Читать книгу "«Благо разрешился письмом…» Переписка Ф. В. Булгарина"

Письмо И. Ф. Мойеру

Иван Филиппович Мойер (1786–1858) – хирург, ординарный профессор Дерптского университета (1815–1836), ректор в 1834/1835 академическом году. С 1817 г. был женат на племяннице В. А. Жуковского М. А. Протасовой.

Милостивый государь!

Зная вашу доброту и к тому же получив вчера доказательство вашей деликатности, я осмеливаюсь сообщить вам о происшествии, которое является пагубным знаком и заставляет меня опасаться за жизнь моей больной супруги, которую негодяи решили сделать жертвой своей глупой мести[1606]1606
  Булгарин писал Мойеру, поскольку тот в это время был проректором университета.


[Закрыть]. Этой ночью, между полуночью и часом утра, экипаж, набитый студентами, остановился возле Карлова. Лошади испугались моих сторожей, внезапно появившихся собак, и любезные ночные пассажиры с проклятиями повернули оглобли и возвратились в город, не причинив особого вреда сторожам. Конечно, подобное происшествие не может дать место судебному преследованию, однако оно является свидетельством враждебных намерений против безопасности моей семьи[1607]1607
  У Булгарина не раз были столкновения с дерптскими студентами, см.: Посмертные записки Николая Ивановича Пирогова // Русская старина. 1885. № 2. С. 302; Чумиков А. А. Летопись забав и шалостей дерптских студентов // Русская старина. 1890. № 2. С. 359; Арнольд Ю. Воспоминания. М., 1892. Вып. 1. С. 151–153. Поводом к очередному конфликту послужил разговор Булгарина у знакомого (где среди гостей оказался и студент), в котором о студентах отозвались как о «жуликах и фальшивомонетчиках». В ночь с 12 на 13 октября 1832 г. студенты большой группой отправились к дому Булгарина, чтобы расправиться с ним, но он извинился, и конфликт вроде бы был исчерпан. Однако в следующую ночь камнем было разбито стекло в окне булгаринского дома. Подробнее см.: Шор Т. Указ. соч. С. 355–358.


[Закрыть]. Я не потерплю формальной угрозы, как какой-то трус, и я принял твердое решение отразить любой удар с оружием в руках. Будь что будет. Однако я считаю своим долгом написать в деталях Его Величеству обо всем, что происходит здесь до и после злополучного водворения в этом городе, просить защитить действенными мерами безопасность горожан, жизнь их жен и их имущество от распущенности необузданной молодежи[1608]1608
  14 октября состоялось заседание университетского суда, на котором было зачитано это письмо Булгарина. Кроме того, Мойер послал письмо дерптскому полицмейстеру с объяснением по поводу разбитого окна. Он просил полицию усилить охрану со стороны города около границы Карлова. Из дальнейшего разбирательства выяснилось, что у дома Булгарина были студенты-медики Й. Экардт, К. Флейшер и юрист И. Леонтьев, которые приехали туда из питейного заведения. По постановлению университетского суда они подверглись штрафу. Подробнее см.: Шор Т. Указ. соч. С. 359.


[Закрыть].

Примите, милостивый государь, уверение в совершеннейшем моем почтении и глубоком уважении от вашего смиренного и покорного слуги Фаддея Булгарина.

14 октября 1832. Карлово.

Донесение Нарвской городовой полиции

В нарвскую городовую полицию

Отставного коллежского асессора

Фаддея Венедиктова Булгарина

Донесение

Проезжая из Дерпта в С.-Петербург, в расстоянии около 200 шагов от Нарвского предместья, жена моя[1609]1609
  Имеется в виду Е. И. Булгарина.


[Закрыть] увидела, что чужой человек сидит за нашим экипажем и работает, чтоб отвязать пак. Это было между 7 и 8 часами вечера, в сумерки. Жена моя закричала: «Вор», – но человек не слез, а когда я приказал остановиться и соскочил с линейки, то вор соскочил вместе со мною. Это случилось в конце фурштата[1610]1610
  Фурштат (форштадт) здесь: пригород, предместье (от нем. Vorstadt).


[Закрыть]. Я схватил вора за грудь. Он был в белом нагольном тулупе и в черной барашковой шапочке, наподобие фески. Вор, отрываясь от меня и таща меня за собою, посклизнулся и упал в ров. Я не пускал его, крича караул, но хотя в доме противолежащем было множество народу и на крик мой человек 20 показалось в открытых окнах, но никто не двинулся с места. Вор также звал на помощь какого-то Александра. Явился человек в сибирке, бледный и худощавый, без бороды. Вор, пользуясь моею усталостью, вырвался из рук моих и бросился на меня как бешеный, сперва ухватил меня за лицо и расцарапал, потом, не дав опомниться, нанес чем-то крепким, – вероятно, камнем, удар в голову, от которого я почти замертво упал на землю. Ко мне прибежал на помощь находящийся при мне частным секретарем дворянин Игнатьев, но получил от вора такой удар в грудь, что едва перевел дух. В это время почтовые лошади, испугавшись крика, убежали с экипажем, и я остался среди большой дороги, почти без чувств, в руках двух разбойников, которые продолжали бить меня в голову, вероятно имея желание умертвить. По счастью, на мне была шапка, туго набитая ватой, а сверх того я, по инстинкту, видя смерть пред глазами, накрыл голову сюртуком на вате, а потому череп не пробит разбойниками. Между тем возвратился мой экипаж, и жена моя привезла на помощь двух солдат, неизвестно какой команды, которые вместо того, чтобы помогать мне, посмотрели в лицо вору и приняли его сторону. Вор еще более ободрился и сказал мне, как я смел назвать его мошенником, когда он хозяин дома. Но фамилии своей не сказывал. Женщина, стоявшая на улице в нагольном тулупе, шепнула мне, что пойманный мною вор называется Сельский. Он спокойно пошел в дом, отворил окно и смотрел на нас, произнося ругательства. Я подошел к нему под окно, чтобы всмотреться в него, а народ сказал мне, что это точно Сельский. Он был полупьян и с удивительною дерзостью ругался и призывал охотников убивать немцев, почитая меня немцем, потому что я говорил по-немецки с женою.

Надо быть лишенным ума, чтобы остановиться на большой дороге и броситься на человека, обвиняя его в воровстве. Следовательно, невозможно даже предполагать, что я напрасно обвинял Сельского, когда 6 особ, бывших в экипаже, видели, как он сидел за экипажем. Говорят здесь, что одна дочь Сельского в замужестве за священником, а другая за богатым купцом, и хотя он известен как человек дурной нравственности, но что он выпутается, хотя уличен в намерении отрезать пак и в разбое на большой дороге. Надеясь на правосудие Нарвской полиции, я долгом поставляю известиться о сделанном Сельским преступлении и по приезде в Петербург доведу о случившемся до сведения господ шефа жандармов, министра внутренних дел, военного генерал-губернатора и гражданского губернатора, чтоб удалением Сельского из города и примерным наказанием его за увечье дворянина и покушение к воровству избавить других проезжих от угрожающей им опасности.

В городе Нарве, 18 сентября 1837 года.

Подписал коллежский ассесор Фаддей Булгарин

Примечание. Женщина, сказавшая мне, что пойманный мною вор есть Сельский, называется Авдотья. Я и вышеупомянутый дворянин Игнатьев видели Сельского в окне его собственного дома и узнали его. Все показанное готов я утвердить присягою. Авдотью мы нашли потом в доме Сельского. Кроме причиненного мне Сельским увечья, от которого стражду и совершенно болен, Сельский разорвал на мне и на дворянине Игнатьеве шинели и сюртуки.

Письма Л. А. Перовскому

Граф (с 1849 г.) Лев Алексеевич Перовский (1792–1856) – генерал-адъютант (1829), сенатор (1831), генерал-лейтенант (1833), оренбургский военный губернатор (1833–1842), генерал от кавалерии (1843), оренбургский и самарский генерал-губернатор (1851–1857), министр внутренних дел (1841–1852), министр уделов (1852–1856).

Не только я, но и все, знающие меня, душевно убеждены, что муж столь высокого просвещения и справедливости, как Ваше Высокопревосходительство, приказывая понудить меня к удовлетворению Лисенкова, не имели в виду запретить выезд из города литератору и назначить ему место, где он должен сочинять, и срок работы воображения. Изобретение сей тяжкой для меня кары принадлежит генерал-адъютанту Кокошкину, ибо ни в одном из европейских законодательств, равномерно и в русском законодательстве не существует закона, запрещающего выезд из города литератору для понуждения его писать, и напротив, везде литераторы ищут вдохновения и освежают свое воображение в поездках и сельском уединении. Выезд запрещается по денежным делам и уголовным преступлениям, а я ни гроша не должен Лисенкову, как свидетельствует его расписка, данная уже после контракта, по которому я не удовлетворил его единственно по несчастным обстоятельствам. Чего может требовать от меня Лисенков, когда он взыскал с меня двойную неустойку, и для вознаграждения себя за проволочку продает три части моих сочинений по той цене, какая назначена за четыре части, и могу ли я кончить для него статью больной, разлученный с семейством, заключенный противу воли в городе. Я только и жду, что генерал-адъютант Кокошкин заключит меня в тюрьму, на том основании, на каком он заключил меня в городских стенах!

Больной, призываемый в деревню болезнью жены и разными делами, я близок к совершенному отчаянию, которое самую жизнь делает мне несносною!

Господин министр просвещения в последнем отчете своем назвал нашу литературу сиротствующей[1611]1611
  В «Общем отчете, представленном его императорскому величеству по Министерству народного просвещения за 1841 г.» (СПб., 1842) говорилось: «Таланты литературные рождаются самовольно; но попечение правительства может в иных случаях содействовать развитию рождающегося дарования. Появление отличных писателей на осиротелом поприще изящной словесности русской, сопряженное с очищением вкуса и с совершенствованием языка, было бы, без сомнения, одним из приятнейших событий в области современного просвещения <…>» (с. 108).


[Закрыть]. Иностранные литераторы и путешественники, здесь находящиеся, едва верят, чтоб полиция назначила литератору срок к окончанию сочинения и, не основываясь ни на одном законе, стесняла личную свободу, запрещая выезд из города, особенно когда литератор представляет свидетельство о болезни, от которой жизнь его находится в опасности, и доказывает, что он уже кончил большую часть труда, за который его столь жестоко преследуют! Великий Тацит сказал великую истину: «Sic ingenia studiaque oppresseris facilius quam revocaveris»[1612]1612
  «Так умы и ученые занятия легче подавить, чем вернуть к жизни» (лат.). Булгарин цитирует сочинение Публия Корнелия Тацита «О жизни и характере Юлия Агри́колы» (Agricola: 3, 1). Подробнее см. примеч. 57 к письмам Булгарина А. В. Никитенко.


[Закрыть]. Я делаю, что могу, по силам и по времени, и никогда бы не довел себя до просрочки, если б не был принужден сочинять трижды одну повесть! Эта работа почти превышает силы человека!

От правосудия и человеколюбия Вашего Высокопревосходительства смело надеюсь защиты и покровительства! Благоволите предписать господину генерал-адъютанту Кокошкину выпустить меня без замедления из столицы в Дерпт, к моему семейству. От этого зависит не только удовлетворение Лисенкова, столь сильно покровительствуемого генерал-адъютантом Кокошкиным, но спокойствие моего семейства и самая жизнь моя[1613]1613
  Булгарин отдал И. Т. Лисенкову рукопись, сдачу которой сильно затянул, только в августе и лишь после этого смог уехать в Карлово.


[Закрыть].

[Май или июнь 1842]

Ваше Высокопревосходительство, милостивый государь, Лев Алексеевич!

Веря в Ваше правосудие, бескорыстный патриотизм и любовь к общему благу, как в существование Бога, я с полным упованием на облегчение моей судьбы прибегаю к Вашему Высокопревосходительству и всепокорнейше прошу выслушать меня.

Продав мое родовое имение в западных губерниях, за восемнадцать лет пред сим, я купил недвижимое имение Карлово, возле самого ученого Дерпта, представляющего мне множество вспомогательных средств к моим занятиям. Это было первое покушение[1614]1614
  В Лифляндии есть жалованные имения графа Шереметева, Чоглоковых и графов Бобринских, но купленных русскими дворянами не бывало и нет. Я был первый и, вероятно, последний.


[Закрыть] со стороны человека, не принадлежащего к касте инкасов[1615]1615
  То есть инков.


[Закрыть] или браминов[1616]1616
  То есть брахманов.


[Закрыть], т. е. лифляндского дворянства, к водворению в заповедной стране. Изгнать меня оттуда, посредством выкупа имения, по праву Näherecht[1617]1617
  С. С. Уваров в записке «Взгляд на нынешнее положение дел в Остзейских губерниях» (1841) так определял это право: «Русский дворянин, кто бы он ни был, в Прибалтийских областях лишен прав своего звания и если купил там вотчину, то не допускается на выборы. Впрочем, и вотчину он может усвоить тогда лишь, когда это угодно местному дворянству: ибо в течение года и шести недель, считая от покупки, каждый туземный дворянин властен взять на себя сие самое имение, заплатив русскому сумму, означенную в купчей. Это называется правом близости (Näherecht)» (цит. по: Величие и язвы Российской империи. М., 2012. С. 139).


[Закрыть], было инкасам или браминам невыгодно, потому что я за имение заплатил дорого, а гордые наследники имущества баронов Левенвольдов и других правителей России не выдадут лишнего гроша даже на пищу своему тщеславию! Проводя только часть лета в моем скромном уголке, я беседую более с природою и моими книгами, чем с людьми, хотя по врожденному чувству люблю немцев, т. е. честных и умных, и всеми мерами старался и стараюсь угождать туземцам, которые даже в излияниях дружбы сознавались мне, что они, желая мне всякого добра, рады были бы выжить меня из Лифляндии единственно для примера другим, чтоб отбить охоту у русских дворян приобретать владения в той стране. Испытал я самые бессмысленные гонения! Например: повара моего брали под стражу на рынке и отнимали у него купленную им провизию, ссылаясь на постановления гермейстерских времен[1618]1618
  Гермейстер здесь: глава соединенных Тевтонского ордена и Ордена меченосцев в Ливонии.


[Закрыть], т. е. XIV века, когда в стране была междоусобная война между Land und Städte, т. е. городами и мызами, и когда города, будучи в вечной осаде, запрещали вывозить за городские стены съестные припасы. Эти обветшалые постановления город вздумал возобновить в отношении ко мне одному: после того город затеял со мною тяжбу и, основываясь на какой-то старинной карте, сделанной городским землемером, без ревизии и подписи земских депутатов, пренебрегая пятидесятилетнюю давность, требует, чтоб мое Карлово поступило в город, т. е. в городскую юрисдикцию. Город отказывал мне даже в позволении покупать песок (грант[1619]1619
  Грант – крупный, чистый песок; то же самое, что гравий.


[Закрыть]) для построек, продавая его из своих песчаных россыпей всем и каждому, а земская полиция при всяком квартировании войск, вопреки местным и русским законам, ставит всегда в мой господский двор или целую роту, или целый эскадрон, выгоняя, так сказать, меня из дома, и назначая в другие, в двадцать раз обширнейшие имения или по нескольку только человек, или вовсе освободив их от постоя. Все переносил я терпеливо и однажды только возвысил голос, а именно в 1837 г., когда на официальном обеде у попечителя генерал-лейтенанта Крафстрема бесчиновный лифляндский дворянин Штакельберг (Abbiasche, т. е. владеющий имением Аббии), говоря о привилегиях Лифляндии (которые тогда еще не были утверждены государем императором), сказал публично, что «русское дворянство есть не что иное, как сословие освобожденных рабов, на которых еще не зажили язвы от кнута и палок, а потому и не может равняться с вольным лифляндским дворянством!» На это я отвечал преспокойно, что если и лифляндское дворянство пересмотрит рачительно свои метрические книги (Matrukel), то найдет там портных и сапожников[1620]1620
  Богатых людей из мещан и купцов принимают в заповедную касту дворян, особенно если они приобрели первый офицерский статский чин. Замечательно, что ныне в трех остзейских провинциях только 12 старинных рыцарских фамилий. Прочее дворянство из шведских чиновников, и большая часть, три четверти, из русских мелких чиновников с деньгами, немецкого происхождения. Нынешние аристократы Каульбарсы, Арнсговены, Гроты, Мензенкампф и т. п. дети и внуки купцов.


[Закрыть] (Schuster und Schneider), и что если припоминать времена варварства, то окажется, что и лифляндские послы должны были кланяться не лицу Ивана Васильевича Грозного, что подтверждают лифляндские историки[1621]1621
  Иван Васильевич Грозный принял лифляндское посольство, обернувшись к нему тылом, и послы должны были кланяться. Неоспоримый исторический факт. Это было наказание за оскорбление русских послов.


[Закрыть]. С этих пор лифляндцы объявили меня Russisch gesinnt, т. е. проникнутого русским духом, что почитается там хуже чумы и проказы, и хотя вовсе не вмешивался и не вмешиваюсь ни в какие общественные дела Лифляндии, будучи лишен там, как все русские дворяне, всех земских прав, и душевно желаю блага этому краю, но лифляндцы стараются всеми силами сделать мне неприятным пребывание между ними, единственно следуя своей системе, основанной на ненависти к русским людям.

Зная, что я приезжаю в мае месяце с семейством в Карлово, дерптский орднунгс-герихт[1622]1622
  Орднунгсгерихт (полицейский расправный суд) – исполнительный полицейский орган при губернских правлениях в остзейских губерниях.


[Закрыть] поставил в дом мой 40 человек казаков и семейного ротмистра, с шестью человеками прислуги, и до 50 лошадей! Это уже не постой, а военная экзекуция или военный пост! Между тем в версте от меня, на мызе Ропко, принадлежащей господину Брашу, нет ни одного человека на постое, хотя имение г. Браша в двадцать раз более моего! Секретарь орднунгс-герихта, Страус, сам привел команду на мою мызу и с насмешкою рекомендовал управляющему «гостей-земляков, которым я должен быть рад!» Можно ли подобные насилия и несправедливости терпеть в благоустроенном государстве, и где видано, чтоб в мирное время занять мызу военным образом? Дворовый скот мой должен погибнуть, потому что у меня берут последнюю солому на подстилку казачьим лошадям! Не говорю о других издержках. И за что же такое гонение на мызу Карлово? Мужики мои никогда не были ослушными, а в числе семи мыз Дерптского округа, сохранивших по сию пору крестьянские запасные хлебные магазины и не требовавших никакого пособия от казны, находятся две мои мызы: Карлово и Саракус. Подати всегда верно и в срок уплачиваются, и я могу смело сказать, что благоустройство и попечение о крестьянах в моем имении примерные, в чем сознаются, хотя неохотно, сами лифляндцы. Я упрочил благосостояние моих крестьян, уступив им безвозмездно половину рабочих дней, обязанность ставить подводы на 200 верст и всю подать натурою, и это водворило между ними довольство. Сверх того, я помогаю им, в случае падежа скота или неурожая, строю на свой счет дома и пользую в случае болезней. Такие поступки вредны, по мнению моих соседей, для края и подают дурной пример, – и вот они решились наконец разорить мое гнездо и даже не допустить меня в него, отдав его казакам!

В моих летах и при моих недугах я не имею другого наслаждения в жизни и средств к поддержанию здоровья, как пребывание в течение нескольких месяцев в деревне; но теперь не могу исполнить этого желания, потому что мыза моя превращена в казарму. Всепокорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство оказать мне милость и правосудие приказанием очистить мызу Карлово от противузаконного постоя, и подвергнуть дерптский орднунгс-герихт ответственности за самоуправство и за освобождение соседней мызы Ропко от всякого постоя, взвалив всю тяжесть на меня, в чем видно явное намерение притеснить меня.

С истинным и глубоким высокопочитанием и беспредельною преданностию честь имею быть Вашего Высокопревосходительства, милостивый государь,

Вашим всепокорнейшим слугою

надворный советник, издатель газеты «Северная пчела» Фаддей Булгарин.

27 апреля 1846 года.

С.-Петербург.

Жительство имею: на Невском проспекте, за Аничковым мостом, в доме Меняева, № 93.

Письмо С. А. Кокошкину

Сергей Александрович Кокошкин (1796–1861) – генерал-майор (1830), петербургский обер-полицмейстер (1830–1847), генерал-адъютант (1840), генерал-лейтенант (1843), малороссийский генерал-губернатор (1847–1856), сенатор (1856), генерал от инфантерии (1856). Булгарин ненавидел Кокошкина, который в конце мая 1846 г. посадил под арест А. Н. Греча, временно выполнявшего обязанности редактора «Северной пчелы». 5 июня 1846 г. Булгарин с негодованием писал об этом главному начальнику III отделения А. Ф. Орлову: «…Сергей Александрович Кокошкин, почитая оскорбленным свое авторское самолюбие, – посадил соредактора “Северной пчелы” Алексея Николаевича Греча под арест – в полиции, без суда и следствия, собственной властью и волею!

Сиятельный граф! Виданное и слыханное ли дело, чтоб журналы и журналистов и вообще литературу подчинить власти городской полиции <…>. Злоба С. А. Кокошкина противу “Северной пчелы”, а паче противу меня, пишущего субботние фельетоны, происходит от того, что в “Пчеле” помещаю городские мелочные известия, указания на отличные произведения городской промышленности и т. п., что, по мнению С. А. Кокошкина, вредит объявлениям “Полицейской газеты”, и он всеми мерами старается воспретить “Пчеле” печатать мелочные городские известия – утверждая, будто это объявления, которых мы не имеем права печатать» (цит. по: Видок Фиглярин. С. 519; см. также письмо Р. М. Зотову на с. 206–207 настоящего издания).

Милостивый государь Сергей Александрович!

Любя и уважая Вас искренно и бескорыстно, я крайне сокрушаюсь, что по роду моих занятий, исполняя обязанность наблюдателя за движением современной литературы, я вовсе неумышленно подвергаюсь гневу Вашего Превосходительства, указывая, хотя весьма редко, на несообразности в суждениях редактора «Ведомостей С. Петербургской полиции» г. Межевича и жалуясь на лишение меня и Н. И. Греча собственности и журнал наш занимательности перепечатыванием статей, которые стоят нам или трудов, или денег. Замечания мои вовсе не касаются официальной части «Ведомостей», но относятся единственно до литературной части, за которую отвечает редактор. В целом мире нет литературного суда без апелляции, и ни в одной литературе не может быть человека, который бы имел право судить и рядить о достоинствах книг, журналов и заслугах литераторов без всякого возражения. Это была бы монополия, убийственная для успехов просвещения и крайне оскорбительная не только для всех литераторов, но и для всего мыслящего человечества, и если б Высшей власти благоугодно было дать подобное право человеку, то, верно, для этого не был бы избран г. Межевич, не имеющий никаких заслуг в литературе и действующий всегда по страстям своим или по личным выгодам, занимаясь сверх редакции полицейской газеты книжными спекуляциями[1623]1623
  То есть подготовкой и изданием приносящих доход компиляций и переводов.


[Закрыть], и не пользующийся ни доверенностью, ни уважением русских писателей. Ваше Превосходительство, как первый блюститель законов, вероятно, не захотите стеснять писателей в скромном и благонамеренном исполнении их прав, данных всем нам Высочайшею Волею нашего Правосудного Монарха; и в ценсурном уставе (Свод законов, том 14, Устав благочиния) в главе I, отд. I, статье 12 напечатано: «Всякие суждения о предметах, относящихся к наукам, словесности и искусствам, как то: о вновь выходящих книгах (не исключая из того и издаваемых от казенных мест сочинений и статей, когда оные собственно касаются наук, словесности и художеств), о представлениях на публичных театрах и о других зрелищах, о новых общественных зданиях, об улучшениях по части народного просвещения, фабрик и т. п. дозволяются ценсурою, если только сии суждения не противны общим ее правилам». – Закон здесь ясен, и «Ведомости С.-Петербургской полиции», введя литературу и критику, притом самую жестокую, бесспорно подвергаются суждению других журналов в деле наук, художеств и словесности. В бессмертном указе Петра Великого, находящемся на каждом зерцале[1624]1624
  Зерцало – трехгранная призма с орлом наверху и с тремя указами Петра I, стоявшая в присутственных местах в царской России.


[Закрыть] во всех присутственных местах, сказано: «На что же законы писать, коли их не исполнять»; а потому ни г. Межевич и никакой другой писатель, и никакое издание, частное или казенное, не могут и не должны в делах литературы быть вне закона и руководствоваться чьим бы то ни было произволом, пока не отменена вышеприведенная статья ценсурного устава.

Ваше Превосходительство сами всегда любили литературу и следили за ее успехами, следовательно признаете, что г. Межевич поступил не только неосторожно, но даже дерзко, напечатав в фельетоне № 22 «Ведом[остей] СПб. полиции», что «после смерти Полевого многие из литераторов, приобретших себе известность и даже славу, не только дельностью трудов своих, но и мастерским изложением, правильностью, чистотою языка, стали писать иначе, так, что узнать нельзя: читаешь и дивишься, как можно до такой степени разучиться писать». – Ужели надлежало оставить без возражения такую клевету и еще в официальном журнале? Молчание означало бы согласие, а ни один литератор не может с этим согласиться. Сказав скромно и вежливо в «Северной пчеле», что мнение г. Межевича несправедливо[1625]1625
  См.: Ф. Б. Журнальная всякая всячина // СП. 1847. № 48. 1 марта.


[Закрыть], я, из уважения и любви моей к Вашему Превосходительству, умолчал о другом весьма важном обстоятельстве в той же статье г. Межевича. В том же фельетоне № 22 «Вед[омостей] СПб. полиции» г. Межевич напечатал: «“Московским телеграфом” Полевой показал первый образец европейского журнала». – Между тем всем известно, что этот образцовый европейский журнал (по мнению г. Межевича) запрещен по Именному Его Императорского Величества повелению! Следовательно, по суждению г. Межевича, Государь Император запретил образцовый, т. е. лучший журнал, которого все другие журналы суть только копии, как сказано в той же статье! – Далее, г. Межевич в том же фельетоне говорит: «Исторические труды Полевого, начиная с первой его статьи о покорении Азова, напечатанной в “Телеграфе”, всегда высоко ценились публикою». А между тем всем известно, что Государь Император запретил «Московский телеграф» за две исторические статьи сочинения Полевого: 1) за статью о малороссийских казаках, в которой Полевой доказывал (и это во время польского бунта), что казаки суть поляки по происхождению и не имеют ничего общего с русскими; 2) за статью о представлении драмы Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла», в которой Полевой доказывал, что благословенный род Романовых избран на Царство не всем русским народом, посредством своих выборных, как говорит история, но только одной партией, интригой духовенства и его приверженцев[1626]1626
  «Московский телеграф» был запрещен 3 апреля 1834 г. по повелению Николая I. Поводом послужил резко отрицательный отзыв Полевого о драме Н. Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла» (Московский телеграф. 1834. № 3. С. 498–506). «Статьей о малороссийских казаках» Булгарин называет обширную рецензию Н. А. Полевого на книгу Д. Н. Бантыш-Каменского «История Малой России» (Московский телеграф. 1830. № 17. С. 74–97; № 18. С. 224–257). Указанные номера вышли соответственно в октябре и ноябре, до Польского восстания, которое началось 29 ноября 1830 г. (по старому стилю).


[Закрыть]! А по мнению г. Межевича все исторические труды Полевого, от первой статьи до последней, высоко ценились публикою! Если б кто-нибудь из нас стал хвалить то, за что писатель подвергнулся ответственности по Высочайшей воле, то был бы, по справедливости, наказан – а г. Межевич печатает это в официальной газете, да еще критиковать его возбраняется! Предоставляю это на суд правосудного сердца Вашего Превосходительства.

Жаловался я еще, в «Северной пчеле», что г. Межевич без всякой деликатности и зазрения совести перепечатывает наши труды[1627]1627
  См.: Заметки, выписки и корреспонденция Ф. Б. // СП. 1847. № 39, 45. 19, 26 февр.


[Закрыть], и на это я имел законное право, по смыслу ценсурного устава, главы VI, отд. I, статьи 269, означенного литерою 2. Следовательно, я подвергнулся гневу Вашего Превосходительства, не отступая ни на волос от закона и действуя законно не противу Вашего Превосходительства, чего мне и на ум никогда не приходило, но противу редактора «Вед[омостей] СПб. полиции», который, как я уже сказал, по страстям своим, по связям и по личным выгодам, унижает писателей[1628]1628
  Вот самый новый тому пример. В № 43 «Московского городского листка» приведен анекдот (без указания источников), якобы императрица Екатерина II, недовольная журналом Козицкого «Всякая всячина», сказала: «Мне сказал мой кучер, что всякой всячиной занимаются его ослы». – Г. Межевич, перепечатав этот вымышленный анекдот, исковеркал умышленно слова Государыни, выпустил слово «его», чтобы вышел намек на «Северную пчелу», и дал смысл речи, якобы всякою всячиною занимаются одни ослы, а не ослы Государыни[2131]2131
  Булгарин с 1843 г. вел в СП еженедельный фельетон «Журнальная всякая всячина».


[Закрыть]. Что б на это можно было отвечать!


[Закрыть] и журналы (как, например, «Эконом» и «Репертуар») и распространяет мнения, которые вредны не только словесности, но и общественному духу в политическом отношении, как то доказано мною выпискою о «Телеграфе» и о всех исторических трудах Полевого, от первой статьи до последней.

Не желая, чтоб в журналах замечали несообразности г. Межевича, Ваше Превосходительство поставляете его выше закона и выше всех, кто только когда-либо брался за перо. Сам министр народного просвещения[1629]1629
  В это время пост министра народного просвещения занимал С. С. Уваров.


[Закрыть] дозволяет критиковать свои сочинения, как дозволял и министр Шишков. – «Русская история» государственного историографа, Карамзина, сочинения генерала Михайловского-Данилевского и даже учебные курсы для военно-учебных заведений, печатаемые по Высочайшему повелению, труды Академии и ученых обществ подвергаются критике, а суждения г. Межевича будут неприкосновенны! – Любя и высоко уважая Ваше Превосходительство, не дерзаю делать никаких замечаний; но зная Ваше сердце и Ваш просвещенный ум, вполне уверен, что Ваше Превосходительство не можете признать такой монополии, предоставленной г. Межевичу, ни справедливою, ни полезною.

Я сохраняю множество статей, сообщенных мне противу фельетонов «Вед[омостей] СПб. полиции», которые я не печатал, избегая полемики, и заметил только то, что мне показалось вредным для литературы и обидным для всех писателей; но если Вашему Превосходительству и это кажется посягательством с моей стороны на благосостояние газеты, основанной Вами с истинною полезною целью, от которой уклоняется г. Межевич из своих личных выгод – то я замолчу навсегда, предоставляя суд общественному мнению и правосудию Вашего Превосходительства.

Прошу Ваше Превосходительство принять милостиво мое искреннее объяснение, как доказательство моей к Вам истинной преданности и высокого уважения, с коими имею честь быть и прочее

Фаддей Булгарин

10 марта 1847. СПб.[1630]1630
  В тот же день Булгарин отправил копию этого письма Л. В. Дубельту, сопроводив своим письмом с пояснениями. На нем карандашная надпись Дубельта: «Словесно объявлено С. А. Кокошкину, что граф Орлов находит письмо Булгарина основательным».


[Закрыть]