Читать книгу "«Благо разрешился письмом…» Переписка Ф. В. Булгарина"

Отец и командир Александр Васильевич!

Если сие письмо мое не застанет Вас дома, то благоволите или сказать вашему человеку, когда я должен прислать за корректурами – к Вам мною доставленными, или напишите одно словцо – карандашиком. Прошу об одном: если Вам что не понравится – вычеркните сами – без всяких комитетов: ибо Вы один из всей санта-германдады пользуетесь неограниченною моею доверенностью.

С чувством истинного уважения и душевной привязанности весь ваш

Ф. Булгарин

27 ноября 1845 СПб.

NB. Увы! Только три дня остается до 1 декабря, когда должна выйти в свет книжка – вместе с «Биб[лиотекой] для чтения»[1447]1447
  Первая часть «Воспоминаний» вышла 7 декабря, а номер «Библиотеки для чтения», включавший эту часть, – 10 декабря.


[Закрыть]! Отец родной! Молюсь: «Господи, спаси люди твоя и благослови достояние твое!»[1448]1448
  Булгарин цитирует тропарь кресту.


[Закрыть]

Отец и командир Александр Васильевич!

Право, не постигаю той удивительной вольности, которою пользуются «Отеч[ественные] записки», и той неприкосновенности, которою обеспечен г-н Краевский! Крылов (ценсор) был сегодня у меня и показал мне исключения из статьи об «Отеч[ественных] записках»[1449]1449
  Речь идет об обширной рецензии Я. Я. Я. (псевдоним Л. В. Бранта) на октябрьский и ноябрьский номера «Отечественных записок», в которой давалась общая характеристика журнала. Она была опубликована через несколько дней (СП. 1845. № 274–276. 4, 5, 7 дек.). Рецензент утверждал, что «Отечественные записки» представляют собой «огромную кучу печатной бумаги, заключающей в себе унижение едва не всех русских литераторов, похвалу единственно сотрудникам своим, превратные понятия об искусстве, томы плохих переводов с иностранного и ничего отечественного, вопреки названию журнала, ничего, кроме порчи отечественного языка и дурного примера молодым писателям» (№ 276).


[Закрыть]! Я решился перенесть суд повыше и всеподданнейше просить моего личного благодетеля, Царя православного, разрешить: почему Краевскому позволено печатно поносить меня самым гнусным образом, топтать мое имя в грязь, употреблять самые низкие выражения[1450]1450
  В. Г. Белинский постоянно утверждал, что романы Булгарина малохудожественны и что он печатается только ради денег, обвинял Булгарина в самохвальстве и т. д. См., например: [Белинский В. Г.] Литературные и журнальные заметки // Отечественные записки. 1843. № 10. Отд. VIII. С. 123–126; [Он же.] Сочинения Зенеиды Р-вой. СПб., 1843 // Там же. 1843. № 11. Отд. V. С. 5. См. также: Рейтблат А. И. Круги по воде, или Большие последствия одного письма Ф. В. Булгарина // Рейтблат А. И. Классика, скандал, Булгарин… М., 2020. С. 177–199.


[Закрыть], – а мне запрещено даже защищаться! Дело это должно принять самый сериозный оборот, потому что у меня собраны акты. Наконец вывели меня из терпенья![1451]1451
  Булгарин сделал это в марте 1846 г., подав в III отделение посвященную «Отечественным запискам» записку «Социалисм, коммунисм и пантеисм в России, в последнее 25-летие» (см.: Видок Фиглярин. С. 490–499).


[Закрыть]

Прошу всепокорнейше о возвращении метрики моей или свидетельства о крещении[1452]1452
  В 1-м примечании к 1-й части «Воспоминаний» Булгарин привел цитату из этой метрики (на латинском языке).


[Закрыть]. Я сообщил вам вместе с корректурными листами. Во всем покоряюсь вашей воле, скорблю, что должен надоедать Вам – но что же делать! Вольно же Вам быть честным, умным и благородным человеком!

Душевно преданный

Ф. Булгарин

28 нояб[ря] 1845

СПб.

Отец и командир Александр Васильевич!

Хоть вовсе запретите предисловие, но только разрешите дело, чтоб я мог выдать книжку вместе с «Библиот[екой] для чтения». Уж когда так суждено, что каждая ракалия может ругать меня и поносить, когда в «Иллюстрации» можно печатать, что я подделываю к себе письма артистов (в «Пчеле» на той же неделе было напечатано письмо Рубини)[1453]1453
  Булгарин включил в свой фельетон анонимное письмо из Вены с критикой западных иллюстрированных журналов (см.: Ф. Б. Журнальная всякая всячина // СП. 1845. № 100. 5 мая). В ответ Н. В. Кукольник писал: «В чем же обвиняют “Иллюстрацию”?.. Прямо и косвенно, изустно и печатно продолжаются эти нападения. При этом случае самые усердные порицатели пишут сами к себе письма из Вены, из Парижа; в азарте бросаются на иностранные иллюстрации; обвиняют их в помещении рисунков с фабрик, магазинов и проч. Так как эти господа вовсе незнакомы с Западом, то и в этих письмах обнаруживают то же незнание, как и во всем, чего они коснутся» (От редакции // Иллюстрация. 1845. Т. 1. № 6. 12 мая. С. 81). Письмо итальянского певца Джованни Рубини Булгарину найти в СП за май нам не удалось. Его сентябрьское письмо Булгарину было включено в фельетон «Журнальная всякая всячина» (СП. 1845. № 225. 6 окт.).


[Закрыть], когда Вяземский может печатать также на меня эпиграммы[1454]1454
  Булгарин имеет в виду басню «Хавронья» (Отечественные записки. 1845. № 4).


[Закрыть], а Белинский лаяться как собака в «Отеч[ественных] записках», а мне безыменно даже нельзя сказать, что на меня клевещут, – пусть будет так! Уж теперь дело только в механисме! Ради бога, решите, – это предисловие! Ужели даже нельзя сказать, на каких правах я говорю о современности, что критика и лай меня не сбили с толку? Вычеркните что угодно – оставьте два слова – запретите вовсе печатать – только разрешите! Об этом слезно умоляет душевно преданный вам

Ф. Булгарин[1455]1455
  Предисловие, в котором Булгарин излагал свою версию причин вражды к нему литераторов и критики, было опубликовано в первой части «Воспоминаний».


[Закрыть].

29 нояб[ря] 1845

Отец и командир Александр Васильевич!

Сегодня, в ценсурный вторник[1456]1456
  Во вторник еженедельно проходило заседание цензурного комитета.


[Закрыть], отправился я в ценсурный комитет и пустился чрез Неву, не скажу с опасностью жизни, но с неприятностью, потому что мостки чинили в средине, и мы должны были пробираться вокруг, по льду. Нет комитета! Биржа есть – и все, что составляет присутствие – есть, а комитета – нет!

Некто, мне вовсе незнакомый, Николай Иванович Анисимов, сжалился надо мной, проверил рукопись с книгой и внял моей просьбе – отправить к вам билет на выпуск книги, для отдачи билета мне, если вы найдете, что в рукописи все исправно. Но явился другой человек, объявил, что он секретарь комитета[1457]1457
  Имеется в виду И. В. Семенов.


[Закрыть] и не соглашается на это! День мой пропал!

Так ли было в старину в ценсуре? Мы выдавали в свет книжки и брали билеты – месяца два позже! Тогда еще верили честному слову!

У нас с Ольхиным заключено условие, что кто будет виноват, если «Биб[лиотека] для чт[ения]» и «Воспоминания» не выйдут вместе, тот платит другому 4000 руб. сер[ебром]. Виноват ли я, что не было комитета, когда есть сообщение с Васил[ьевским] островом?

Я облегчил вам весь труд: положил заметки в книге, где опущены вычеркнутые места, и загнул страницы в рукописи, где места вычеркнуты. В ¼ часа можно поверить!

Отец и командир, не задерживайте, ради Бога и всего для Вас святого, здесь идет дело о 4000 руб. серебром!

Вы, верно, ужаснетесь множеству заметок, как и я ужаснулся! Не обвиняю Вас! Время!!! А мы, дураки и скоты, плакали во времена Магницкого и Рунича! Да это был золотой век литературы в сравнении с нынешним! Не завидую я месту Уварова в истории! А история – живет, видит и пишет на меди! Имя Торквемадо, в сравнении с именем Уварова, есть то же, что имя Лудовика XIV в сравнении с именем Омара! Набросил на все тень, навел страх и ужас на умы и сердца – истребил мысль и чувство… Поневоле вспомнишь первую страницу из «Жизни Агриколлы» – Тацита: «Хотели бы лишить нас способности мыслить, как лишили средств говорить, если б можно было заставить человека не думать, как можно заставить его молчать?»[1458]1458
  Булгарин цитирует последнюю фразу следующего фрагмента сочинения Публия Корнелия Тацита «О жизни и характере Юлия Агри́колы» (98-й год): «Мы прочитали о том, что восхвалявшие Тразею Пета – Арулен Рустик, Гельвидия Приска – Геренний Сенецион были осуждены за это на смерть и что казни подверглись не только сами писатели, но и их книги, ибо триумвирам вменили в обязанность сжечь в той части форума, где приводятся в исполнение приговоры, творения этих столь светлых умов. Отдавшие это распоряжение, разумеется, полагали, что подобный костер заставит умолкнуть римский народ, пресечет вольнолюбивые речи в сенате, задушит самую совесть рода людского; сверх того, были изгнаны учителя философии и наложен запрет на все прочие возвышенные науки, дабы впредь нигде более не встречалось ничего честного. Мы же явили поистине великий пример терпения; и если былые поколения видели, что представляет собою ничем не ограниченная свобода, то мы – такое же порабощение, ибо нескончаемые преследования отняли у нас возможность общаться, высказывать свои мысли и слушать других. И вместе с голосом мы бы утратили также самую память, если бы забывать было столько же в нашей власти, как безмолвствовать» (Agricola: 2, 1; пер. А. С. Бобовича).


[Закрыть]

Вовсе не гневаюсь на Вас, смотря на этот букет заметок, напротив, зная Вас, столько же сожалею об Вас, как и о себе! Amen![1459]1459
  Аминь! (лат.).


[Закрыть]

Душевно преданный и искренне уважающий

Ф. Булгарин

4 дек[абря] 1845

СПб.

Отец и командир Александр Васильевич!

Мучил и терзал я Вас моими «Воспоминаниями», так что, думаю, и вовек не забудете – но что ж и мне бедному делать! Теперь бью челом и повторяю русскую поговорку:

«Дал яичко – дай же и облупленное!»

И прошу покорнейше прочесть поскорее – последние строки 2-го тома – и баста! Чтоб Вам легче было читать, прилагаю и корректурные листы. От Вас зависит – чтоб книга вышла в срок, т. е. 1 января. Стоит посидеть один часик и делу конец!

Ради бога не откажите в этом искренно преданному и высоко уважающему Вас

Ф. Булгарину

26 декабря 1845

СПб.

Отец и командир Александр Васильевич!

Дай Бог вам в Новом году того, чего я Вам желаю. Более и себе не хочу!

Сотворите последнюю благостыню и благословите на выход в свет мои бедные «Воспоминания», которые Вас так измучили. Я приготовил и облегчил все, стоит только перевернуть страницы и поверить[1460]1460
  То есть сравнить.


[Закрыть], хотя и слово мое твердо. За сто миллионов не согласился бы вставить одно слово, зачеркнутое ценсурой, ибо это была бы фальшь.

Душевно приветствую и обнимаю вас.

Фаддей Булгарин.

2 января 1845[1461]1461
  Булгарин ошибочно поставил дату «1845». Письмо относится к началу 1846 г., в нем идет речь о выпуске из типографии второй части «Воспоминаний»; ср. предшествующее письмо. 4 января в СП сообщалось о выходе из печати второй части «Воспоминаний».


[Закрыть]. СПб.

NB. Если, паче чаянья, «Пчелы» вам не принесут, как всегда бывает в начале года непорядок, пожалуйста, дайте знать. Я своей рукой вписал Вас.

Милостивый государь Александр Васильевич!

Разнеслись по городу и дошли до меня слухи, что Вы пришли в соблазн от 3[-й] и 4[-й] части романа «Счастье лучше богатырства»[1462]1462
  Речь идет о романе «Счастье лучше богатырства» (Библиотека для чтения. 1845. Т. 68, 69; 1847. Т. 80–82), который Булгарин писал совместно с Н. А. Полевым и который не был завершен.


[Закрыть] – говорите, что он должен быть запрещен, и хотите войти с докладом к министру[1463]1463
  Имеется в виду С. С. Уваров.


[Закрыть], если уже не вошли. Честь имею Вас уведомить, что все сказанное в начертании характера низменного Вампирова[1464]1464
  Прототипом Вампирова был литератор и журналист А. Ф. Воейков.


[Закрыть] взято из вашего изображения современной литературы (в «Биб[лиотеке] для чтения»)[1465]1465
  Булгарин ошибся. См.: Никитенко А. В. О современном направлении русской литературы // Современник. 1847. № 1. Отд. II. С. 53–74. Этот номер «Современника» вышел 1 января 1847 г., за два дня до комментируемого письма Булгарина.


[Закрыть], где литераторы представлены хуже каторжников, и если вы полагаете, что из 13 миллионов ни один не должен струсить и что это вредно для блага России, то я думаю, что не весьма полезны для Государя и Отечества и пропущенные Вами в «Отеч[ественных] записках» (1844 года, № 2, Смесь, стр. 98), в которых имя Ваше было выставлено в числе сотрудников: «Бог на кресте, освящающий свободу и равенство не одних римских граждан, но и всех людей, как членов одного семейства, присущего Его Божественности – и вот что победило древний мир и не престает развиваться и оплодотворяться в мире новом». Таких, и еще посильнее мест, пропущенных Вами в «Отеч[ественных] записках», еще несколько есть – а потому и удивляюсь, что Вам вдруг вздумалось сделать из меня человека злонамеренного, пишущего против правительства! Если в «Мертвых душах» губернатор и проч. может быть подлецом, почему же негодяй не может струсить в моем романе и почему у меня не может быть подлеца литератора?

Я должен буду защищаться – представить на вид все пропущенное Вами в «Отеч[ественных] записках», которые помещали более, нежели журналы, где свобода книгопечатания, – и Вы все утверждали своею подписью. Скажу Вам откровенно: горе литературе, когда ценсоры издают журналы[1466]1466
  Никитенко был ответственным редактором журналов «Сын Отечества» (1840–1841) и «Современник» (1847 – апрель 1848).


[Закрыть] или сотрудничают в них – точно так же, как горе коммерции, когда таможенные занимаются торговлею.

С истинным почтением и таковою же преданностью честь имею быть Вашим покорным слугою

Фаддей Булгарин.

3 января 1847.

СПб.

Почтеннейший и любезнейший Александр Васильевич!

Пересмотрел я статью[1467]1467
  Речь идет о продолжении романа «Счастье лучше богатырства» (см. примеч. 61).


[Закрыть] очесами великого Торквемады, первого инквизитора всех Испаний, Старого и Нового Света, вооружась при том смелостью А. И. Фрейганга и понятиями цензора же Крылова, и перед Богом и людьми не вижу больше ничего, что б могло быть подвержено толкованию самых ухищренных фарисеев! Вы говорите мне, что в статье собрано все дурное. Помилуйте, отец и командир! Прекрасные характеры Филонова, профессора русской словесности, директора департамента, учителя Бидермана, дочери и жены его, всех офицеров и самого героя – дурен один Вампиров! Цель – самая благонамеренная. Гоголь сказал публично, что в его «Мертвых душах» нет ни одного утешительного образа[1468]1468
  Гоголь писал: «…один за другим следуют у меня герои один пошлее другого, что нет ни одного утешительного явления, что негде даже и приотдохнуть или перевести дух бедному читателю, и что, по прочтеньи всей книги, кажется, как бы точно вышел из какого-то душного погреба на божий свет» (Гоголь Н. В. Четыре письма к разным лицам по поводу «Мертвых душ» // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. М.; Л., 1952. Т. 8. С. 293).


[Закрыть], в «Синей ассигнации» Гребенки – похабства в академической газете[1469]1469
  Речь идет о повести Е. П. Гребенки «Приключения синей ассигнации» (Санкт-Петербургские ведомости. 1847. № 7–39. 10 янв. – 19 февр.).


[Закрыть], а у меня всегда все чисто и с целью добра – и это первый раз в 27 лет, что вы, умный и благородный ценсор, так жестоко взяли меня в тиски! Что тут дурного, что героя принимают в полку холодно и упрекают, что он из штатских? Ведь это старина, а ныне уже 36 лет никого не принимают прямо из штатских в офицерском чине. Попечитель справедливо заметил, что неужели все русские должны быть представлены Ахиллесами и ни одному не позволено струсить даже на бумаге. Лишая всю Россию одного из человеческих ощущений, отнимается пружина у драмы и романа! Но я и трусость исключил из трусости! – Будьте прежним Александром Васильевичем Никитенко и взгляните на предмет вашим просвещенным глазом! Право, мне непостижимо, что вы находите в трактирной сцене? Я и ее изменил и поставил толпу шалунов, исключил саблю и кровопролитие. – Как писать роман из жизни, не касаясь житейского? Ужели это вредно Церкви, престолу, нравственности и спокойствию граждан? – Мне, право, плакать хочется! Подумаю, что б сталось с моим «Выжигиным», за которого Государь еще упрекал меня, что я слишком прикрыл дело!

Умоляю – взгляните вашим глазом на труд старого и опытного литератора! Ужели я полезу в петлю из-за фразы или картины? Посему по убеждении, что это ни вам, ни мне не принесет неудовольствия – я исправил все, где может быть даже тень сомнения.

С прежним чувством любви и уважения есть ваш верный и преданный

Ф. Булгарин.

18 янв[аря] 1847

СПб.

Почтеннейший и добрейший Александр Васильевич!

Вы назначили моим детям[1470]1470
  Речь идет о сыновьях Булгарина Болеславе и Владиславе, учившихся тогда в Петербургском университете.


[Закрыть] для экзамена: среду – но оба мы забыли, что в среду в декабре, т. е. день торжественный и неприсутственный, а потому благоволите назначить другой какой-либо день.

С истинным уважением и искреннею преданностью честь имею быть покорнейшим слугою

Ф. Булгарин.

2 декабря 1850

СПб.

На Невском проспекте за Аничковым мостом, в доме коммерции советника Меняева, № 93.

Письмо А. Н. Очкину

Журналиста и переводчика Амплия Николаевича Очкина (1791–1865) Булгарин знал очень хорошо – тот был постоянным переводчиком в его журнале «Северный архив», а во второй половине 1820-х гг. и в «Северной пчеле». В 1841 г. он стал цензором и в 1842–1848 гг. цензурировал «Северную пчелу», а также 3–5-ю части «Воспоминаний» Булгарина (СПб., 1847–1848). Булгарин был невысокого мнения о нем и писал в записке в III отделение в 1848 г., что «Очкин человек честный, но бесхарактерный и вовсе не имеет понятия ни о политике, ни о свете, ни о людях, ни о стремлении народов, ни о правах государей, ни о современной истории» [1471]1471
  Видок Фиглярин. С. 544.


[Закрыть].

Почтеннейший и добрейший старый друг Амплий Николаевич!

Примите мою игрушку, в залог памяти![1472]1472
  Речь идет о вышедшей незадолго до комментируемого письма книге Булгарина «Комары: Всякая всячина» (СПб., 1842. Рой 1).


[Закрыть]

При сем случае нужным почитаю пояснить некоторые обстоятельства, в отношениях «Пчелы». При статье «Новейшие известия из Индии»[1473]1473
  Булгарин ошибся, речь идет об анонимной статье «Новейшие известия из Китая», напечатанной в СП 16 апреля 1842 г. (№ 85).


[Закрыть] вы написали: «Подлежит рассмотрению ценсуры иностранных дел[1474]1474
  Имеется в виду цензура при Министерстве иностранных дел.


[Закрыть]». Само по себе разумеется – и статья уже была прежде вас проценсирована, без всяких помарок, Цирлейном. Тут же вы прибавили: «Статья эта должна быть печатана в иностр[анных] известиях». Противу этого позвольте апеллировать! Это зависит совершенно от обстоятельств – и мы программой не обязаны где – что печатать, на каком месте. Если политическая статья длинна, имеет вид реляции, то, чтоб не загромождать листа одной статьей и не выкидывать других заграничных известий – мы печатаем всегда в задних колонках – и это вовсе не вопреки Высочайше утвержденной программе «Пчелы». При статье о Венденских водах вы изволили вымарать имя Государя Императора. Имя Государя Императора мы никогда не употребляем всуе – и имеем Высочайшее повеление посылать все статьи, где говорится о Государе, к графу Бенкендорфу, и так делаем. Статья же о Венденских водах сообщена нам графом Бенкендорфом, с приказанием – печатать – и мы не могли повиноваться вашей помарке[1475]1475
  Город Венден в Лифляндской губернии (ныне – в Латвии) славился своими лечебными водами. Но в СП статьи о венденских водах не было, была только статья К. Шкалина «Кончезерские марциальные воды в Олонецкой губернии» (1842. № 85. 16 апр.), в которой шла речь о Петре I, что и могло вызвать пристальное внимание цензора.


[Закрыть].

Итак: все, что говорится о Государе, ценсируется графом Бенкендорфом, все политическое, сиречь современные происшествия, – Цирлейном – и поставляется непременно к ним – ибо наша бутылка нам так же дорога – а потому насчет этих двух предметов – можете быть спокойны! Мы не дерзнем преступить приказания – Царя! – Уф! Страшно!

Остальное в вашей власти! Хорошо я знаю, что Ценсурный устав – не существует, и покоряюсь смиренно обстоятельствам! Не вы и не я в этом виноваты!

Скажу вам, при случае, словцо о моих «Комарах»! Нет примера ни в одной литературе, чтоб столько союзов восставало противу одного человека – как это делается противу меня. Бесстыдные брани и клеветы в журналах, пропускаемые личным врагом моим, по Дерпту, Куторгою[1476]1476
  Имеется в виду С. С. Куторга, который в 1828–1832 гг. учился в Дерптском университете. У Булгарина под Дерптом было имение Карлово, и он несколько раз конфликтовал с дерптскими студентами.


[Закрыть] – и безсмысленным Крыловым[1477]1477
  См. письмо А. Л. Крылову в настоящем издании.


[Закрыть] – запрещение ценсоров защищаться в «Пчеле» – принудили меня раз навсегда высказать пред публикою правду, в виде шуточки – насчет клеветы и доносов – ибо на меня специально доносили – так называемые хлевные аристократы-бумагомаратели! Всякая личность мною устранена – ибо критику и сатирику принадлежит только литературное поприще его врага. Домашняя жизнь и характер – не мое дело. – Ни имен, ни лиц – не существует. Вместо действия – область фантазии! Ни одного писаку, даже у антиподов, – не представляют вором, шпионом, взяточником – а изображают тем, чем они есть – дураками! Со мной не так поступают князья-ублюдки[1478]1478
  Речь идет о П. А. Вяземском и В. Ф. Одоевском, которые не раз выступали с нападками на личность Булгарина. Вяземский в 1824–1831 гг. сочинил и распространил несколько эпиграмм на Булгарина (см.: Русская эпиграмма. Л., 1988. С. 221–222), опубликовал эпиграмму «Синонимы: гостиная – салон» (Московский наблюдатель. 1836. Июнь. Кн. 2) и басню «Хавронья» (Отечественные записки. 1845. № 4). Об их взаимоотношениях см.: Гиллельсон М. И. П. А. Вяземский. Л., 1969 (по указ.); Остафьевский архив. Т. 2, 3. СПб., 1899 (по указ.); Лернер Н. Эпиграммы Вяземского на Булгарина // Русская старина. 1908. № 1. С. 113–117; Вацуро В. Э. Страничка из жизни Грибоедова // Пушкин и другие. Новгород, 1997. С. 168–171. Одоевский в анонимных и псевдонимных выступлениях неоднократно задевал Булгарина (см.: Размоткин С. [Одоевский В. Ф.] Утро журналиста // Отечественные записки. 1839. № 12; [Одоевский В. Ф.] [Рец. на: Чтения о русском языке Николая Греча. СПб., 1840] // Отечественные записки. 1840. № 9; Плакун Горюнов [Одоевский В. Ф.] Записки для моего праправнука о литературе нашего времени и о прочем // Отечественные записки. 1843. № 2, и др.; см. также: Одоевский В. Ф. О нападениях петербургских журналов на русского поэта Пушкина // Русский архив. 1864. № 7/8). О взаимоотношениях Булгарина и Одоевского см.: Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одоевский. Т. 1. Ч. 1, 2. М., 1913 (по указ.); Мещеряков В. П. А. С. Грибоедов и полемика «Мнемозины» с «Литературными листками» // Русская литература. 1980. № 3. С. 164–167. «Комары» содержат выпады против Вяземского (с. 13, 240, 241), Одоевского (с. 143–144), В. Г. Белинского, А. А. Краевского, Н. В. Кукольника и др.


[Закрыть]!

Обнимаю вас от души и прошу быть уверенным – что во всяком случае жизни – вы найдете верным дружбе – Ф. Булгарина

14 апреля 1842.

P. S. Mille complimens á madame![1479]1479
  Тысяча комплиментов мадам! (фр.). Речь идет о жене Очкина Наталье Христиановне (урожд. Зон).


[Закрыть] Деток целую[1480]1480
  У Очкина было пятеро детей: Марья (род. 1832), Петр (род. 1833), Александр (род. 1834), Пелагея (род. 1838) и Анна (род. 1840).


[Закрыть] – и скоро явлюсь к ним лично.

Письма М. А. Дондукову-Корсакову

Князь Михаил Александрович Дондуков-Корсаков (1792–1869) – камергер (1820), совестный судья Петербургской губернии (1830–1836), попечитель Петербургского учебного округа и председатель Петербургского цензурного комитета (1833–1841), второй вице-президент Петербургской академии наук (1835–1852).

Милостивый государь Михайла Александрович!

Извините, что так долго не объяснял Вам дела, по которому благоугодно было Вам взять на себя посредничество[1481]1481
  В то время М. А. Дондуков-Корсаков был совестным судьей Петербургской губернии. В таком суде разбирались по желанию тяжущихся сторон гражданские (в том числе имущественные) дела с целью примирения. Если соглашение не достигалось, то дело передавалось в общий суд.


[Закрыть], к полному моему удовольствию, ибо сей случай доставил мне приятнейшее знакомство с достойным человеком.

Сестра покойного моего друга Грибоедова[1482]1482
  Об отношениях Булгарина и Грибоедова см. в преамбуле к публикации их переписки в настоящем издании.


[Закрыть], Мария Сергеевна, вообразив себе, что я извлекаю пользы для себя из комедии «Горе от ума», жестоко ошибается, обижая меня и оскорбляя тем память друга моего, Александра Сергеевича! Правда, Грибоедов, уезжая посланником в Персию, дал мне полное право распоряжаться сею комедиею и передал на нее право собственности собственноручною надписью на подлинной комедии[1483]1483
  Накануне отъезда в Персию Грибоедов оставил Булгарину список своей пьесы с надписью «Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов. 5 июня 1828» (цит. по: Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума». М., 1971. С. 150). В России долгое время право на публикацию книги автор передавал, делая соответствующую надпись на ее рукописи. Впервые официально авторское право было закреплено «Положением о правах сочинителей», которое было подписано Николаем I 22 апреля 1828 г. Грибоедов же сделал передаточную надпись всего через полтора месяца, возможно, даже не ознакомившись с «Положением…».


[Закрыть] и особою формальною бумагою[1484]1484
  Текст этого документа не известен.


[Закрыть], но я не пользовался этим и никогда не намерен был пользоваться для своих выгод, а принял сие в угождение воли друга. Между тем покойный Александр Сергеевич обещал отдать в бенефис сию комедию тому из любимых им актеров, который первый выхлопочет позволение играть оную, ибо ни он, ни я не успели в этом при первой подаче комедии в ценсуру[1485]1485
  Сведений о том, что Грибоедов официально представлял пьесу в цензуру, у нас нет. Скорее всего, отказ он получил в ходе неофициальных переговоров с М. Я. фон Фоком в октябре 1824 г. (см.: Летопись жизни и творчества Александра Сергеевича Грибоедова, 1790–1829 / Сост. Н. А. Тархова. М., 2017. С. 218–219).


[Закрыть]. Мне же поручено было напечатать после представления. Актеры, которые имели на сие право, суть два брата Каратыгины, Григорьев (проживавший всегда у Грибоедова) и актриса Валберхова старшая. Не только мне, но и всем петербургским друзьям и приятелям Грибоедова известно сие позволение, которое даже подтверждено письмами покойного[1486]1486
  В сохранившихся письмах Грибоедова эта тема не затрагивается.


[Закрыть]. Я своим влиянием сделал только то, что позволил взять сим актерам три акта, каждому по частичке, а четвертый оставил, чтоб сохранить занимательность целой пиесы[1487]1487
  Сцена из 1-го действия была впервые исполнена в Александринском театре 2 декабря 1829 г., 3-е действие – 5 февраля 1830 г., 4-е действие (вместе с 3-м) – 16 июня 1830 г. Целиком пьеса была сыграна 26 января 1831 г. (см.: История русского драматического театра. М., 1978. Т. 3. С. 236).


[Закрыть]. Итак, три акта разыграны даром, а четвертый продан мною, по театральной цене, Брянскому за 1200 рублей, для переделки портрета Грибоедова, гравированного знаменитым Уткиным, который я приложил к написанному мною воспоминанию о Грибоедове[1488]1488
  См.: Булгарин Ф. В. Воспоминания о незабвенном Александре Сергеевиче Грибоедове // Сын Отечества и Северный архив. 1830. № 1. С. 3–42. Выпущен был и отдельный оттиск воспоминаний.


[Закрыть]. Портрет стоил мне 1650 рублей, а как гравировка поизбилась, то надлежало его переделать, и притом выгравировать снимок с почерка Грибоедова, для приложения к комедии, которую я хотел напечатать: в пользу воздвигаемого памятника Грибоедову в Тифлисе, о чем и сносился с супругою покойного[1489]1489
  По-видимому, речь идет о памятнике на могиле Грибоедова, поставленном его женой Н. А. Грибоедовой, на котором сделана надпись: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?».


[Закрыть]. Право напечатания продал я книгопродавцу Смирдину за 10 000 рублей, с условием получить деньги, когда ценсура пропустит комедию. Но как ценсура в прошлом октябре 1831 не пропустила и сделала о сем доклад Государю Императору, от которого нет поныне решения по сему предмету[1490]1490
  В 1831 г. о разрешении на публикацию ходатайствовали сестра Грибоедова М. С. Дурново и вдова Н. А. Грибоедова, представив рукопись в Московский цензурный комитет. Цензор Л. А. Цветаев не одобрил рукопись к публикации, цензурный комитет и Главное управление цензуры с этим решением согласились, однако министр народного просвещения С. С. Уваров обратился к царю, и тот позволил, наконец, опубликовать «Горе от ума», но только по тому урезанному варианту, который исполняется в императорских театрах. 21 августа 1833 г. Цветаев подписал цензурное разрешение. См.: Пиксанов Н. К. История текста «Горя от ума» и принципы настоящего издания // Грибоедов А. С. Горе от ума. М., 1988. С. 402–404.


[Закрыть], как говорит ценсура, то денег от Смирдина я не получил, а если б получил, то они уже давно находились бы в руках супруги покойного.

Ныне, оскорбленный фамилией покойного друга самыми гнусными подозрениями, я отказываюсь от всякого ходатайства о пропуске комедии к печати[1491]1491
  Пьеса вышла из печати в конце следующего года, причем издана она была не Смирдиным: Грибоедов А. С. Горе от ума: комедия в 4 д. М.: тип. А. Семена, при Имп. мед. – хирург. акад., 1833.


[Закрыть] и вообще от всего, что может меня поставить в сношения с семейством покойного друга, которое уже не в первый раз обижает меня. По делу об остававшихся у меня деньгах и расчетах Грибоедова я уже должен был прибегать к посредничеству генерала А. Х. Бенкендорфа[1492]1492
  Булгарин 22 февраля 1830 г. обращался к А. Х. Бенкендорфу с просьбой о посредничестве по поводу денежных претензий сестры Грибоедова М. С. Дурново. Давая подробный документированный отчет о расходовании доверенных ему денег Грибоедова, он писал также следующее: «Всем в России известно, какая тесная дружба связывала меня с покойным Грибоедовым. Мы любили друг друга более, нежели братья. У нас все было общее, но как он частенько нуждался в деньгах, а я имел их, то разумеется, что в денежных делах я имел случаи оказать ему услуги, хотя все делалось у нас на слово. – Грибоедов брал у меня деньги, выписывал вещи из Петербурга в Тифлис, уплачивал и снова забирал. Из прилагаемых писем его ко мне Вы изволите усмотреть, что он верил мне более, нежели ближайшей родне своей. Я у него был род дядьки и занимался всем до него касающимся» (Видок Фиглярин. С. 389). Сохранилась карандашная записка А. Х. Бенкендорфа по поводу данного письма, адресованная М. Я. Фоку: «Я очень охотно беру на себя обязанность посредника, но не вижу, с кем должен иметь дело. Мать жаловалась ли? и кому? Жена требует ли отчета и есть ли настоящая наследница? Или сестра? Нужно все сие объяснить и указать мне лицо, с которым я должен переписываться или объясниться словесно. Все сии бумаги прошу хранить покаместь в вашей канцелярии» (Там же. С. 392). Как развивались события дальше, нам не известно. Но, судя по всему, никаких неприятностей на этой почве у Булгарина не было. См. также: Пиксанов Н. Столкновение Булгарина с матерью Грибоедова // Русская старина. 1905. № 12. С. 706–718.


[Закрыть], и хотя отослал 25 000 рублей Марии Сергеевне, но даже не удостоился получить от нее квитанции (в течение двух лет!!!) и нашелся вынужденным требовать от почтамта свидетельства, что деньги точно пересланы мною к Марии Сергеевне Дурновой. Теперь пусть она делает, что ей угодно! У Смирдина находится портрет и заключенное мною условие, по которому она и получит 10 000 рублей, если выхлопочет позволение напечатать комедию. Если же ей кажется мало 10 000 рублей, она может уничтожить условие, по одному своему слову, но не уничтожит репутации моей честного человека обидными для меня подозрениями, которые она могла бы рассеять, если бы ей угодно было отнестись прямо ко мне письмом.

После сего объяснения Мария Сергеевна может на меня жаловаться кому угодно. Я добровольно отказываюсь от моего права на комедию, права, утвержденного подписью Грибоедова и признанного ценсурою, но если Мария Сергеевна не признает сего права, то и в таком случае спорить не о чем, ибо я не пользовался сим правом и не получил за него ни копейки, кроме 1200 рублей на переделку портрета и выгравирование снимков с почерка автора комедии. Этими 1200 рублями я также не пользовался и не употребил на свои нужды, но если Мария Сергеевна хочет иметь эти деньги, то я портрет и доски брошу в Неву и отдам ей деньги, а тогда удовольствие, которое доставило напечатание моего друга, будет мне стоить вместо 1650 рублей – 2850 рублей, что еще весьма мало в сравнении с наслаждением, которое чувствовала вся публика, исключая семейства Грибоедова; от одного только семейства моего друга я, вместо благодарности, получаю одни оскорбления.

Изложив все дело, с истинным высокопочитанием и преданностью честь имею пребыть, милостивый государь,

Ваш покорный слуга Ф. Булгарин.

СПб. 1 марта 1832

Милостивый государь князь Михаил Александрович!

Честь имею подвергнуть суждению Вашего Сиятельства две прилагаемые при сем статьи об Академии наук и Эрмитаже, заимствованные нами из немецкого журнала «Das Aussland». Как мы отданы на полный произвол ценсоров и не смеем ссылаться ни на один параграф ценсурного устава, то самовластный властитель нашего ума и чувства, г. Фрейганг, без всякого сомнения, запретит все! Он крайне не любит, чтоб в ежедневной газете, посвященной вещам современным, говорено было о России вообще, а мы должны подчиняться его вкусу, не желая беспокоить Вашего Сиятельства. Но в этом случае должны были к Вам прибегнуть![1493]1493
  Статьи, о которых пишет Булгарин, в СП опубликованы не были.


[Закрыть]

При сем же честь имею подвергнуть на Ваш суд корректурный лист «Пчелы» и статью, подписанную собственноручно Его Светлостью князем П. М. Волконским, а не ценсором Ольдекопом, как полагают всегда наши ценсора. Смею уверить Вас, Сиятельный князь, что Ольдекоп не имеет никакого права одобрять наших театральных статей и что это делает всегда сам князь Волконский, о чем можно узнать от Владимира Ивановича Панаева, директора его канцелярии, когда князь бывает в вояже, то «Русский театр»[1494]1494
  Речь идет о рубрике СП.


[Закрыть] поверяет Панаев, а статьи о французском театре посылались к нему за границу. Если наши ценсора более значат, нежели князь Волконский, то зачем же нам посылать статью к князю и иногда ждать по две недели, для того, чтобы наша ценсура помарала статью. Пусть же марают, но мы, по крайней мере, выиграем время. Я намерен отнестись о сем, непременно, к Его Сиятельству и, объяснив дело, спросить: угодно ли ему подвергаться воле наших ценсоров или отказаться вовсе от ценсурирования театральных статей.

Непостижимо, почему г. Фрейганг не позволил «Пчеле» сказать, что «Московский наблюдатель» – не выдал обещанных книжек! Ужели ли только плутни и лесть должны находить защиту? «Московский наблюдатель» обещал, взял деньги, и мы, подписчики, имели право напомнить ему об его обязанности. Так бывало всегда. Просим покорнейше разрешить эту статью к напечатанию.

С истинным высокопочитанием и беспредельною преданностью честь имею пребыть

Сиятельного князя милостивого государя

покорным слугою

Фаддей Булгарин.

19 января 1839

СПб.[1495]1495
  Дондуков-Корсаков 21 января написал по поводу жалобы Булгарина министру народного просвещения С. С. Уварову. Оказалось, что на присланных Булгариным статьях не было подписи и не было разрешения министра императорского двора князя П. М. Волконского. Дондуков-Корсаков просил снестись с Волконским и А. Х. Бенкендорфом, чтобы пропущенные статьи ими подписывались. Уваров 24 января ответил, что соответствующего распоряжения по министерству не было и все статьи подвергаются общей цензуре, но предварительно статьи о театре представляются в канцелярию министра двора.


[Закрыть]