Читать книгу "Тихий дом"

Больше всего на свете она хотела, чтобы он умылся, поел и как можно скорее ушел домой, оставив ее в неуютном, неприбранном доме, пропахшем краской, но в таком любимом и тихом. За ужином они стали молчать несколько чаще, чем того требовали приличия. Тоня с трудом находила в себе силы на поддержание разговора. Ей казалось, что и он чувствует, как тягостно ей его ежедневное присутствие. В самом начале лета он принес специальную одежду, в которой работал, и не уносил ее домой. Каждый вечер он переодевался в кладовке, там, где она указала, оставлял поношенные джинсы и старую клетчатую рубаху, но даже эта одежда, молча дожидающаяся Валерия Петровича, казалась ей лишней в ее доме.

Лето тем временем шло на исход, на исходе было и благоустройство кухни и прихожей. Антонину Сергеевну все очень беспокоило: лето могло быть по-настоящему расслабленным и тихим, дети все реже бывали дома, и никто бы не отвлекал ее от чтения. Теперь же ей оставалось все меньше и меньше времени на себя, тяготило присутствие чужого человека и строительная пыль.

В середине июля Валерий Петрович впервые пригласил ее на день рождения лучшего друга с ночевкой. Предстояли дачные посиделки, шашлык, гитара, танцы и настольные игры. Она долго медлила с ответом – на самом деле он был готов в самый первый день – и наконец придумала себе заболевшую родственницу, которой удалось спасти ее от смотрин и общения с незнакомыми людьми. Валерий Петрович огорчился, предложил свою помощь, получил, разумеется, вежливый отказ и на день рождения поехал в одиночестве. В тот самый освободившийся вечер Антонина Сергеевна поняла, как же ей хорошо наконец снова побыть одной, укрыться пушистым пледом, расположиться на диване, взять в руки новенькую книжку от популярной писательницы, имевшей с недавних пор свою передачу на одном из федеральных каналов, и погрузиться в чтение. О, тот вечер она провела божественно! Отужинала с детьми, быстро убрала в раковину посуду, залила ее водой (а при мужчине приходилось мыть ее сразу), уселась на свой любимый стул с чашкой кофе, а потом переместилась на диван после получасового разговора со старой приятельницей по телефону. Беспорядок в доме ее совсем не беспокоил, она его даже не замечала.

Люба в последнее время ее раздражала тоже, особенно ее расспросы, шутки, намеки и вечная фраза про то, что «их ремонтная прелюдия что-то затянулась». «Порядочный человек, одинокий, рукастый! И поговорить вам, опять-таки, есть о чем – так чего же тебе еще надо? Я не пойму!». Антонина шутила, что ей выпало два счастливых свободных дня. «Помнишь песню? Два счастливых дня было у меня». Люба покрутила у виска пальцем, обиделась и неделю не появлялась.

В начале августа подвернулся случай, которым Антонина Сергеевна незамедлительно воспользовалась. К ней на неделю приехала погостить мужнина родня, и она с радостью приостановила ход ремонтных работ, сославшись на новые обстоятельства. Прежде она бы не демонстрировала гостеприимство, шумная парочка ее всегда раздражала, но на этот раз гости подоспели очень вовремя. Двоюродный брат покойного мужа и его пышногрудая подруга решили отдохнуть в южном городе целую неделю. Для Валерия Петровича, правда, она несколько изменила срок их пребывания. Продлила, так сказать, их каникулы до конца месяца.

Уговорились после их отъезда взяться за гостиную, а пока физик собирался съездить с друзьями на рыбалку, в горы, он любил такой отдых со студенчества: палатки, спальники, купание в ледяной горной речке рядом с густым лесом. С Тоней они созванивались пару раз в неделю, и она заканчивала разговор быстрее, чем того требовали приличия. Гости ее почти не беспокоили, они уходили сразу после завтрака и возвращались ближе к вечеру, уставшие и полные впечатлений. Вынести их было гораздо проще, и главное, у нее всегда находилась причина, чтобы прервать красноречие гостей и удалиться в свою комнату.

Тоня не слышала уговоров Любы, рассказывающей о тяжелой участи одинокой женщины, целиком и полностью вынужденной быть ответственной за семью. Ее не тяготило сейчас отсутствие материальной поддержки, она даже пробовала шутить: «Если обзавестись интересным собеседником в сети и рукастым соседом, то о замужестве можно забыть». Любаша пыталась ее убедить в обратном и рассказывала, как ей на самом деле повезло, но все было бесполезно. Тоня понимала, что Валерий Петрович ждал, возможно, от нее знака, но ничего с собой поделать не могла. Эта долгожданная свобода, казавшаяся ей последние два месяца непозволительным счастьем, стала теперь ее жизнью. Так человек, долгое время живущий в цветущем саду, вдруг оказавшись взаперти, лишенный возможности выйти на воздух, начинает ценить все: ароматы молодой листвы, запах мокрой земли, густые сорняки, с которыми нужно было бороться, и даже покосившийся и местами облезлый забор. Оказывается, он был так счастлив среди всего этого и даже не замечал!..

Тоня понимала, что снова дышит легко и свободно. Ей не нужно вести пустые разговоры, заставлять себя делать то, чего не хочется, она не ограничена в передвижениях. Как же раньше она могла этого не ценить и стала пробовать на себе модель чужой жизни? Сейчас она знала точно: для ее тихого счастья сопровождающие не нужны. Она – одиночка, и это ясно, как день.

Когда срок, обозначенный прежде, подошел к концу и все нагостившееся родственники должны были отправиться восвояси, Тоня начала тревожиться. Она даже не мечтала о новой гостиной, которая одновременно играла роль ее спальни, ее полностью устраивали комнаты детей, ей только хотелось, чтобы это приятное общение шло и дальше так, как ей было удобно. Как только все выходило за рамки допустимого, нарушался ее уединенный образ жизни, требовались эмоции, на которые она, как оказалось, не была способна, все начинало рушиться.

Антонина Сергеевна не переставала дивиться поворотам судьбы и знакам, благодаря которым она наконец поняла, что, в самом деле, ей нужно для счастья. Во всем она винила Любашу и подсунутые ей книги. Не иначе как в бреду она могла допустить, что новый мужчина все еще может быть в ее жизни и что он ей нужен. «Земную жизнь пройдя до половины», она, оказывается, еще не все о себе знала.

Теперь ее беспокоил лишь один тягостный вопрос: как прекратить эти ежедневные визиты, вернее, как сделать так, чтобы они были редкими и дружески-приятными, ничего нового от нее не требующими? Если такой возможности не представится, она готова была отказаться от них вовсе. Придется сослаться на какое-нибудь новое дело, требующее больше времени, или на еще каких-нибудь болеющих родственников. Антонина Сергеевна умела отказывать, всегда дорожила своим временем и оберегала его от посягательств ненужных людей, но здесь все спотыкалось о едва намеченные сердечные привязанности, здесь она соединила два противоположных понятия – службу и дружбу, дело и чувство. Теперь она не знала, как ей избежать болезненного разговора. В школе она бы решила все очень быстро, но здесь придется выжать из себя пошлое вранье, наступить на совесть, признаться себе, что поступает плохо, очень плохо, неблагодарно, эгоистично. Но иного выхода не видела. Не могла она себя заставить – и все тут!

7

Сны Тоне являлись очень редко, а когда все-таки что-то снилось, картинки и сюжеты были по большей части литературными или школьными, состоящими из обрывков прочитанного или услышанного, этакие отголоски школьной жизни, детские эмоции, затянувшиеся родительские собрания, неприятности, что она носила с собой в течение дня, и ничего больше. В студенческие годы часто являлись сны экзаменационные, в которых она приходила на экзамены неподготовленной и вытягивала билет, о котором ничего не знала. Руки тряслись мелкой дрожью, темнело в глазах, оглушительно стучало сердце, экзаменатор смотрел тягостно и выжидающе, а она ничего не могла вспомнить и понимала, что ей пришел конец… Такого длинного и обстоятельного сна, что привиделся ей накануне принятия решения и разговора с Валерием Петровичем, она припомнить не могла.

Она видела себя в глубине гостиничного номера сидящей у зеркала и выбирающей украшение и платья. Это занятие ей нравилось, оно не было таким мучительным, как в настоящей жизни. Одно платье, похоже, пришло из прошлого: длинное, почти до щиколотки, темное, из плотного хлопка или сатина, с пышными рукавами-буфами, сужающимися к локтю, и с вырезом каре. Оно выгодно подчеркивало ее узкую талию и девичий стан. Второе – охристо-шоколадное, фантазийное. С подола до самого лифа произрастало дерево с осенней листвой. Ветки расходились густо и обильно в обе стороны, оставляя верхнюю часть лифа совершенно гладкой, без рисунка.

Тоня мучилась, пытаясь подобрать идеальные украшения. Первое платье выдержало бы любую нить, любые нанизанные на леску бусы, начиная от стекляшек-обманок и заканчивая благородным жемчугом. Второе в этом смысле требовало гораздо больше усилий: нужно было соблюсти баланс, не вступить в противоречие с цветом и с густо растущим деревом. Тоня перебирала украшения и рассеянно смотрела в окно. Происходящее там ее не пугало, а должно было напугать.

Она следила за высокой волной и уходящим до самого горизонта морем. Оно было лазурным, не имело берегов, мягкого золотого песка, забитых лежаков и спасающих от солнца зонтиков. Берега она не видела вообще. Волны поднимались в высоту ее окна и подступали так близко, что могли поглотить все здание в целом, ворваться в ее комнату и унести за собой все в морскую пучину. На удивление, страшно ей не было.

На самом гребне волны болтались и раскачивались, как поплавки на резиновых спасательных кругах, взрослые и дети. Кто-то был ей знаком, кто-то едва узнаваем. Они визжали от удовольствия и страха одновременно, когда удавалось оказаться на самом высоком, вздымающемся гребне, и она наблюдала за ними, не в силах оторваться от этой захватывающей картины. Вода плескалась у ее окна, стучалась, с шумом набегала, обрушивалась на стекло, разбивалась в белую пену и отходила назад, набираясь сил.

Тоня не знала, что ее занимает больше – выбор платья или сила непостижимой водной стихии. В комнате она чувствовала себя в полной безопасности. Она пыталась понять, что чувствуют те люди, качающиеся на волнах, как они там оказались и как смогут вернуться на берег, теперь их эмоции захватывали ее гораздо больше, чем невозможность сделать выбор.

Ее размышления прервал шум в соседнем номере. Тихо прильнув к двери, в приоткрытую щель она увидела группу мужчин очень странной наружности. Они были немолоды, но, очевидно, не хотели с этим мириться. В черных кожаных жилетках, в модных джинсах с разорванными коленями, с длинными волосами, браслетами и татуировками на плечах, они громко переговаривались, шутили, держали в руках музыкальные инструменты. Она видела повязки на их головах, грубые ботинки. Мужчины вели себя агрессивно, и она на какое-то мгновенье испугалась того, что они зайдут в ее номер, станут приглашать к себе, проявят настойчивость. Подвыпившие мужчины способны на самые непредсказуемые поступки.

Она не могла отойти от двери и вместе с тем боялась хоть как-то обнаружить свое присутствие. Однако им было хорошо, кто-то принес пиво, и компания, занимавшая прежде коридор, с гоготом и грубыми мужскими шутками удалилась в соседний номер. Воспользовавшись затишьем, Антонина быстро переоделась в платье, в то, что с деревом, взяла небольшую сумку и поспешно вышла из номера, стараясь не шуметь. Перед выходом она еще раз взглянула на огромные волны, бьющиеся в окно, и людей, раскачивающихся на высоком гребне. Из гостиницы она стремительно вышла в вечерний город, и ей было немного странно от того, что море и люди остались в середине дня, а на городских улицах давно наступили сумерки. Она быстро шла по оживленным переулкам, по набережной, заглядывая в переполненные кафе и чувствуя на себе любопытные мужские взгляды. Ей снова стало хорошо и спокойно, она шла без цели и обязательств и еле слышно читала любимые строчки Блока:

 
Я вышел в ночь – узнать, понять,
Далекий шорох, близкий рокот,
Несуществующих – принять,
Поверить в мнимый конский топот…
 

Проснулась она уже с готовым решением. Изнурительный кошмар летних месяцев, в течение которых она пыталась заставить себя быть тем, кем она не являлась, подошел к концу. «Понимаешь, – говорила она Любе, – мне часто казалось, что где-то существует часть моей непрожитой женской жизни. Что я на самом деле видела? Короткое девичество, ранний брак и больного мужа. Что еще было в моем заплечном мешке, кроме обязательств, чувства долга и вины за то, что он болен, а я здорова? Благодаря раннему браку я избежала ошибок и разочарований, свойственных молодости. У меня не было юношеских безумств, пылких страстей, а там, в другой жизни, могли бы кипеть страсти, совершаться нелепые, даже сумасшедшие поступки. Я думала, что меня там ждут, а я все никак не приду. Так мне стало казаться… Там наконец начнется заново все то, что я не успела ощутить в своей скучной мелкой жизни, там наконец начнется мой белый лист, а пока я долго и однообразно работаю над черновиком. Но я ошибалась, это оказалось совсем не мое! Я не могу жить по-другому, понимаешь?»

Люба, конечно, этого понять не могла. Она переживала яркую полосу своей закатной женской жизни и искренне желала того же своей подруге.

– Я перестала нормально спать и почти ничего не ела. Я только подсчитывала, сколько еще продлится этот злополучный ремонт и как же мне быть: тянуть время и пытаться себя уговорить быть тем, кем я не являюсь, и жить так, как хотят другие, или все же вернуться к себе настоящей?

– Ты просто дура! Такие мужчины на дороге не валяются. Ты справишься, привыкнешь, и вам будет хорошо вдвоем. Ты просто слишком долго жила одна, а дети уже выросли, и тебя ждет полное одиночество в старости.

– Нет, я не стану обманывать ни его, ни себя. Как же хорошо, что я поняла это сразу. Никакой лавины, смывающей все на пути, никакого подросткового озноба. Был брак, есть двое детей, остальным я сыта по горло, и пусть все оставят меня в покое. Может быть, я и не способна уже к чувствам.

– Тебя ждет одинокая старость! Вот и весь мой ответ!..

На следующий день Антонина Сергеевна позвонила Валерию Петровичу и пригласила на чай и разговор. Выслушав все аргументы и объяснения – жалкое вранье она перемешала с истинными причинами, началом учебного года и дополнительными занятиями у нее дома, – он не изменился в лице. Он оценил ее деликатность и решил, что вдова еще не готова к новым отношениям. Возможно, он понял, кем она по-настоящему была в этой жизни. Настоящая одиночка, а кто же еще? Он видел ее длинные пальцы, густые блестящие волосы, любовался рукой, разливающей чай, и наблюдал, как тщательно она подбирает слова, торопливо благодарит за помощь и обещает продолжить занятия с Лешей с середины сентября. Он, возможно, чувствовал, что был ей абсолютно безразличен, потому что не имел ничего общего с теми героями, которыми она восхищалась. Он улыбался, шутил, рассказывал об отдыхе с друзьями и курьезных происшествиях, потом ходил с ней из комнаты в комнату, из прихожей на кухню, отмечая все удачные моменты их ремонтных работ и намечая то, что будет следующим, но в глубине души он понимал, что ничего больше не будет.

Наконец сказав то, к чему она так долго готовилась, Антонина Сергеевна будто сбросила тяжелый груз, лежащий на ее плечах. Она казалась удивительно спокойной и красивой в своем новом платье, в одном из двух, что она купила под натиском Любы. Кажется, она даже чувствовала себя уверенной в своем обаянии красивой взрослой женщины. А Валерий Петрович ощущал, что нет больше той самой натянутой струны между ними, что ощущалась в самом начале их намечающейся дружбы. Никто из них еще не успел серьезно полоснуть по сердцу другого, не было никакой трагедии, потому расставались они легко, не сжималось горло, не колотился в висках пульс, не слабели колени.

Он помог ей убрать со стола, расспросил про детей и начало учебного года и, пожелав всего наилучшего, вышел с тяжелым сердцем из ее дома в августовский душный вечер. Уже несколько дней синоптики обещали дожди и даже предупреждали по утрам: возьмите зонт. Но все еще стояла аномальная жара, трескалась под ногами земля, сердобольные жители выставляли у своих домов плошки с водой для бездомных животных.

Он завел машину не сразу, посидел некоторое время задумавшись. Найдя любимую радиостанцию и покурив, он поехал домой. В зеркале он видел смутные очертания ее старого, плохо освещенного удаляющегося дома и понимал, что все закончилось, не успев начаться. Что-то он сделал не так, допустил какую-то ошибку, все же оттолкнул ее, но как и чем? Этого он не знал. Жаль, конечно, женщина она особенная, чистая, светлая, недолюбленная, одинокая, привыкшая, вероятно, во всем полагаться на себя, а он бы о ней заботился…

Ему вдогонку размахивали вещи, развешанные у ее дома. Слабые порывы ветра приводили в движение полотенца, постельное белье, тощими руками шевелилась в прощальном поклоне ее светлая блузка, складывалось в реверансе домашнее платье.

Первая волна весеннего воодушевления принесла им обоим светлую прозрачную морскую волну, набегающую белой пеной на берег. Потом она откатилась шепотом назад, а вторая, более сильная и неподвластная, выбросила с шумом и яростью все, что лежало под покровом, на самом дне: и белые ракушки, и гладкие голыши, и морской песок, и зеленые водоросли, и следы человеческой жизнедеятельности. Вернувшись назад в море, она оставила часть того, что принесла, на берегу, и уже невозможно было отделить соленую прозрачность воды от ее мутного осадка.

Антонина Сергеевна убрала оставшийся торт в холодильник. Теперь, когда дети почти не бывают дома, она будет доедать его долго. Женщина сложила грязную посуду в новый умывальник, выключила свет и вышла из кухни, захватив с собой кофе. Несмотря на новый кухонный уют, находиться здесь она не любила. Это пространство мучило ее, рождало в ней глупое чувство вины. В своей старой комнате, которую не успели затронуть серьезные преобразования, она аккуратно убрала новое платье, развесила высохшую блузку, сложила в стопку белье, которое нужно будет завтра погладить. Новое платье она все-таки наденет первого сентября в школу.

Антонина Сергеевна достала удобную домашнюю одежду, оглядела полированную мебель, доставшуюся ей от родителей, остановилась на тяжелых темных занавесках, мешающих прохождению света и воздуха, затем разложила старенький скрипучий диван и подошла к книжным полкам. Здесь хранилась библиотека, которая частично досталась ей от родителей; впоследствии большую часть она покупала сама, формируя свой личный запас. Каким только образом не появлялись здесь книги! Их дарили, подбрасывали, намеренно, за ненужностью оставляли у ее кабинета, что-то ей доставалось по счастливой случайности, часто она покупала с оказией, дождавшись звонка от знакомого букиниста, кое-что заказывала почтой. Чужих, случайно оказавшихся книг здесь не было. Все она нежно любила и даже слышала, что они отвечали ей в трудные минуты.

8

Когда не стало мужа, она вынесла на свалку их супружескую кровать, которую давно не использовали по назначению. Он пролежал там последние годы, совершенно несчастный, обессиленный, и она не хотела больше об этом думать. Лежать там, читать, слушать звуки, доносящиеся из окна, будто бы ничего не произошло, она не могла.

Комнату она решила отдать дочери. Дети подросли, и пришла пора их разделить, дать каждому по небольшому пространству. Они приняли это материнское решение с радостью. Сын обустроил комнату, прежде называющуюся детской, по-своему, а дочка попросила мать купить ей современный письменный стол, шкаф для одежды и раскладной диванчик. Все остальное, не просив помощи, она устроила сама. И комната заиграла по-новому, в нее ворвалась свежим весенним ветерком энергия жизни, новой девичьей жизни. Иногда, по привычке, Тоня заходила в комнату дочери, чтобы проведать мужа, рассказать о том, что узнала или прочла. Ноги вели ее сами; прежде чем включалась голова, она осознавала, что там его больше нет. Что она чувствовала в этот момент, сказать сложно. Боль понемногу уходила, и где-то даже поднималось облегчение, радость за то, что она больше не страдает, но признаться в этом даже себе было неловко.

В зависимости от дальнейших планов дочери – стать дизайнером или музыкантом? – комната наполнялась новым содержанием. На стенах появлялись рисунки, на подоконнике – засохшая палитра и разного калибра кисточки, в углу непременно сидел огромный кактус в причудливом горшке. Он представлял собой тело кошки, стоящей на четырех лапах, а высокий ствол кактуса являлся изогнутым хвостом. Кто-то подарил ей такую радость на день рождения, и дочка веселилась, наблюдая, как растет кошачий хвост, куда смотрит на этот раз и какие на нем появляются цветочки. Комната зажила новой жизнью молодой хозяйки шестнадцати лет, чьи душевные волнения неизменно отражались в убранстве. Сейчас на диване приютилась чужая гитара, среди разбросанных подушек виднелась книга, у подоконника завядшими головками вниз висел букет белых роз. Трогать его было категорически нельзя, на его счет у дочки имелись какие-то особенные планы.

И все же прошлое не отпускало так легко, как хотелось бы. Иногда Тоня могла поклясться, что отчетливо видела мужа, лежащего у окна, и чувствовала запах больного тела, лекарств, пропитавших занавески и старые обои. Они с детьми тогда своими силами, спустя месяца три после его ухода, вынесли старую мебель и переклеили обои. Денег лишних в их семье никогда не водилось, но для Тони было важно изменить хоть что-то. Любое новое было бы лучше, чем старая жизнь с болезненными воспоминаниями.

Тоня с удовольствием переселилась в другую комнату, где было все, что ей нужно, для нормального существования: телевизор, диван, стол и книжные полки. Да, наводить уют она была не мастер, но никогда от этого не страдала, потому довольствовалась малым, по-своему любила старые вещи и многое, несовершенное, необустроенное, просто не замечала. Комната, прежде называвшаяся «гостиной», стала теперь именоваться «маминой». Каждый в результате получил по отдельной комнате, их теперь соединяла только кухня. Там завтракали, пили чай, праздновали дни рождения.

Муж приснился ей лишь однажды, через несколько дней после похорон. Он выглядел очень хорошо, гораздо лучше, чем все последние годы. Светлое лицо здорового жизнерадостного человека, бежевый костюм, которого Тоня припомнить не могла, и успокаивающий тон человека, стремящегося позаботиться о ней, уберечь ее, утешить. В последнее время роль утешительницы и помощницы была отведена ей, и она даже расплакалась во сне от такого тепла и заботы. «Не плачь, Тонечка! Мне здесь очень хорошо. Тихо и спокойно. Вот только немного холодно, а так все отлично. Не волнуйся обо мне!».

Утром, никому не сказав ни слова, она достала коричневый плед, которым укрывался муж, вызвала такси и поехала на кладбище. Плед она хотела оставить себе на память, но теперь передумала. Таксист обещал ее подождать несколько минут. Поначалу он развернул машину, выпил воды, приглушил из уважения к чужому горю радио, а потом стал наблюдать за вдовой. Сумку она оставила в машине, достала только какую-то вещь и быстро пошла к могиле. Аккуратно убрала в сторону венки, разложила поверх насыпи клетчатый плед, разгладила его, вернула венки на место и, немного постояв, пошла к машине. Водитель видел на своем веку разное, потому не удивился. Он выключил радио и молча довез пассажирку до школы. Каждый скорбит по-своему.

Проводив Валерия Петровича, Антонина Сергеевна с облегчением подумала, что разговор наконец состоялся, и с видом человека, которому предстоит принять еще одно важное решение, огляделась в некотором беспокойстве вокруг. Женщина решительно подошла к подоконнику и схватила книги в новых глянцевых обложках. Одну за другой, со стола, со стульев, с дальних углов комнаты, она стала уносить стопки книг в кладовку. Туда, где хранились бытовые мелочи, отжившие и покалеченные временем вещи, посуда, пылесосы, утюги. Туда, где недавно лежала рабочая одежда Валерия Петровича. С грохотом она бросала их на пол, а потом раскладывала по коробкам, утрамбовывала и прятала в сумки, зная точно, что постепенно от них избавится, отнесет Любе, в библиотеку, подарит тем, кто готов их читать. Она делала это без малейших сомнений, сомневаясь лишь в своем здравом уме, когда вдруг поверила, что сможет этим жить, верить во всю эту чепуху, не замечать всех штампов и оплошностей, предсказуемых финалов и схематичности персонажей. И как она могла увлечься этими цветными фантиками? Эти случайные всплески бесконечных, похожих одну на другую жизненных судеб, не несли за собой никакой радости. Не было ни глубоких потрясений, ни красивого слова, ни так важного в писательском деле послевкусия. Ее ученики, конечно, с ней бы не согласились. По их мнению, в русской классической литературе страдают все: и автор, и герои, и читатель, и это почему-то считают все шедевром. Современным детям, конечно, подавай красивый финал, но Антонине Сергеевне меняться уже поздно, да и не стоит, как выяснилось.

В этот поздний час в ее доме было тихо и темно. Только настольная лампа одноглазым золотистым светом освещала часть комнаты и потолка. Где-то на кухне шумел холодильник, капала вода, пахло свежесваренным кофе и слышался тихий отзвук старого доброго блюза из проснувшегося радиоприемника. Он вел себя очень странно: мог замолчать на полуслове и в течение нескольких часов упорно хранить молчание, а потом, в самый неподходящий момент, когда о нем уже позабыли, вдруг заговорить. Тоня уже этого не пугалась, хотя поначалу вздрагивала, особенно по ночам. Столько раз давала себе обещание выключать его, но все время что-то отвлекало. Молчащий радиоприемник казался выключенным – в этом, наверное, дело. Блюз зазвучал на этот раз очень даже кстати. Ее институтская подруга любила говорить: «Блюз – это когда хорошему человеку плохо…»

Ее новая жизнь, чуть было взметнув в небо, в область слепящего света, растворилась и исчезла, так и не успев начаться. Но Тоне сегодня от этого плохо не было. Значит, это была не ее жизнь…

Совершенно спокойная, все такая же тихая, странная и закрытая от постороннего взора, она, избавившись от чуждых ей книг, некоторое время прислушивалась к звукам, которые издавал ее дом. Потом она потянулась к книжному шкафу и, распахнув стеклянные дверцы, вытащила наугад две книги. Потом она легла на раскрытый и застеленный диван, и открыла первую книгу на самой середине.

Как изголодавшийся путник, сидящий перед накрытым столом, полным изящных яств и напитков, она стала читать поживший и потрепанный томик Вересаева, первое, что попалось ей под руку. Ее любимый Александр Сергеевич Пушкин летом 1835 года из Оренбурга писал молодой жене: «Что, женка? Скучно тебе? Мне тоска без тебя. Как бы не стыдно было, воротился бы прямо к тебе, ни строчки не написав. Да нельзя, мой ангел… уехал писать, так пиши же роман за романом, поэму за поэмой… Как я хорошо веду себя! Как бы ты была мной довольна! За барышнями не ухаживаю, смотрительшей не щиплю, с калмычками не кокетничаю… То-то, женка, бери с меня пример!..».

«Милый друг, я в Болдине со вчерашнего дня – думал здесь найти от тебя письмо, да не нашел ни одного. Что с вами? Здорова ли ты? Здоровы ли дети? Сердце замирает, как подумаешь. Подъезжая к Болдину, у меня были самые мрачные предчувствия, так что не нашед о тебе никакого известия, я почти обрадовался – так боялся я недоброй вести. Нет, мой друг, плохо путешествовать женатому; то ли дело холостому! Ни о чем не думаешь, ни о какой смерти не печалишься»… «Что твои обстоятельства? Что твое брюхо? Не мешай мне, не стращай меня, будь здорова, не кокетничай с царем…»

Едва дочитав два письма Пушкина, она задумалась, улыбнулась, будто только что повстречала знакомого человека, и жадно ухватилась за вторую книгу. Интересно, что еще ждет там? Это были рассказы Ивана Алексеевича Бунина.

Героиня рассказа «Париж» сидела на полу у шкафа, держала в руках шинель ее покойного мужа и тихо рыдала, оплакивая свое короткое замужество, скоротечное счастье и несправедливость, царящую в жизни. И от этих строчек на Антонину Сергеевну снизошло тихое счастье, обрушилась сила безупречного художественного слова и возвышенное благородство героев. По щекам текли слезы очищения, и она радовалась тому, что ей удалось, ненадолго свернув в сторону, все же снова вернуться к тому, что есть самое главное и настоящее в ее жизни. Безобразие и жестокость современного мира так велики, что живая человеческая душа с легкостью может угодить в отчаяние. Какое счастье, что она все же вернулась туда, где и есть ее истинное призвание!

На фоне всех последних событий и заблуждений она снова ощутила свежий весенний поток, знакомую мелодию, сотканную из света и тепла, ничем не ограниченную радость. Она вспоминала с удовольствием, что через несколько дней она снова войдет в класс, встанет у доски, познакомится с новыми ребятами и обрадовалась этому. Никаких особых иллюзий не было. Пусть ее уроки не произведут переворот в душах многих, но кому-то она обязательно сможет помочь. Если она сможет достучаться хотя бы до одной неприкаянной души, указать ей путь и помочь противостоять инерции жизни, значит слово все еще обладает огромной силой.

Так думалось Тоне перед сном, пока она лежала, отложив книги в сторону и выключив свет, пока окончательно не заснула в опустевшем доме под тиканье старых часов и свет огромной одинокой луны, заглядывающей в ее окно.