёл за тачкой с завтраком.

Опять эта проклятая терапия! Заколебали! Дежурить! Убирать! Целый день! Тут поносом или запором не отговоришься! Да и партнёр такой, хоть плачь! Массимо иногда с постели на обед заманить трудно, не то что шваброй шуровать или столы убирать, где обычно накрошено, разлито, насорено, залито слезами, а то и блевотиной!

И тут Коке в голову пришла хорошая мысль. Разбудил дремавшего борова:

– Массимо, мамма звонила, сказала, вечером придёт, только ты должен быть хороший мальчик и сегодня помогать убирать! Мы дежурные! Понял?

– Мамма? – недоверчиво воззрился на него Массимо бычьим взглядом. – Кому звонила? Когда?

– Доктору. Доктору Хильдегард звонила. Доктор пришла тебя обрадовать, а ты спал. Не стали будить.

Массимо молча и решительно вылез из постели. Раз мамма велела – надо исполнять. Он хороший, мамму не сердит. Кока посоветовал шапку и шарф не надевать, но боров заупрямился:

– Нет, мамма говорит – всегда надо шапку и шарф!

Так и пошли на шум тележки с завтраком – её катил брат Фальке.

Брат Боко прыснул им на руки из баллончика (хотя руки у Массимо были тёмные и заскорузлые от грязи, никакая дезинфекция не возьмёт), велел снимать подносы с сыром, колбасой, ветчиной, сортировать вилки и ложки, перенести баки с чаем и кофе с тележки на подсобный столик, предварительно расставив там чашки и блюдца в стопки.

С первым баком обошлось. Второй выскользнул у Коки из рук, грохнулся об пол, но Массимо как-то удержал, а Кока перехватил, ругаясь, – не могли полотенце или тряпку дать? Горячо же!

Больные из очереди бесстрастно наблюдали за ними.

После завтрака осталась куча объедков, фольги, пластиковых коробочек из-под джема, кусочков колбасы и масляной бумаги, крошки, лужи, рассыпанный сахар из пакетиков, обрывки, плевки.

Брат Фальке выдал перчатки и тряпку – ею смели всю гадость в мусорное ведро. Протёрли кое-как столы. Настала очередь пола. Массимо стоял, раздумывал. Кока вкрадчиво заметил:

– Мамма сказала, чтоб пол особо хорошо помыл! – И боров, тяжело вздохнув, принялся пихать швабру в ведро, но только расплескал воду, так что Кока счёл за лучшее самому кое-как пройтись по полу для вида, чтоб поблёскивало (благо надзор ушёл).

Тем временем Массимо, пыхтя и рыгая, ставил стулья на столы вверх тормашками. Зачем это нужно – никто не знал. С ножек на столы сыпалась разная труха, но правило есть правило! И Массимо, видно, подстёгивая себя мыслями о душистых ригатони с калабрийскими травами, укладывал стулья ровными рядами.

Всё! Можно основательно отдохнуть!

В обед добавилась раздача: самым немощным надо помогать нести тяжёлые железные подносы, где основное блюдо, для полного понта, закрыто блестящей металлической полусферой. Но тут уж брат Фальке отстранил Массимо: тот постоянно рыгал и отхаркивался, что вызывало тихий ропот среди больных.

После обеда – то же самое, что утром: тряпка, перчатки, протирка столов.

А после ужина они уже и вовсе не старались: врачей и медбратьев нет, медсестра Мелисса болтает по телефону, проверять некому, да и уборщица придёт утром, чего мучиться?

Когда Массимо аккуратно поставил стулья на столы. Кока сбегал к автоматам и купил для него шоколадку, отдав со словами:

– Мамма приходила, шоколад принесла! Вкусный! Сегодня она шоколад приготовила! Сладкий!

– А где мамма? – недоверчиво глядел налитыми кровью бычьими глазами Массимо, кусая шоколад прямо с фольгой и отфыркиваясь от неё, как лошадь от мух.

Кока врал с честным видом:

– Ушла. По делу торопилась. И сказала, чтобы ты душ принял, а то воняешь. И побриться не мешает, зарос, как калабрийский босс в подполье! Людей пугаешь!

Массимо смутился и безропотно отправился в душевую, долго и тщательно брился у зеркала, пережидая мелкие серии рыгов. Принял душ, причём такой кипяток, что волны горячего пара полезли через закрытую дверь в палату. Появился в обширных семейных трусах, но стал нацеплять старую полосатую пижаму, хотя в его шкафчике немало новых вещей.

– Другого нет ничего? – недовольно спросил Кока с постели. – Чистого?

– Нет, мамма сказала – эту пижаму надень!

– Когда это мамма сказала?

– Всегда, – упрямо подытожил Массимо, натягивая пижамные штаны с бахромой и укладываясь в постель.

В этой пижаме он и спал, и ел, и лежал целый день. Иногда, правда, долго смотрел в свой обходной лист, хватал вдруг замусоленную тетрадь, напяливал что попало и сосредоточенно, с видом человека, идущего навстречу опасностям и трудностям, куда-то уходил. Возвращался запыхавшись, со страхом в глазах.

– Кого видел – волка?

Массимо отвечал значительно:

– Тсс! Психосоматик! Там! Надо! – и тщательно прятал в шкаф заветные шапку и шарф, без которых не покидал палаты, ибо мамма велела их носить всегда.

Разгадка оказалась проста: однажды Кока, сидя в холле, увидел, как из палаты стремительно вышел Массимо с тетрадью, решительно двинулся к кабинету эрготерапии, замер у двери, попереминался там минут десять и так же стремительно возвратился в палату. Видно, время от времени его посещает мысль, что надо ходить на процедуры и тренинги, он собирается с силами, доходит до дверей кабинетов – и уходит, не рискнув столкнуться с опасной неизвестностью за дверьми.

Кока проснулся от шума в коридоре: кожаная доктор Хильдегард долго и нудно, как умеют немцы, препирается с толстухой в красном сарафане. Та басом требовала адвоката, доступа к своим счетам, нотариуса, главврача, прокурора, министра или, на худой конец, бургомистра, ибо с ней обходятся не по закону: заблокировали деньги, держат в психушке, в то время как она ничем не больна! Да, у неё страсть к путешествиям, она любит сидеть у водоёмов и собирать цветы…

Доктор Хильдегард отвечала, что её поймали ночью, в лесу, полуголую.

– Вы считаете, это нормально – бродить в ночной рубашке по лесу?

– Ну и что, что ночью?.. При луне гулять приятнее!.. Было жарко, я сняла халат… А какие-то люди накинулись, привезли сюда. За что? Ведь при луне всё такое красивое, серебряное! – возмущалась толстуха.

Доктор Хильдегард сурово отрезала: она известит родных о всех её требованиях, но без их согласия ничего сделать не может, по суду они являются опекунами.

– Только суд может вам всё это обеспечить! Жалуйтесь в суд! Ваше право!

В раздражённом состоянии она вкатила конторку в палату. Кока вскочил с постели. Массимо остался лежать, только в испуге повёл бычьими глазами.

– Дайте, пожалуйста, ваши карты с процедурами! – потребовала доктор Хильдегард, хотя раньше в карты не заглядывала.

У Коки в карте за эту неделю всего три подписи: психологини, эрготерапевта и врача, ведущего семинар по лекарствам (куда Кока сдуру потащился и чуть не умер от скуки: говорилось про что угодно, только не про опиаты или каннабис, это бы Коку разбудило).

Кожаная доктор покачала головой:

– Плохо! Мало! Дайте карту за прошлую неделю!

– Я её выбросил, – соврал Кока (карта спрятана под матрасом, но там тоже всего две подписи из двадцати нужных).

– Как выбросили? – вперилась в него доктор немигающим хищным взглядом. – Вам же тысячу раз говорили – карты сохранять!

– Я не знал… забыл… плохо с памятью… – врал Кока на голубом глазу, хотя и медбратья, и врачи всё время напоминали больным, чтобы те сохраняли карты до конца лечения.

– Да? Плохо с памятью? Как вы вообще себя чувствуете? Прошли страхи? Депрессии?

– Ничего вроде. Абстиненции нет. Чувствую себя хорошо! Всё в порядке! – Понял, куда надо гнуть Кока (ведь психиатр не видит, что творится в мозгу больного, он должен полагаться только на слова самих психов, а что от них услышишь? Плохо, хорошо, нормально. Страхи есть? Страхов нет. Депрессии прошли? Прошли. Суицид не тревожит? Нет. Готово, здоровы). Он уже приготовился к счастливой развязке, нагловато заявив:

– Мне надоело здесь! Когда меня выпишете? Я здоров!

– Я не могу вас выписать! Не имею права! – всё с тем же раздражением ответила доктор Хильдегард. – У вас меньше двадцати процентов посещений! Значит, вы не ходили на семинары и процедуры, не занимались спортом. Следовательно, полностью здоровым быть не можете!

– И что делать? – затрепетал Кока.

– Продолжать лечение. Посещать все тренинги, спорт, эрготерапию, семинары! Да у вас в карте всё прописано! Не первый день тут! – холодно закончила она, махнула рукой на Массимо, пытавшегося встать с постели, и со злым стуком укатила конторку, так и не открыв толстую кожаную тетрадь и бросив напоследок: – Кстати, и ответа из томографии ещё нет!

– Это плохо? – струхнул Кока.

– Нет, это хорошо. Если б что-нибудь обнаружили – тут же позвонили бы.

Кока так и сел. Вот что значит немцев злить! Достала докторшу эта путешественница за ночными цветами! “Недельку похожу куда-нибудь, подожду ответа из томографии, а там посмотрим”, – думал он в замешательстве.

Самым милым и тихим местом был кабинет эрготерапии – туда даже Массимо рисковал заходить, поиграть в кубики. Молоденькая педагогиня не отходила от своего стола, читала книжку, явно опасаясь больных, занятых кто чем: конструкторами, шитьём, рисованием.

Кока раскрашивал очередного сказочного лебедя с восемью серебряно-золотыми крыльями, как у тех бабочек, что пьют слёзы черепах, пьянея от соли. Вообще, для красоты в природе места нет – всё для дела, для чего-то. Это уже люди со своей колокольни любуются львом и испытывают омерзение от мокриц, навешивают ярлыки, а в природе всё разумно и хладнокровно, смерть следует за жизнью по пятам: чуть замешкался – и погиб! Вот бабушка часто поминает Достоевского, слезинку ребёнка, – а чем слезинка черепахи хуже? Если уж жалеть и любить, то ни в коем случае не убивать ничего живого и не отделять братьев наших меньших от братьев старши́х, тем более что животные безгрешны и куда достойнее Эдема, чем люди! И жизнь жука не менее ценна, чем жизнь Моцарта, – вдруг этот жук был гением среди других жуков, а мы его раздавили?! Мы же ничего об их настоящей жизни не ведаем, их языкам не обучены, и что они думают, нам, людям, неизвестно. Но если рыба не орёт и не вопит – это не значит, что ей не больно, что она не страдает! Говорили же недавно по ТВ: для зверей нет завтра и вчера, у них одно вечное счастливое настоящее, поэтому они избавлены от угрызений совести за прошедшее или от беспокойного томления о будущем, чем волей-неволей занят каждый человек.

Он закончил рисование, сидел, смотрел вокруг. Щекастый тип в наушниках пилит по фанере. Баба-сумка, устроившись возле полок, украдкой суёт в свою торбу карандаши, резинки, фломастеры, чужие мятые раскраски. Библейский старец строит пирамидку из кубиков, изредка касаясь их подагрическими пальцами. Баба-солдат угрожающе ворчит на соседку, взявшую без спроса её красный тюбик. И Массимо в шапке и шарфе тут: накладывает кружки и треугольники на картонку. Поднял на Коку налитые кровью бизоньи глаза.

– Психосоматик! По телевизору показывали: в Японии у людей головы вмяты, вот, как миска! – показал руками полуовал. – Там собирается вода от дождя. Если вода прольётся – будет несчастье!

Кока успокоил его:

– Ничего, не бойся, вода не прольётся, японцы умеют держать равновесие, поэтому ходят осторожно, мелкими шажками…

Потом Кока потащился на семинар по депрессиям, хотя сам за собой уже ничего особого не замечал: страхи и тревога не исчезли, но сократились. И аппетит есть. И в штанах всё в порядке. Только гул в голове не смолкает.

Психологиня, как всегда, в обтянутых джинсах и свободной блузе. Сегодня, видимо, она была в лирическом настроении и вместо обычных сухих терминов говорила о депрессиях вполне поэтично (даже самые пришибленные подняли глаза и стали тревожно вслушиваться в её слова). А она сравнивала депрессию то с мышкой, что постоянно шебуршит в голове, перекатывает что-то с места на место, грызёт, скребётся и пищит, то с душевной и психической тьмой, при которой проблемы набухают, как пузыри на воде, душа тычется в эти пузыри, они лопаются, но вздуваются вновь и вновь, то с привидением – взмахнуло рукавами и навело на человека беспомощную, непроглядную тоску, навеяло печаль, накинуло паутину на душу. При депрессии всё вокруг приобретает свинцовые очертания трагедии. А внутри – ощущение своей тотальной ничтожности, ненужности, слабости и бессилия.

Депрессивцы согласно кивали: да, паутина, да, мышка, да, привидение, да, трагедия, всё это они испытывают. Но где же выход?

Кока погрузился было в созерцание её вертлявых бёдер – как вдруг услышал, что отец медицины Геродот учил лечить депрессию настойкой опиума, очистительными клизмами, тёплыми ваннами, массажем и питьём минеральной воды.

Ничего себе!

– Простите, а разве настойка опиума не вызывает привыкания? – невинно спросил Кока.

Психологиня неопределённо ответила:

– Раньше вообще все болезни лечили опиумом! (Что вызвало ропот у депрессивцев, всегда слышавших, что опиум – это страшная отрава.) Сейчас, конечно, хорошо действуют антидепрессанты. У вас какого рода депрессия?

– Мужского, – пошутил Кока. – Как у всех – страхи, тревоги…

– Надо с этим бороться!

– А вы дайте ему настойку опиума – он и будет бороться! – вступил в разговор двухсоткилограммовый Дитер, дремавший рядом.

Но психологиня возразила, что людей как раз и гонит к наркотикам страх оставаться наедине с собой, боязнь увидеть неприглядную правду о себе, ведь наркотик – профи-лжец, враль и фантазёр, он лжёт и веселит, утешает и баюкает, увещевает и льстит, умиляет и улещивает, смиряет, укрощает и примиряет больного с самим собой и социумом, поэтому на жаргоне его иногда называют «лекарством». Но она не стала углубляться дальше в эту тему, заметила только, что Авиценна советовал лечить депрессию с помощью домашних животных. Его правота доказана наукой. Поглаживание собак и кошек вызывает выделение серотонина и стабилизирует давление. Общение с животными спасает от депрессий и даже от суицида, делает человека стрессоустойчивым. Кошки хороши при мигрени, язвах, ревматизме. Наблюдение за рыбками лечит бессоницу. Ну а собаки – кладезь энергии, жизнерадостности, любви и радости, которые передаются их хозяевам.

На позитиве, однако, продержалась недолго – и перешла к своей обычной скорбной песне о снижении желаний, отсутствии аппетита и присутствии запоров, потере сна и появлении ночных кошмаров.

Кока не выдержал:

– Про массажи и клизмы ясно. А чем вообще лечить эту напасть?

На что психологиня торжественно возгласила:

– Об этом я как раз собиралась сказать! Лечение депрессий, помимо лекарств и психоанализа, очень разнообразное! – И начала писать на доске:

свето → музо → арт → танц → трудо → цвето → ароматерапии

А Кока представил себе, что́ будет, если все эти терапии вдруг разом обрушатся на какого-нибудь дебилептика! Вот когда он правда ошалеет! Ведь ему придётся при мигающем свете, под грохот музыки танцевать трудовые танцы в наполненной ароматами комнате с яркими цветными обоями! Недолго и умереть от такой терапии! Ещё дурацкий спорт и блуждание по горам забыла вписать! Нагрузить рюкзак кило под сорок – и вперёд, в горы! Всякая депрессия за пять минут пройдёт после первого подъёма!