Читать книгу "«Благо разрешился письмом…» Переписка Ф. В. Булгарина"

Почтенный и старый друг Андрей Яковлевич! Жду, жду от тебя весточки и не дождусь. Уж не разгневался ли ты за мое последнее письмо, в котором из души моей излилось несколько правд. Но ведь ты знаешь меня. Я молчу пред теми только, которых не уважаю, а любя тебя душевно и уважая высоко, я не могу перед тобою скрывать того, что у меня на уме и на душе. Да ведь я сам знаю тебя и верю, что ты презрел бы меня, если бы я не был с тобою откровенен, – и ты же запретил мне думать, что honores mutant mores.

Сын твой Владимир пишет ко мне, что он приготовляется к экзамену. Подарил ты в сыне своем алмаз человечеству и отечеству: это ecce homo! Кажется мне, что душе его было бы здорово, если бы он мог повидаться с тобою и с родными. Издержки на это небольшие, но такое рассеяние среди сильного учения – весьма полезно. Будь спокоен! Выйдет он из университета человеком, которого тотчас отличат и заметят на каждом поприще службы. По-русски пишет он без задоринки; по-немецки пишет – что надобно удивляться; латынь – изнасиловал и подчинил себе, а юридические понятия – прекрасны; философией осветил ум. Другие молодые люди портятся в Дерпте, а Владимир поведением своим исправил многих. Сохрани, Господи, вас обоих: отца для сына, сына для отца!

Есть у нас здесь патриотическое предприятие: издание «Эрмитажной галереи». Издатели люди почтенные и мне хорошо знакомые; не ветреные искатели счастья, но скромные и добрые граждане, употребившие более 200 тысяч своего капитала на это предприятие в надежде на русский патриотизм![1842]1842
  См.: Императорская эрмитажная галерея, литографированная лучшими артистами Франции гг. Дюпрессоаром, Эмилем Робильяром, Ипполитом Робильяром, Гюо и др. Издание, посвященное Ее Величеству Государыне Императрице Всероссийской под особым покровительством Его Императорского Величества: В 2 т. / Изд. П. Ф. Гойе-Дефонтен и П. Пети. СПб.: тип. М. Ольхина; тип. А. А. Плюшара, 1845–1847. СПб., 1845–1847. Знаменитое издание (на русском и французском языках), впервые познакомившее любителей искусства с собранием живописи в Эрмитаже. В издании участвовали как французские, так и русские граверы; кроме литографированных картин издание включало текст с биографиями художников и описаниями картин. 7 (19) июня того же года А. Я. Стороженко просил сына Владимира передать Булгарину, что «Петербургская галерея Эрмитажных картин в литографии не пойдет здесь; а особенно в настоящее время треволнения после беспутных проделок в крае» (Стороженки: фамильный архив. Т. 2. С. 186).


[Закрыть] Высочайший двор поддерживает это предприятие, но в народе еще много первобытной дикости, чтобы понять артистическое дело. Надобно пособить, и я обращаюсь к тебе с покорнейшею просьбою. Поляки (весьма многие) все еще воображают, что столица России – нечто вроде стана Чингис-хана, с тою разницею, что ставки каменные. Так думает и 9/10 Западной Европы. Пусть же они увидят, какие в царской столице сокровища! Тебе легко пригласить к подписке несколько ясневельможных и яснеосвецонных[1843]1843
  От jaśnie oświecony (польск.), то есть сиятельный (в данном случае – граф или князь).


[Закрыть] панов! Помни, что я весьма осторожен в подобных делах и что эта моя просьба в этом роде – первая и, верно, последняя. Такие предприятия – вековые. Вот, например, «Сподвижники Александра I»[1844]1844
  Речь идет о шеститомном издании В. С. Межевича и И. П. Песоцкого «Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814, 1815 годах: Военная галерея Зимнего дворца <…>, соч. генерал-лейтенанта А. И. Михайловского-Данилевского» (СПб., 1845–1849). Спустя три месяца Булгарин писал: «И. П. Песоцкий изданием “Военной галереи Зимнего Дворца” (Император Александр I и его сподвижники в 1812–1815 годах) и “Русского певца” поистине заслуживает внимания и поддержки со стороны всех русских и патриотов, потому что оба эти издания вполне народные, и притом по исполнению имеющие неоспоримые внутренние достоинства. И. П. Песоцкий принялся за эти издания не как-нибудь, не без оглядки, но прибегнул к людям, основательно знающим дело, по изданию “Военной галереи” к нашему отличнейшему военному историку, его превосходительству А. И. Михайловскому-Данилевскому <…>, и дело исполняется мастерски» (Ф. Б. Журнальная всякая всячина // СП. 1846. № 61. 16 марта).


[Закрыть] – так спекуляция, на авось! Об ней я молчу, – а это дело солидное. Все в мире делается человеком. Каков он, таково и дело, – а я, зная коротко издателей, по чувству обязан помогать им, как могу, на чужбине, чтоб убедить их, что мы не гунны и не вандалы.

Сделай милость, удосужься и напиши ко мне хоть три строчки. Неужели некогда посвятить три минуты для успокоения сердца, которое любит тебя бескорыстно, без всяких видов, не как сенатора, не как министра, но как человека, любит тихомолком и тогда только издает вопль, когда услышит что-либо противное противу любимого человека! Обнимаю тебя от всей души и желаю здравия и спокойствия.

Верный до гроба друг

Ф. Булгарин

P. S. Почтеннейшей твоей супруге ручки и ножки целую à la polonaise[1845]1845
  на польский манер (фр.).


[Закрыть]!

16 декабря 1845

СПб.

4/16 генваря 1846 года

В наши лета, достойнейший друг мой Фаддей Венедиктович, ни новые знакомства, ни новые взгляды – не отвлекают от старых; а тем менее не изменяется ни в чем дружество, увековеченное по смыслу: ибо и век человеческий, как называем мы кратковременное прохождение от колыбели до могилы, – не заключая в себе века исторического, – наполнен происшествиями, частными для других, и чисто историческими для каждого мыслящего. Не писал к тебе – просто от недосуга; но никакое облако не потемняло и на мгновение моего дружеского к тебе расположения. Вино я послал наконец к тебе осенью в Ригу, на имя бургомистра Тимма, о чем Вольдемар мой, конечно, уже известил тебя; а как ты найдешь предназначаемое тобою для карловского твоего замка венгерское, долженствующее там состареться, – прошу меня уведомить. Прикажи только, чтобы его в бутылках не очень крепко закупоривали: ибо оно, по известному тебе свойству, может еще летом и заиграть, т. е. może robić. Благодарю тебя от души за приятное известие о сыне моем. Дай Бог, чтобы он скорее выдержал экзамен, получил бы ученую степень, и тогда мы примем его в объятия семейной любви и дружбы в Варшаве, ежели останемся здесь в течение этого года. Приехать ему сюда отставным офицером, хоть бы и с самыми глубочайшими, но не явными сведениями, – неловко, о чем я писал к нему со всеми подробностями, а год времени в занятиях пролетит так, что и оглянуться не успеет; зато после зады[1846]1846
  Зады – здесь: пройденное, выученное (устар.).


[Закрыть] для него будут самыми приятнейшими; сего нельзя приложить ко всякому.

Чрез несколько дней, поотделавшись, после праздников, напишу к тебе более, ограничиваясь ныне сердечным желанием тебе с семейством всякого добра и здравия.

7/19 февраля 1846 г.

И в самую мрачную темницу проникают лучи надежды и света, без чего узник не мог бы выносить своего положения. Это можно применить и к труженику, повергнутому в темноту, или хаос многоделия. Он также не снес бы тяжкого, неблагодарного, ответственного по совести бремени своего, если бы надежда на успокоение по трудах и мимолетящая мысль о каком-нибудь любимом им предмете – не мелькали с улыбкою в его воображении.

Недавно я нечаянно взглянул на книжку под заглавием: Listy o Szwecii – Eust[achy] hr[abia] Tyszkiewicz[1847]1847
  Речь идет об издании: Tyszkiewicz E. Listy o Szwecii [Письма о Швеции]. Wilno, 1846. Т. 1–2.


[Закрыть]. Любопытство заставило перелистовать ее, ибо Тышкевич описывает в ней, какие документы относительно к Польше и России он видел в тамошних библиотеках. Посылаю при сем к тебе, почтеннейший друг мой Фаддей Венедиктович, реестрик показавшегося мне достойным сведения любознательных[1848]1848
  Стороженко был дружен с польским историком В. А. Мацеёвским, их объединял интерес к истории славян. Приложенная к письму заметка, написанная рукою Мацеёвского, содержала список исторических источников, касавшихся польско-шведских отношений, упоминавшихся в работе Е. Тышкевича. Стороженко и Мацеёвский надеялись через Булгарина получить копии этих документов, хранившихся в Швеции.


[Закрыть]. Нельзя ли нам как-нибудь списать помещенные в реестрике документы? У тебя есть в Петербурге много знакомых поляков; от вас часто ездят в Швецию; если бы ты мог поручить кому-нибудь из них переписать означенные акты, то сделал бы прислугу для занимающихся историею; если бы даже это стоило и издержек, то я охотно принимаю в них участие.

Старый и верный друг лучше миллионов двух!

Не отвечал по весьма важным причинам! Ты дал мне комиссию о приискании человека для выписки документов в Швеции – я искал человека и не нашел! Документы эти, особенно Dziennik Jana Sapiehi[1849]1849
  Дневник старосты Усвятского Яна Петра Сапеги по рукописи из библиотеки графа Браге напечатан в книге: Polska a Moskwa w pierwszej połowie wieku XVII: zbiór materyałów do historyi stosunków polsko-rossyjskich za Zygmunta III / Wydał A. Hirschberg. Lwów, 1901. S. 167–332. Перевод фрагмента был опубликован в журнале «Сын Отечества и Северный архив» (1838. № 1/2. Отд. 3. С. 29–64), возможно, что публикация была инициирована Булгариным.


[Закрыть], я сам видел в Швеции, в замке Скоклостере, принадлежавшем покойному графу Браге, и говорил об них в моем «Путешествии в Швецию»[1850]1850
  См.: Булгарин Ф. В. Летняя прогулка по Финляндии и Швеции в 1838 году. СПб., 1839. Ч. 2. С. 271–273. Сообщения Булгарина, подробно описавшего свои посещения шведских библиотек и архивов и встречу там с работавшим с архивами историком С. В. Соловьевым, позволили современным ученым отыскать несколько сот новых документов из бумаг Я. Сапеги; см. об этом: Тюменцев И. О. Смута в России в начале XVII столетия. Волгоград, 1999. С. 25, 33–36, 47–48.


[Закрыть]. Писано таким почерком, что надобно уметь разобрать. Вышли Мацеёвского на казенный счет, если можешь: надобно человека ученого, а не кого-нибудь. А преважные вещи для эпохи самозванцев!

За вино миллион спасибо, но я его не получил и едва ли получу! Таможня выпьет! Директор Департ[амента] внешней торговли Языков обещал сделать возможное и невозможное, но едва ли вырвет из глотки таможни. Трудностей бездна. Все-таки мое дело – заплатить долг. Ради бога напиши, что тебе стало вино, – и я возвращу деньги с величайшею благодарностью. Удивительны и непостижимы сообщения с Варшавой! Не могу до сих пор выслать тебе моих «Воспоминаний». Надобно послать в вашу цензуру. Обещали мне, однако ж, переслать чрез канцелярию Туркула. Чрез служащего в русской службе француза Оже (Augér), которого государь император лично знает и жалует, ибо он служил в Измайловском полку, сын Николая Ивановича Греча[1851]1851
  Имеется в виду А. Н. Греч.


[Закрыть] послал в Париж к отцу Гречу книги, которых список при сем прилагается. Из письма Оже, тут же прилагаемого, усмотришь, что книги у него отняли на границе как опасные вещи. Ужели и русские календари – вещи запрещенные? Вещи, непостижимые умом человеческим!

Выбрался я писать к тебе не в пору и некстати. Воображаю, сколько у тебя теперь хлопот и забот при нынешних обстоятельствах[1852]1852
  Речь идет о польском Краковском восстании в феврале 1846 г. против Австро-Венгрии, Российской империи и Пруссии. В начале марта восстание было подавлено, Краков, по Венскому договору 1815 г. имевший статус вольного города, утратил свою автономию и был включен в состав Австрийской империи.


[Закрыть]! Ах, что это за скоты! На границе Польши следовало бы написать: «страна сумасшедших». Не Польшей ей называться, а Безумией. Да тут понять нельзя ни крохи! Ужели пьяная и глупая шляхта хотела воевать с тремя державами? Воля твоя, il y a du comique![1853]1853
  это комедия! (фр.).


[Закрыть] Это такая жалкая фарса, которой и сам Шекспир не выдумал бы. Я бы просто, без церемонии – порол нагайками! Ведь это из рук вон! Мы здесь в Петербурге читаем и глазам не верим. Хороша и французская палата – нечего сказать! Поджигатели и смертоубийцы эти господа французские депутаты, а Чарторижский – высокое комическое лицо, политический Фальстаф, создание шекспировское[1854]1854
  Фальстаф – комический персонаж пьес Шекспира «Генрих IV» (1598) и «Виндзорские насмешницы» (1602).


[Закрыть], а по-русски: гороховый шут! Как тут серьезничать с ослами? Воображаю, что это должен быть за народ, эти wojowniki[1855]1855
  Вояки (польск.) – использованная грамматическая форма (wojowniki, нелично-мужская) вместо wojownicy (воины) снижает стилистическую окраску слова «воины» до «вояки». (Примечание О. В. Гусевой.)


[Закрыть], собравшиеся ниспровергнуть три царства! Искренне сожалею о тебе, что ты должен бороться с этими дикими зверями. Я, как Тарас Скотинин в «Недоросле» фон Визина, – лучше бы хотел жить со свиньями, чем с этими людьми. Заслужили прозвание безмозглые – нечего сказать!

Вчера еще получил письмо от твоего и моего милого и дорогого Владимира. Он приготовляется к большей части экзамена, и я уверен, что сдаст его превосходно. Он хотел было пожить в Москве, но я ему отсоветовал, ибо знаю, что там университет в совершенном упадке, и там бы он забыл, чему учился. К тому же и жизнь, и юношество в Москве – незавидные! Пусть кончает, где начал. Я видел много и знаю, что эти переселения из одного университета в другой ни к чему доброму не ведут.

Мы живем здесь, как у Христа за пазухой. Тихо, смирно и благословенно! Предержащие власти ко мне, благодарение богу, милостивы, а я круг жизни моей ограничил семьей и моей работой. На лето выеду в мое милое Карлово. Если б тебя не было в Варшаве, то забыл бы, что Польша существует. Она только терзает душу мою, огорчая нашего доброго Государя и отравляя счастье несчастных и безвинных, которым судьба повелела родиться и жить в этой безумной стране. От тебя не могу требовать ответа на мое письмо, ибо ты, верно, и день и ночь теперь в работе. Молю Бога, да укрепит твои силы и да пошлет средства к скорому устранению безумных покушений диких зверей и успокоению страны. Прошу почтеннейшей твоей супруге поцеловать от меня ручку и сложить низкий поклон от жены моей, составляющей в течение 24 лет счастье моей жизни! С любовью и уважением остаюсь навеки верный друг

Ф. Булгарин.

19 марта 1846

СПб.

Варшава 2/14 апреля 1846 г.

Так, почтеннейший друг мой Фаддей Венедиктович, – отяготело надо мною разыскание темноты кромешной, исчадий ада нравственного, образующихся в несытый век, в котором досталось жить нам! Ухищрения, злость, глупость и легковерие – так перепутаны между собою, что, мне кажется, легче разделить тонкую паутину на нити, нежели разыскать правду. Горестно – чувство такой невозможности; хотя совесть и успокаивает самоотвержением и руководством добра, но тяжесть необъятных трудов – невыносима. Исчерпал я и разум, и сердце; чувствую необходимость подышать иным воздухом; не поеду, однако же, для того в спасительный для меня Карлсбад, дабы не проезжать ни Пруссии, ни Кракова; – а поплетусь для отдохновения на родину, под соломенную кровлю предков моих. Там не услышу ни о коммунизме, ни о социализме, ни о безмозглых и дерзновенных польских эмиграционных партиях мнимо-аристократической и буйно-демократической. Это какие-то шальные пародии; надобно читать газеты их и «Газету Познанскую»[1856]1856
  «Gazeta Poznańska» (польск.).


[Закрыть], чтобы верить в сбыточность самых безрассуднейших предприятий, означающихся кровавыми чертами.

Я вчера видел две конечности жалких представителей Польши: под одним номером случайно посажены три дигнитария[1857]1857
  Дигнитарий – крупный чиновник, сановник.


[Закрыть] Rzeczy Pospolitej[1858]1858
  Речь Посполитая – федеративное государство, возникшее в 1569 г. на основе объединения Королевства Польского и Великого княжества Литовского и просуществовавшее до 1795 г., когда исчезло после раздела его земель между Россией, Пруссией и Австрией.


[Закрыть], существовавшей 8 дней в Кракове, коим 219 лет от роду; а подле них, в другом номере, застаешь 3-х wojowników[1859]1859
  вояк (польск.).


[Закрыть], имеющих в совокупности 54 года. Прошу же рассудить теперь: чего случиться не может на земле, которую ты назвал Безумиею?

Но я «nie bocian, – świata nie oczyszczę»[1860]1860
  «не аист, мира не очищу» (польск.). В польском фольклоре аист выступает защитником земли, очищающим землю от гадюк, лягушек, насекомых и пр., которые отождествлялись с нечистой силой.


[Закрыть] – и если бы был убежден, что стремление мое к общей пользе увенчается или хоть некоторым успехом, или признательностию, то плыл бы и противу воды; а как ни того, ни другого не предвижу, – охотно je cede ma place pour le plus digne[1861]1861
  уступлю свое место более достойному (фр.).


[Закрыть]. Более году бьюсь, как рыба об лед; кажись, и сделал нечто по прямой моей обязанности; но впереди mer à boure[1862]1862
  бурное море (фр.).


[Закрыть]; а к тому еще и эти беспутные проделки политические. Сил недостает тащить фуры дряни на немазаных колесах. Радуюсь от души, что Вольдемар мой собрался сдать экзамен и потом поступить на поприще гражданской службы. Состояние наше истинно весьма ограниченное. Пока служу – занимаю палаты; в собственном же углу – могу только укрыться от непогоды. Благодарю милосердного Создателя и за это. Меня уверяют, что я соскучусь в деревне, как бы мне было лет 30 только; я же думаю совсем противное; – впрочем, если 40-летняя служебная опытность для чего-нибудь понадобится, то, полечившись и отдохнувши, готов и умереть не только за письменным столиком, но даже и на биваках. Привычка – вторая натура; с этим я вполне согласен. Вино твое, по удостоверению отправившего оное, давно уже в Риге. Посмотрим, получишь ли ты доброе венгерское или уксус. Тогда так и рассчитаемся. Обнимаю тебя от всего сердца…

Р. S. Юлья Ивановна свидетельствует тебе свое почтение, и мы оба вместе желаем доброй твоей супруге с семейством вашим истинного добра и здоровья.

Добрейший и благороднейший Андрей Яковлевич!

Много ты сделал добра в жизни, а наконец пришло к тому, что сделаешь благодеяние сорокалетнему твоему другу, который взывает к тебе о помощи! Служу я тебе здесь верно, как будочник, и твердо уверен, что ты наградишь меня за верную тебе службу! Вот в чем дело.

Перед нынешним постом выдал я замуж племянницу моей жены и мою воспитанницу Мальвину – певицу, которую ты, верно, не забыл, за подпоручика Фридриха Кина. Будь он сомнительный человек, я бы не выдал за него девицы, которую воспитывал, как родную дочь, от трехлетнего ее возраста. Кин – человек разумный, серьезный, честный и благонамеренный: истый старинный германец. Он был в Кавказском корпусе и здесь в отпуску, но как предержащие власти ко мне, благодарение богу, милостивы, то по первому моему письму князь Чернышев перевел его в комиссариатский штат, что увидишь из прилагаемой копии милого его письма ко мне. Прошу тебя, заклинаю и умоляю, переведи его данною тебе от Бога и царя властью или посредством друзей твоих в Варшаву, или помощником смотрителя Главного госпиталя в Варшаве, или смотрителем провиантского магазина[1863]1863
  Здесь «магазин» в значении «склад».


[Закрыть] на Праге[1864]1864
  Пригород Варшавы.


[Закрыть], или в цитадели, или в так называемое звание Pisarz Solny[1865]1865
  Чиновник Соляного ведомства (польск.). В данном случае речь идет о службе в рамках снабжения армии солью.


[Закрыть]. На это место надобно залогу 20 000 злотых; залог есть и будет представлен в 24 часа. Если же нет вакансии, дай что-нибудь в этом роде; от фронтовой и адъютантской службы, а равно и канцелярской мы отказываемся. Кин знает польский язык, ибо по обстоятельствам кончил курс наук в гимназии в Кельцах[1866]1866
  Кельцы – город в центральной Польше, в 170 км от Варшавы.


[Закрыть], – но он не поляк, а немец родом. Если перед выездом своим не можешь заняться этим делом, поручи его доброму и благородному Николаю Ивановичу Ушакову. Я уверен, что он не откажет, – да твердо убежден, что и светлейший фельдмаршал, всегда на меня милостивый, не откажет мне в моей просьбе, от исполнения которой зависит счастье и спокойствие моего семейства. Только бы представить ему дело – что несомненно сделает добрый Николай Иванович! Итак, благоволи бросить благодеяние в семейство друга твоего! Вперед благословляем тебя! Варшава приобретет певицу и милую дамочку, которой талантом восхищалась и сама Виардо Гарсиа, а служба получит честного, умного и благородного человека. Это par dessus le marché[1867]1867
  сверх того, вдобавок (фр.).


[Закрыть], как говорят французы!

Чрез варшавского русского книгопродавца послал я тебе мои «Воспоминания», а теперь посылаю извлечение из изданного Смирдиным сборника «Новоселье», часть III[1868]1868
  См.: Булгарин Ф. Поездка в Грузино в 1824 году: (Из воспоминаний) // Новоселье. СПб., 1846. Т. 3. С. 201–220.


[Закрыть]. Статья эта имела счастье обратить на себя внимание августейшего моего благодетеля и покровителя Государя Императора! Прошу доставить и другие две брошюры по адресам. Бог знает, не примчусь ли я к тебе в Малороссию: так мне нужно переговорить с тобою, если ты не проедешь чрез Дерпт. Ведь экзамен Владимира еще неокончательный. Такого экзамена нельзя состряпать за один раз! Дай ему волю – это будет такой чиновник, за которого начальники драться станут между собою. По-русски пишет он мастерски, без задоринки. Жена моя свидетельствует свое почтение Юлии Ивановне, а я całuję nόżki i rączki po staropolsku[1869]1869
  целую ножки и ручки на старопольский манер (польск.).


[Закрыть]. Как ни глупы были старые поляки, но в миллион раз были умнее и благороднее нынешних обитателей Безумии! Обнимаю тебя от души и остаюсь навсегда верный и неизменный друг и слуга

Фаддей Булгарин.

N. B. При сем прилагается формуляр Кина.

15 апреля 1846

СПб.

Почтеннейший друг Андрей Яковлевич!

Не писал я к тебе по двум причинам: 1) спрашивал я зятя твоего Н. И. Ушакова, где ты, когда воротишься и проч., и не получил ответа; 2) знаю, что тебе некогда заниматься чтением пустых писем. Начинаю это письмо благодарностью за węgrzyna. Наконец получил и попробовал! Хорошо вельми! Разлили мы по бутылкам, но не знаю, с уменьем ли. Даст бог дожить до лета, перелью наново. Употребили и нужную подливу. Прошу покорно известить меня: много ли я тебе должен денег, которые и возвращу с благодарностью.

Весьма жаль, что Варшава отделена от нас Китайскою стеною. Не знаем мы здесь в точности ни умственного движения, ни материальной жизни этого уголка великого Царства Русского. Не известия, а только слухи доходят к нам из Польши, как из Китая, и тогда только что-нибудь прогремит, когда поляки взбесятся. Это безмолвное разделение, по моему мнению, весьма мешает слиянию племен воедино.

Владимир твой кончил блистательно экзамен на звание кандидата[1870]1870
  С конца октября 1846 г. Владимир, окончив обучение в Дерптском университете, жил в Петербурге у Н. А. фон Фок, занимаясь доработкой своего письменного сочинения на звание кандидата права. О Булгарине он сообщал отцу 5 ноября 1846 г.: «Виделся я с Фаддеем Венедиктовичем. Он весьма ласков ко мне и помогает, где может»; 13 декабря: «Фаддея Венедиктовича тоже вижу изредка. Он занят “Пчелою” и здесь совершенно другой человек, как в Карлово. Для его спокойствия желаю, чтобы он продал “Пчелу”, как он и намеревается; тогда бы у него достало и времени, и спокойствия для порядочной обработки множества материалов, какие у него находятся» (Стороженки: фамильный архив. Т. 2. С. 191, 193).


[Закрыть], но за патентом дело стало, потому что один бестолковый немец сделал замечание на его ученую диссертацию. Немец воображает, что совестные суды – есть то же, что присяжные (jury), как в древности 12 мужей и целовальники. Врет немец! Совестный суд не имеет никакого отношения к древности – и Владимир прав, а теперь сидит в Царском Селе, в уединении, и доказывает немцу, что он соврал. Все это хорошо, но мне кажется, что Владимир уж слишком пристрастился к наукам и работает свыше сил своих. Он даже постарел от беспрерывного напряжения ума. Если совет мой может быть выслушан, то я просил бы тебя, высылая Владимира за границу, запретить ему отцовскою властью снова корпеть по университетам. Пусть проедется по Европе, посмотрит людей и различные учреждения, заглянет в университеты, но полно школьничать! Он на смерть заучится! Мне крайне досадно, что он простер свою страсть слишком далеко. Одно из двух: или быть профессором, или ученым чиновником. Для второго у него уже довольно материала. Но за границу вышли его непременно. Добро надобно всегда делать вполне или вовсе не делать. Несколько тысяч рублей не разорят тебя, а вояж для Владимира будет весьма полезен[1871]1871
  Летом 1847 г. Владимир отправился в европейское путешествие.


[Закрыть]. Он просто удивительный человек! Живет, как монах, непричастен глупостям света и поведением своим и скромностью снискивает везде общее уважение и любовь. Поздравляю тебя с таким сыном! Высшей милости от Бога нельзя ждать! Все прочее трын-трава.

Литература наша жалкая и бедная. Журналы глупы, как гуси, вопят без смысла и потчевают Русь безграмотными переводами или бессмысленными сказками. Язык искажен, как во время столпотворения. Все – гнусная спекуляция, по несчастию поддерживаемая интригою. О благе литературы никто не мыслит. Историки близоруки и пишут по заказу. Ученый мир, состоящий из нескольких немцев, повторяет сказанное в другом месте. В одном Дерпте еще светится огонек. Мне так все это надоело и опротивело, что я только высматриваю время, как бы дать стречка[1872]1872
  Дать стречка – то же, что дать стрекача, убежать.


[Закрыть] отсюда и запереться в моем Карлове. Скучно, тошно и тяжело.

Податель сего письма – мой племянник, славный малый и кое-чему учился. Это первый Булгарин православной веры. Прошу Н. И. Ушакова, нельзя ли оставить его в Варшаве. Попроси и ты, ради старой дружбы. Племянник мой – прекрасный штабный офицер. Посылаю чрез него 3[-й] том «Воспоминаний»[1873]1873
  См.: Воспоминания Фаддея Булгарина: отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. СПб., 1847. Ч. 3.


[Закрыть]. Они здесь понравились, и даже враги должны были сказать об них доброе слово[1874]1874
  В развернувшейся полемике вокруг «Воспоминаний» «Москвитянин» отмечал, что мемуары Булгарина – «книга занимательная и хорошо написанная», и отдавал ей предпочтение «пред всеми французскими произведениями, наводняющими нашу литературу» ([Рец. на: Воспоминания Фаддея Булгарина. СПб., 1846. 2 части] // Москвитянин. 1846. Ч. III. № 5. С. 191); вскоре появилась и содержащая снисходительную похвалу рецензия В. Г. Белинского (Современник. 1847. № 2. Отд. III. С. 141–143).


[Закрыть]. Главное, что тут всё правда. Всему есть живые свидетели в Петербурге. Эти «Воспоминания» составляют мое утешение.

Боюсь утомить тебя моим письмом и кончу, повторяя чувства любви и преданности к тебе, с которыми слягу в могилу.

Верный друг Ф. Булгарин.

12 января 1847

СПб.

Варшава, 28 января (9 февраля) 1847 г.

Мне весьма приятно, лучший друг мой Фаддей Венедиктович, что угодил тебе вином, а еще приятнее то, что я первый положил основание в погребу твоем карловском нектаром гостеприимных предков, попивавших себе его, приговаривая: «Non est vinum nisi hungaricum!»[1875]1875
  «Нет вина, кроме венгерского!» (лат.).


[Закрыть]

Посылая вино, я, право, не думал о заплате за него; но если ты непременно хочешь расплатиться, то пришли мне из Петербурга Полтавской губернии в г. Пирятин столько бутылок красного портвейна, не дороже 60 копеек за бутылку, сколько вышло их из присланного мною бочонка; за транспорт же извозчику, по накладной, уплатит в Пирятине приказчик моей деревни Щербаковки, состоящей в 5 верстах от Пирятина.

Как ни хвастает настоящее поколение новыми своими идеями, но в старину, а особенно в Польше, и жили, и учились лучше нынешнего. Ты говоришь, что у вас круг ученых ограничивается несколькими немцами; здесь же, исключая двух-трех, никто даже не читает ничего, кроме газетных новостей и провозимых тайно односторонних пошлых брошюрок, издаваемых на польском языке tułaczami świata[1876]1876
  мировыми скитальцами (польск.).


[Закрыть]. И эти-то политические пародии, при которых бывают и картинки мод, изображающие бородатых франтов, дают работу полиции.

Несколько лет тому назад я написал рассказанное мне одним из ученых здешних моих приятелей о Лелевеле, а потом написал и śpiewkę[1877]1877
  песенку (польск.).


[Закрыть], кои при сем прилагаю.

Если тебе, как говоришь, все надоело, то как же допекло меня, обреченного на вечные разыскания жалких и безумных попыток. Ты сбираешься в свое Карлово, а я только и думаю о моей роскошной, беззаботной Малороссии. Неужели мы, и удалившись от света, не увидимся? Мысль грустная. Племянник твой, однако же, говорит, что ты бодр, весел, следовательно, и подвижен; поэтому – надеюсь обнять тебя под чистым украинским небом в козачьей хате старого друга твоего.

Владимира я непременно отпущу за границу; пусть посмотрит на настоящих немцев; пусть послушает ораторов Берлинского университета, почитающих себя если не богами, то вдохновенными божествами.

Насчет службы моего Владимира я еще ничего не придумал; увидевшись с ним, – посоветуемся, и от него будет зависеть путь, по которому он пойдет с честию. Праздных, без мест, без видов на доступное у нас дворянину значение молодых людей я не люблю. Одна только старость имеет право на успокоение по трудах многолетних.

Правда, что большая часть наших русских журналов, или журналистов, охриплым криком своим подобны гусям, или лучше еще «indykom»[1878]1878
  «индюкам» (польск.).


[Закрыть]. Последние всегда повторяют то, что произносится громче обыкновенного разговора. Мне рассказывали анекдот, что один генерал принужден был оставить службу именно чрез indyków. Дело было так: Однажды он производил смотр войскам; недалеко линии фронта мальчишка пас indyki. Генерал, подъезжая к роте или к баталиону, обыкновенно здоровался с солдатами и получал в ответ громогласное: «Здравия желаем, ваше превосходительство!» Indyki кричали в свою очередь, что произвело смех. Генерал сердился; велел гнать indyków прочь; но ничтожное обстоятельство это сделало его действительно смешным до того, что он вышел в отставку.

На днях мне удалось прослушать «Петербургский сборник», изданный Н. Некрасовым[1879]1879
  Петербургский сборник, изданный Н. Некрасовым. СПб., 1846. В СП сборник, в котором были помещены произведения Ф. М. Достоевского, И. С. Тургенева, А. И. Герцена, В. Ф. Одоевского и др. писателей, был подвергнут резкой критике в большой рецензии Я. Я. Я. (псевдоним Л. В. Брандта) 30 и 31 января (№ 25, 26) 1846 г., а также в фельетонах Булгарина «Журнальная всякая всячина» 26 января и 1 февраля (№ 22, 27).


[Закрыть]. У меня болели глаза, а потому вечера проводил я дома. Рано ложиться спать не могу. Деловые бумаги утром как-то легче исполняются. Итак, когда мне читали статью в «Сборнике» о литературе г. Белинского[1880]1880
  Речь идет о статье В. Г. Белинского «Мысли и заметки о русской литературе».


[Закрыть], я надиктовал замечания мои на нее, кои при сем также посылаю тебе для прочтения.

Благодарю тебя покорнейше за присылку 3-й части твоих «Воспоминаний». Первые части их[1881]1881
  См.: Воспоминания Фаддея Булгарина: отрывки из виденного, слышанного и испытанного в жизни. СПб., 1846. Ч. 1–2.


[Закрыть] меня занимали самым приятнейшим образом. Твоя прабабка, житье родителей твоих, гаснувшая воячка[1882]1882
  Имеется в виду изображенное в булгаринских мемуарах окончание польского восстания под предводительством Т. Костюшко и военные действия по его подавлению в 1794 г.


[Закрыть], положение людей в польских губерниях после раздела Польши, Ферзен, твоя корпусная эпоха – все это живо, картинно. Здесь оно во сто раз интереснее, нежели в Петербурге. Но пора перестать и пожелать тебе здоровья и охоты продолжать воспоминания.