Читать книгу "Тихий дом"

13

В зеркале, внимательно себя оглядывая, сорокалетняя Лена видела уставшую и совершенно бесцветную женщину с большими глазами, с крупной грудью, красивыми стройными ногами и с тонкими щиколотками, но совсем не яркую и не ухоженную. Еще она видела, как отражается в большом зеркале часть ее небольшой, но очень уютной квартиры, оставленной родителями, когда они еще надеялись на то, что дочь сумеет свить здесь семейное гнездо.

Подружки, которые остались в том городе, где прошли ее студенческие и зрелые годы, шутили, что квартира будет хорошей частью ее приданого, давно грозились приехать на праздники и вывести молодую маму в свет. Но Лена об этом даже не хотела думать.

Как-то, когда Лизе было года три, они даже приехали на майские и с порога, оглядев квартиру, Лену и ее дочку, объявили, что подругу нужно срочно спасать, встряхивать, выводить в люди. «Куда пойдем?» – спросили они. Лена удивленно пожала плечами: «Откуда мне знать? Я приехала сюда с большим животом и дальше началась моя новая жизнь, в которой нет ничего, кроме памперсов, поликлиники и детского питания». Девочки схватились за голову: но дочке уже три! О маме Лена умолчала – что тут скажешь? Не нагружать же их своими проблемами, тем более что они приехали отдохнуть.

«Сейчас все узнаем!» – сказала она, подхватывая общее настроение, и позвонила Лильке. Та, хотя и была дамой замужней и матерью в квадрате, имела однако представление о том, что происходит в городе. Сначала решили выйти на ужин, а потом уже сходить в караоке, новое, только что открывшееся место, пользующееся популярностью. «Ей-то откуда знать?» – думала с удивлением Лена, но посидеть с дочерью попросила именно Лилю, позвонив Зинаиде Алексеевне заранее и исключив тем самым факт ее внезапного вечернего звонка. Лиля была предупреждена и проинструктирована: если что, Лена перезвонит маме с городского, а Лиля скажет, что Лена в душе. Ничего особенного Лена не боялась, просто не хотела лишних вопросов, потому что рассказать ей маме было нечего. Знала, что мать может счесть этот поступок легкомысленным или, наоборот, начать надеяться на возможные новые отношения с мужчиной. При одном упоминании об этом Лена приходила в ужас: за маминой депрессией, нездоровьем, врачами и нарушенным сном, она совершенно забыла о себе и сразу отмахнулась от шуток подружек, сказав первое, что пришло ей на ум: «Какие мужчины! Это же нужно белье покупать, гардероб обновлять, а у меня нет на это никакого желания!». Девчонки долго потом смеялись и спрашивали, звоня по праздникам, купила ли Лена себе новые трусы. Вот дурочки!..

Иногда Лена видела, как подмигивает ей прошлое, притягивает ее взгляд, удерживает ее воспоминаниями и отражениями, будто в зеркале. Они постепенно обретают форму и смысл, если она не отгонит их метлой, это мелькания той самой жизни, того прошлого, которое превратило Лену тогдашнюю в Лену сегодняшнюю.

После короткого, но ослепительного романа со странным, но очень интересным человеком, Виталик казался ей надежной глыбой, каменной стеной. Так, по крайней мере, было первое время, пока не обнаружилась одна небольшая, но немаловажная деталь в виде снятого и положенного в карман пиджака обручального кольца.

Целых три месяца до встречи с отцом ее дочери Лена была счастлива с интеллектуалом Олегом, все еще проживающим с мамой в свои полные тридцать пять лет. Он преподавал литературу и русский язык в колледже, студентки ходили за ним табуном, он имел интересное породистое лицо, намечающуюся лысину на затылке, нездоровую бледность и был по-байроновски печален и погружен в себя. Столкнулись они случайно, на дне рождения общих знакомых. Олег проявил к Лене небывалый интерес, бросился в атаку с самого начала и вел себя так, как от него не ожидалось: восхищался ее глазами, тонкой щиколоткой и аппетитной грудью.

Он писал стихи, но никому их не показывал. Лена была уверена, что они гениальные – даже по небольшим отрывкам она прониклась к автору большим уважением. Наверное, потому, что считала это невероятно сложным, почти невозможным для обычного человека. Все, кто был способен писать, лепить, сочинять и рисовать просто так, из ничего, без помощи со стороны, представлялись ей поцелованными Богом небожителями.

Ночами Олег читал книги, сидел на каких-то литературных форумах, был способен сорваться в один день и умчаться в другой город на концерт любимой группы или на модный спектакль. Делал он это легко, потому что его скромная зарплата предназначалась только ему – дом вела мама, и она же оплачивала счета и коммунальные платежи. Воспитывая сына в одиночку, она внушила ему, что он исключителен, и главную опасность видела в молодых и коварных искусительницах, только и мечтающих, чтобы прибрать к рукам их уютную квартиру в центре города.

Олег не то, чтобы верил, он просто не хотел ссориться с мамой, не чаявшей души в любимом сыне. Жилось ему комфортно и спокойно, никто не требовал от него подвигов, не гнал на высокооплачиваемую работу, не мешал его ночным бдениям. Мама, внешне сохраняя озабоченность неудавшейся семейной жизнью сына, на самом деле давно решила, что достойной особы ему не найти. Вечерами они обсуждали фильмы и книги, Олег немного делился своей преподавательской деятельностью, веселил маму тем, что нынешние длинноногие пигалицы, не знают разницы в словах «экскаватор» и «эскалатор», думают, что «букинист» – это тот, кто бронирует отель, а «циничный» легко проверяется словом «цены» и потому пишется через «е». Мама, педагог со стажем, дивилась такому невежеству и в душе ликовала: можно быть совершенно спокойной за сына, он не способен увлечься молодой и глупой студенткой, как бы они не вились пчелиным роем вокруг него, как бы не соблазняли его провокационными нарядами.

Лена, никогда не слышавшая дома разговоров о чем-то ином, кроме подробностей обыкновенной бытовой жизни, Олегом, конечно, увлеклась. Ее затянувшаяся зима сдвинулась с мертвой точки, и ярким светом вспыхнуло ослепительное весеннее солнце. Олег мог быть веселым и грустным одновременно, все время окружен интересными друзьями, которые постоянно тосковали по путешествиям, жаждали новых впечатлений и обсуждали вещи, о которых Лена не имела никакого понятия.

Ей пришлось подтянуться, прочесть несколько книг, посмотреть фестивальное кино и пропитаться вольным винным духом, но все-таки она отчетливо понимала: эта среда не ее. Все, такое заманчивое и высоко содержательное, было ей чуждо, как и то, что Олег не стыдился зависимого от мамы положения и, похоже, ничего в своей жизни менять не собирался.

Лена уехала из дома сразу после школы, и к моменту их знакомства уже более десяти лет жила самостоятельно, потому такой порядок вещей, разумеется, казался ей странным. Однако она успела съездить с друзьями Олега в Грузию, пожить неделю у моря и в горах, в палаточном лагере, послушать пение под гитару и ощутить себя в эпицентре чего-то нового, прежде не знакомого. Возвышенные и тоскующие интеллигенты могли пить хорошее вино, с аппетитом есть, а потом обходиться малым, живя в палатках целую неделю, и ломать голову над тем, как же дожить до следующей зарплаты. У Олега, впрочем, таких проблем не было. Мама, хотя и была на пенсии, подтягивала соседских детишек по русскому языку и получала пенсию, так что Олега всегда ждал вкусный ужин и деньги на такси.

Два месяца Лена чувствовала себя совершенно счастливой. Деньги не играли для нее большой роли тоже, на себя она всегда зарабатывала и не видела ничего предосудительного в том, чтобы иногда оплатить счет в кафе или купить билеты в театр для них обоих. Сумрачный лес посветлел, после ослепительной вспышки и восторга от новой компании наступил тихий и светлый первый месяц лета, и она вдруг успокоилась.

Скорее всего, сыграло роль знакомство с мамой Олега – случайное, конечно, никто не собирался ее официально представлять маме, просто она пришла домой немного не вовремя. От Лены не укрылся мамин взгляд – первый, неожиданный, схваченный врасплох, когда человек еще не успевает надеть маску вежливости на недовольное лицо. Потом, конечно, вежливо-натянуто пили чай, и Олег пошел ее провожать до такси.

Лене как-то сразу стало ясно: эти двое никогда не примут в свой теплый кружок никого другого. Третьего не будет. Семьи у Олега не будет очень долго, потому что семья у него уже есть: это он и его мама. И как это отличалось от того, как жили ее родители, как искренне хотели дочке счастья, ждали внуков, собирали компании друзей на такой простенькой кухоньке! Нет, квартиру Олега назвать роскошной было нельзя, но в ней жила история семьи, которой они очень гордились, хранилась старинная посуда, черно-белые фотографии в ажурных рамочках, заплывший воском подсвечник, картины в тонком рисунке плотного растрескивания. «В кракелюре», – объяснил Олег, и Лена запомнила новое слово. Мама и сын обменивались своими шутками, мама проводила рукой в почерневших серебряных кольцах по лысеющей голове сына, спрашивала о работе, он помогал ей встать со стула, подавал кофе и обещал не задерживаться, провожая Лену.

Все в квартире жило и стояло на своих местах благодаря стараниям матери, которая поддерживала особую атмосферу. Странно представить, как будет жить без нее взрослый сын. Ноутбук Олега в его комнате выглядел ненужным элементом современной жизни. Мама пошутила по поводу современной моды, рассказала, что однажды едва не зашила рванины на джинсах сына и удивлялась тому, как можно преподавать в таком непотребном виде.

У Лены они почти ничего не спросили ни о семье, ни о работе. Очевидно было, что ее жизнь им не интересна. Олег знал о новой избраннице совсем немного, но обстоятельно расспрашивать не спешил. Он больше говорил сам и образовывал ее. А через месяца три Лена поняла, что праздник не может длиться вечно, и это человек со своими друзьями случился в ее жизни как подарок, как небольшой эпизод, в котором можно было некоторое время пожить, но оставаться навсегда никак невозможно. Она точно знала, что хочет семью и детей – того, что Олег дать ей не в силах. Он много раз подчеркивал, что семья в традиционном смысле – это рудимент, пережиток прошлого. А дети? А что дети? Никто не знает, что может в конечном итоге из них вырасти, так зачем же отказывать себе во всем и посвящать им всю свою жизнь?

Заложенное семьей живет с нами вечно, и кровь, конечно, не водица. Модель семьи, которую Лена считала единственно возможной и правильной, отличалась от той, что мог дать ей Олег. Чтобы не прирасти еще больше и не отрывать потом с мясом, она ушла, просто перестала отвечать на звонки, и все закончилось разом, будто и ничего не было.

Конечно, крупный и неповоротливый, серьезный и основательный Виталик, возникший в ее жизни год спустя, был понятен ей больше. Никаких сомнений, кружащихся в воздухе, не было. Да, он очень отличался от Олега, но ведь разновидностей любви существует так много! И если в тесное пространство матери и сына внедриться было бы совершенно невозможно (Лена не видела себя в том доме никем, кроме домработницы, бережно вытирающей пыль с книжных полок и с осторожностью наливающей чай в старинные чашки), то, слава Богу, существуют еще и такие мужчины, как Виталик, надежные, сильные, пусть и лишенные пылкого воображения и загадочной бледности.

Никто не знал, что надежность и основательность окажутся блефом. Правда открылась не сразу, а тогда, когда Лена уже привыкла к его присутствию в своей жизни. И сейчас, заботясь о дочери и беспокоясь о матери, она, как когда-то мама Олега, носившая экзотическое имя Зема, не готова была впустить в свою жизнь кого-то еще. Мужчин в этом женском царстве пока не ждали, им не доверяли, им были не рады.

14

Все белые кошечки – девочки, а темные – мальчики. Нахохлившийся сердитый голубь, гордо ступающий по лужам – определенно старый ворчун, а пританцовывающая от счастья собака, бегущая навстречу в ожидании чего-нибудь вкусного – очень веселая и добрая «сёба». Так называла четвероногих, еще не умеющая правильно выговаривать слова малышка Лиза, так это слово задержалось в ее лексиконе на долгие годы… Вороны очень умны, они не просто смотрят вокруг, а подмечают и запоминают. Волк никогда не нападет первым, слоны уходят умирать в укромное место, лебеди хранят верность своему партнеру. Так видела этот мир Лиза. Маму она знакомила с ним ежедневно, не спеша открывала двери, делилась своими открытиями и радовалась, что мама не отмахивается, а уважительно слушает, признает ее первенство в этом вопросе.

Зоопарк был в их жизни лишь однажды и больше никогда не повторился. Лизе тогда исполнилось пять или шесть лет, и Лена повела дочку за руку посмотреть на приехавших в их город животных. Увидев, в каком пространстве живут львы, волки, лисы и обезьяны, девочка расплакалась. И что же, они никогда не выходят на прогулку? Никогда не смогут пробежаться по траве? Они не видели ничего в своей жизни, кроме клетки?

Напрасно Лена пыталась ей объяснить, что многие животные, возможно, попадают в зоопарки в младенчестве, оставшись без родителей, которых убили браконьеры. Кто-то доживает здесь свою старость, став ненужным в цирке, или восстанавливается после болезни, ведь слабому животному в естественной среде не выжить. Лена вспомнила все, что знала из книг и фильмов, но успокоить дочь не удалось. Несколько ночей подряд она просыпалась в слезах и звала маму: ей снились кошмары, в которых наступала высокая волна от тающей реки и поднималась все выше и выше. Звери в клетках дрожали от холода, поднимались на задние лапы, забирались на самые верхние перекладины клеток, но волна безжалостно накрывала их с головой, а выбраться у них не получалось. «Откройте клетки!» – кричала спящая девочка. «Дайте им выйти!» – и мама уже оказывалась рядом, будила ее и успокаивала. «Я с тобой, дорогая! Тебе это приснилось! Это сон, Лизочка, это сон…».

После зоопарка пришлось отказаться и от посещения цирка. Девочка все поняла, увидев, как перевозят животных из одного города в другой. Бесполезно было убеждать ее в том, что о животных там заботятся, их кормят и им нравится получать угощение от дрессировщиков. Знаешь, Лиза, а ведь они дольше живут с человеком, чем могли бы прожить в естественной среде! Нет, мама, они же не видят солнца, у них нет свободы, они не могут играть и веселиться!

Более или менее примирил девочку с цирковыми тот сюжет, что она увидела по телевизору. Некоторые из дрессировщиков берут, оказывается, малышей домой, кормят их из бутылочки, заботятся и воспитывают. Это девочка сочла хорошим знаком, но все-таки неубедительным: с родителями и на воле им было бы гораздо лучше!

Помимо традиционного внеклассного чтения и обязательной литературы Лиза читала много другого, если это, конечно, было связано с интересующей ее темой. Как и когда она услышала рассказ одного знаменитого клоуна о пощечине, мама не знала, но Лиза была счастлива и опечалена одновременно. После вечернего представления на арене цирка забыли выпустить из ящика участвующих в фокусе собачек. Наутро, когда о них вспомнили, старый и добрый клоун, любимец всей детворы, отвесил ответственному громкую и сильную пощечину. Оказывается, и там работают хорошие люди, мамочка! Дядя клоун – молодец!

Этот факт еще больше укрепил девочку в том, что цирки и зоопарки – это зло и насилие над животными. Больше никогда она не соглашалась пойти ни на одно представление ни с мамой, ни с классом. Учительница уже рассказала об этом Лене, пожаловалась, что девочка отрывается от коллектива, но Лизино решение, конечно, осталось прежним. Напрасно ее пытались убедить в том, что зоопарки и цирки нужны еще и в образовательных целях («Где бы еще мы могли увидеть медведя или слона?») – обычно тихая и молчаливая девочка ответила учительнице твердо и убедительно: «Мы бы прочитали о них в книгах и посмотрели передачи о животных!».

Честно признаться, окунувшись в эту тему поглубже, Лена и сама уже полностью согласилась с дочкой, так что была в этом споре с учительницей защитницей, а не обвинительницей… Как случилось, что сорокалетняя Лена ни разу не задумывалась об этом до того момента, когда ее маленькая дочь не обратила ее внимание? Почему произошло так, что ребенок оказался чувствительнее и мудрее многих взрослых? Лена не знала ответ на этот вопрос, но дочери была очень благодарна.

Так видела этот мир маленькая Лиза. А как видела его ее мама, она точно не знала, но чувствовала, что почти так же, чего, конечно, нельзя сказать о бабушке, которая вряд ли замечает, какое за окном время года. Иногда она напрашивалась на прогулку в парк вместе с дочкой и внучкой, но девочка знала: все будет испорчено, мама не поговорит с ней о птичьих кормушках, не навестит оправившуюся после болезни березку, не посидит на упавшем из-за урагана дереве. Бабушка будет вести беседу только о том, что интересно ей и ругать маму за всякие неважные мелочи, а мама будет отмалчиваться и подмигивать Лизе, будто бы играя, но это была не игра, и Лиза об этом прекрасно знала. Просто пропавший воскресный день и скучающий дома Персик. Абрикосик с котом не дружил, но все же девочку радовало, что они друг у друга есть и им не одиноко. Очень хотелось бы завести им пару, но об этом Лиза пока молчала, потому что знала: мама еще не готова.

Лена сидела на диване, обхватив колени руками. Мысленно она настраивалась на работу и радовалась тому, что за окном сквозила солнечными лучами любимая осень. На улице, несмотря на будний день, царило безмолвие. Не шуршали летящие по двору газеты, не слышны были снующие по делам люди, не кричали даже бесцельно бродящие по двору дошколята и их беспокойные мамы. Исчезли даже городские дворники в ярких телогрейках, с зычными прокуренными голосами. Сегодня, когда Лена провожала дочку в школу и пыталась на ходу в десятый раз еще одной попыткой проверить выученное с вечера стихотворение, никто не сметал в кучи лежащие на тротуаре желто-красные листья.

– Смотри! – крикнула вдруг Лиза, опять сорвавшись с третьего четверостишья.

– А листья похожи на золотые рыбки! Правда? Только рыбки бы двигались, шевелили хвостами, а эти просто лежат.

Лене, впервые заметив некоторое сходство, пришлось с дочерью согласиться и утихомирить ее пыл: давай все-таки повторим стихотворение. В глубине души она знала, что это совершенно бессмысленно. Если Лиза не захочет, она может встать и легко отказаться от ответа, перечеркнув всю вечернюю тягостную работу, весь их бесполезный труд. Такое бывало уже не раз, и девочка приносила двойки за выученный дома урок. Почему же ты не ответила, Лизочка? А я забыла. Мне показалось, что я ничего не вспомню.

Обычно, перекликиваясь и гремя ведрами, дворники будили их с раннего утра, а сегодня исчезли. Не было видно даже самого добродушного, прихрамывающего лысого усача, живущего в соседнем корпусе. Они часто перебрасывались короткими приветствиями, когда Лена несла тяжеленный портфель дочери в школу. Он не спеша открывал свою коморку, ведущую в подвал, доставал ведра и лопату и шел копошиться в клумбе, наводя нарушенный за день порядок. Ребятне и веселым ночным подросткам не было никакого дела до его кустиков и цветов, и он, тихо ворча, безропотно брался за дело. Однажды он не ответил Лене, и она удивилась, даже почти обиделась, но потом узнала, что добродушный хромой дворник слегка глуховат и стала дублировать «доброе утро» приветственным взмахом руки, чтоб уж наверняка. Это всегда срабатывало.

Деревья желтели и осыпались стремительно, и Лиза просила после школы пойти домой обходными путями и навестить любимое деревце, то, что они выхаживали в парке. Еще одно раненое существо нуждалось в их помощи. В последний раз они видели его пушистым, вздрагивающим золотистой шевелюрой, и оно чем-то напоминало саму Лизу с ее взлохмаченной после сна рыжеватой головкой. Лена пообещала, конечно, но с условием: взамен требовала хороших отметок, но сама верила в это слабо, знала, что все равно сдастся и сходит с дочкой в парк. Скорее всего, девочка надеется встретить забавное ежиное семейство, что попалось им навстречу в прошлый раз. Эта непродолжительная встреча вдохновила Лизу на новую тему для размышлений. С ней она носилась несколько дней, ее она отнесла в свой зоологический кружок и засыпала Григория Петровича вопросами.

Вспомнив о ежах, Лена, улыбнулась. Благодаря дочке она узнавала столько интересного, но обучение в школе становилось все более сложным, и Лена молилась на понимающую Викторию Владимировну и понимала, как сильно изменится их жизнь с переходом в пятый класс. Там у учителей уже не будет времени на каждого необычного ребенка.

Осень, жизнь животных, яркие листья, похожие на рыбок в аквариуме, были тем миром, в котором жила ее маленькая дочь. Все это кипело и варилось в ней, а она чувствовала себя совершенно счастливой среди прекрасных книг и энциклопедий, которыми обкладывалась, сидя на полу в своей комнате. Она водила глазами по страницам, наполнялась новыми словами, изучала, запоминала, делилась и отказывалась понимать, когда ее заставляли покидать уютное пространство, делать что-то такое, что было ей совершенно неинтересно. Тот, другой, школьный мир совсем не заслуживал ее внимания. Класс с его группками, друзьями-подружками, ссорящимися, приходящими к соглашениям, заключающими временное перемирие, влюбляющимися и ненавидящими – уютный такой школьный мирок – ее совершенно не трогал. В ней не было желания лидерствовать, дружить с лучшими, заводить девичьи секреты. Она даже не оглядывалась, когда мальчишки отчаянно дрались на переменах из-за пустяка, а девочки, переводя взгляд с одного драчуна на другого, выбирали себе героев. Ее группа поддержки была невероятно скудной и состояла из одного Платона, любителя дачной живности, и девочки Маши, с которой они вместе ходили в кружок к Григорию Петровичу, и эта малочисленность Лизу ничуть не печалила. Ее мир был значительно шире и увлекательней, чем школьное пространство, длиной в пять часов. И с этим было уже ничего не поделать.

Лена уже настолько примирилась с тем, что ей не нужно ходить в офис, что даже удивлялась тому, как же она могла так долго работать в коллективе, в окружении злобных фурий, завистниц и сплетниц. Сейчас эта жизнь в женском обществе ее бы очень тяготила. Она бросила все попытки отыскать себе новую работу, как только поняла, что не может положиться на маму. Зинаида Алексеевна не годилась на роль традиционной бабушки, пекущей пироги, делающей с внучкой домашнее задание и встречающей ее со школы. Ее жизнь со сновидениями и кошмарами лишала ее нормального существования, она даже в состоянии покоя и временного затишья жила с ощущением надвигающейся опасности и вела непрекращающуюся борьбу с окружающим миром. Если жизнь ее внучки была соткана из радостного ожидания грядущих открытий, то Зинаида Алексеевна ждала резкой перемены к худшему. Осознав это и приняв, насколько возможно, Лена бросила всякие попытки устроиться на нормальную работу с твердым графиком.

Сегодняшняя жизнь ее устраивала, ей удавалось совместить работу с заботой о маме и дочке. Однажды она вдруг осознала, что является теперь главой их женской семьи. Эта мысль показалась ей смелой и очень неожиданной. Так себя она никогда не идентифицировала. Вот папа был определенно главой семьи. Даже мягкость и тишина могут быть лучшим проявлением силы, хотя мама тогда бы с этим очень поспорила. Сейчас Лене это казалось таким же очевидным, как безоблачное небо в теплый осенний день, как золотой лист со всеми его прожилками, цепко держащийся за ветку и не желающий расставаться с деревом.

Больше всех, наверное, удивилась бы мама, если бы услышала от кого-то эту глупую мысль. Такая себе из Лены глава семьи – это точно! Дочка представлялась ей неумехой и неудачницей. Ей не удалось создать крепкую семью и построить карьеру, она продолжает жить в родительском доме и пополнила ряды несчастных матерей-одиночек. То, что дочка так носится с внучкой, тоже представлялось ей большой ошибкой. Долгие годы в ее памяти жила семилетняя дочка с ключом на шее, самостоятельно возвращающаяся домой со школы. Та самая, которая жила с отцом, пока Зинаида Алексеевна ездила на курсы. Она разогревала обед и готовила домашнее задание без чьей-либо помощи. «Дети должны быть самостоятельными!» – этим лозунгом размахивала Зинаида Алексеевна всякий раз, как, приходя в гости, видела эту возню с домашним заданием. Она осуждала молчаливое нахождение внучки в ее комнате, винила дочь в том, что девочка растет необщительной и не получает алиментов от горе-отца. И вдруг такая Ленка да глава семьи? Даже работа дочери не представлялась ей серьезной. Вот в ее время все было иначе: женщины приводили себя в порядок, соответственно одевались и шли утром на работу, а вечером, как положено, возвращались. Они жили в ожидании праздников, демонстраций, концертов, вместе отмечали дни рождения, а что дает эта удаленная работа, кроме небольших денег? Женщине так легко опуститься и поставить на себе крест, особенно такой неумехе, как ее Лена.

Зинаида Алексеевна, конечно, той самой общественной жизнью, которой сторонилась сейчас дочь, питалась. После ухода мужа она занимала удобную позицию у окна и наблюдала. Ей было очень интересно, кто и как живет, хотелось выглядеть достойно и быть лучше всех на фоне своих ровесниц. Лена, напротив, радовалась тому, что можно не тратить деньги, которых всегда хватало тютелька в тютельку до зарплаты, на офисные костюмы и дорогу. Дистанционная работа подарила ей два отличных спортивных костюма, мягких, теплых, которые она носила с одинаковым удовольствием и на прогулку с дочерью, и в супермаркет. Для выхода в кинотеатр и кафе Лена приобрела себе парочку трикотажных платьев, которые мама назвала длинной водолазкой, и с радостью носила их с кожаной курткой и с черным шерстяным пальто. Зинаида Алексеевна выбор дочери, конечно, не одобряла, как и безобразную, вошедшую в моду обувь на плоском ходу, которая лишает женщину элегантности и уродует походку.

До выхода в декрет в кабинете вместе с Леной сидели три женщины. Одна, сотрудница пенсионного возраста, особенно ценилась начальством и занимала отдельную выгодную позицию. Администрация менялась, приходили другие руководители, а она неизменным красным знаменем украшала их офис и уходить на пенсию не собиралась. «Только ногами вперед», – злословили сотрудники, не принимая ее категоричности и высокомерия. Это была сухая стройная женщина лет семидесяти, с короткими седыми волосами, которые она ежедневно умело укладывала. Ярко-красные губы и накрашенные глаза очень выделялись на ее хрупком кукольном личике, и, казалось, она с этим макияжем спит. Она была бухгалтером от Бога, никогда и ни в чем не ошибалась, вела подсчеты безупречно и даже освоила современные технологии. Эта женщина всегда знала, как и что сделать лучше, признавала свое мнение как единственно правильное и смотрела на всех молодых и зеленых, которых было множество, целый офис, с недоверием: много она их перевидала на своем веку!

Остальные сотрудницы, делившие с Леной кабинет, любили обсудить всех и вся, делились новостями из семейной жизни, без остановки щебетали, вместе ездили отдыхать и, очевидно, крепко дружили. Лене удавалось поддерживать со всеми ровные отношения, но скучать по коллегам она, конечно, не скучала. Не было меж ними никакой теплоты и душевности – просто делили один кабинет по воле случая и только. Лена понимала, конечно, как судачат на ее счет, но об этом почти не вспоминала, разве что звонила по праздникам или передавала поздравления через социальную сеть, значительно облегчающую жизнь всем, кто избегает прямого общения. Так что такая работа была для нее сейчас самой что ни на есть лучшей из всех возможных – Лена другого себе и не пожелала бы. Только бы все было хорошо с мамой!

Как-то Лилька спросила, не скучает ли она по жизни в коллективе, вспоминая, очевидно, то, как она сама всегда рвалась на любимую работу после декрета. Лена пожала плечами и ответила отрицательно.

– Странно… – задумалась подруга.

– Я вот прибегу утром в поликлинику, пройдусь по коридору, приоткрою двери соседних кабинетов, выпью с кем-нибудь наш плохой кофеек, устрою себе маленький перекур – и понимаю, что среди своих, что эта среда – моя.

– Нет, – твердо произнесла Лена, – это определенно не про меня… выходит, я одиночка…

– Может быть, то, что у тебя есть сейчас, просто тебе очень подходит, и другого не надо.

– Возможно, ты права, – согласилась Лена. – Не могу представить, куда я могла бы поместить сейчас восьмичасовой рабочий день…

Усевшись за компьютер, Лена причесалась, надела любимый бежевый свитер, удобные джинсы, положила рядом стакан воды с лимоном и ответила на видеозвонок. Мимолетно вспомнила, что сегодня не позвонила маме, нужно будет сделать это в перерыв и успеть забрать Лизу со школы. С удовольствием отметив, что у нее еще четыре часа спокойного рабочего времени, она приступила к работе.

Она не знала, что Зинаида Алексеевна обижена: сегодня она провела беспокойную ночь и ждала, что дочка позвонит первой. Никаких гостей, стучащих в ее дверь, сегодня, к счастью, не было, и она спокойно спала до полуночи, но после с ней произошло что-то странное, прежде не бывалое. Она протянула руку к приготовленному заранее стакану воды и только перевернулась на другой бок, как ее накрыло огромной тяжеленной каменной плитой. Она лишилась возможности любого движения, сделались неподвижными руки и ноги, даже губы едва могли вымолвить хоть слово. Лежа как в параличе, она не могла даже пошевелить губами. Она была в своей комнате и вместе с тем в какой-то чужой, в которой не было ни света из окна, идущего от уличного фонаря, ни теней. По полу не скользили ни блики, ни тени, все казалось зыбким и нереальным. Состояние бессилия и тоски, которое испытывала Зинаида Алексеевна, было таким тяжелым, таким неземным, противоположным жизни, что она решила, что это и есть смерть.

Женщина ощущала присутствие кого-то, чьим злым умыслом она оказалась в таком положении, но никого не видела, ничего в темноте не различала. Она понимала, что единственное, чего ее не лишили, была возможность размышлять, но это не помогало ей в такой ситуации. Вспомнив начало молитвы, о которой ей настойчиво говорила соседка, Зинаида Алексеевна заговорила, не слыша собственных слов, едва вороча губами: «Отче наш, иже еси на небесах. Да светится имя Твое. Да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя…». Дальше она не знала и потому повторила выученное несколько раз бесшумно, скорее мысленно, чем извлекая звуки из непослушного рта. Она захотела перекреститься, как видела в церкви, но не смогла поднять даже руки. Ей казалось, что на нее смотрит какой-то невидимый человек и ухмыляется. Ее короткая молитва закончилась, осенить себя крестным знамением у нее не получилось, потому что она была не просто слаба, а бессильна. Кто-то невидимый дал ей понять, что все это здесь совершенно бесполезно, и Зинаида лежала, будто дохлая рыба, выброшенная на песчаный берег, и понимала, что все бесполезно. Как только она подумала об этом, как все вдруг сдвинулось, тронулось с места, и это темное, тяжелое пространство стало двигаться, и она смогла увидеть часть своей комнаты более отчетливо и заметила даже тень от бегущих за окном облаков. И вдруг тяжесть начала уходить, ноги и руки приходили в движение, тело уже не наливалось свинцовой тяжестью, и Зинаида Алексеевна смогла поднять с подушки бедную тяжелую голову. Однако никуда идти она не собиралась, и звать никого не хотелось – она перевернулась на другой бок, порадовавшись освобождению, и крепко заснула. А проснувшись утром, содрогнулась от своего кошмара и удивилась тому, как находчиво она вспомнила начало молитвы и как чудесным образом она ей помогла. Нужно будет прочитать еще раз и по возможности запомнить, если уж с ней случаются в последнее время такие напасти…