Читать книгу "Тихий дом"

17

Нину с Томой свела когда-то давно школа. Сейчас этого скрепляющего звена уже не было, но за долгие годы дружбы образовалась крепкая нерушимая связь. В глубине души Нина считала, что Тамара живет неправильно, тоскливо, тщетно пытаясь заполнить пустоту временными радостями, живет исключительно для себя, но однажды, приехав с черноморского курорта, куда они по привычке ездили с Леней каждый год, останавливаясь в одном и том же отеле и в той же самой комнате, Тома сказала:

– Все десять дней я наблюдала за одной дамой наших лет. Она приехала отдыхать с внучкой. Кажется, из Саратова. Весь день она возилась с девчушкой с большой радостью: играла у моря, вытирала полотенцем, укутывала в мягкий махровый халат, вручала фрукты и наблюдала, чтобы они не испачкали белый сарафанчик. Вечерами водила на аттракционы, покупала мороженое, укладывала в маленькую сумочку салфетки, игрушки, платочки… Я сказала Лене, что у нас такое счастье будет, наверное, не скоро, если будет вообще… Рома, похоже, так и останется жить со своей Маюсей и будет воспитывать ее сына. Может быть, Валера не подведет, хотя и его жена не спешит обременять себя детьми…

– Ну что ты, Томочка! Все это у нас обязательно будет, просто не пришло время, – успокоила Нина, которую, как всегда, пригласили для вручения подарка, привезенного с моря, а на самом деле для доверительной беседы.

– Когда же?.. Нет, ты не подумай, я не спешу и не тороплю детей, да и здоровье хромает… Сейчас они живут совсем не так, как когда-то мы… После института нужно было сразу выходить замуж и уже думать о детях, а иначе – клеймо «старородящей» обеспечено. Сейчас не поздно и в сорок…

– Все это у нас будет, но немного позже, – с уверенностью повторила Нина, – мои девочки тоже не торопятся под венец, учатся и работают.

– Они у тебя хорошие. Счастливая ты! Столько всего повидала, поездила по разным странам, Георгий тебя во всем поддерживает.

Нина хотела спросить, кто же мешал Томе путешествовать, ведь у нее всегда были гораздо лучшие возможности, но умолчала. Обе женщины знали, что это было нужно только одной из них.

Тамара в последние годы, проводя много времени у телевизора, стала очень внушаемой и без причин мнительной. Часто жаловалась на нездоровье, видела в любой безобидной хвори предвестника серьезной болезни. Ее недомогания обсуждались всей семьей. Она звонила сыновьям и их женам, требовала найти хороших врачей для лучшего обследования, без устали перечисляла симптомы, не гнушаясь ненужными и неловкими подробностями, а потом, подняв всех на ноги и получив наконец нужное внимание и консультацию врачей, в скором времени успокаивалась и на время замолкала. Через месяц-другой, правда, все повторялось снова.

Все чаще Тамара напоминала себе свекровь и мать одновременно, извлекала по мере необходимости когда-то услышанные от них поговорки и приметы и пользовалась ими в повседневной жизни. «Если что-то потеряешь – переверни стакан», – говорила мама Маша. Когда упрямо не находились очки или ключи, Тома вспоминала про всемогущий стакан и проблема решалась. Мама не любила чай, который ей предлагали в готовом виде, и всегда вносила в рецептуру свои дополнения. Заваривая вечерами чай, Тома тоже стала опускать в чайничек то несколько ломтиков яблок, то Нининых травок, то мяту с Лениного огорода, и вкус всякий раз получался необыкновенным, а главное – неповторимым, потому что все делалось на глаз, без отсчитывания зернышек и кусочков фруктов.

Женские радости не переставали ее волновать и радовать. Она ежемесячно ездила за покупками, ходила в салоны красоты, позволяла себе вкусный ужин или ланч со старыми приятельницами. Некоторые из них, подобно Нине, все еще работали, и Тома после торгового центра просиживала за чашкой кофе на веранде какого-нибудь кафе, подставляя лицо солнцу, в ожидании компании. После трех к ней присоединялась Нина, но ненадолго, ждали ученики, или Юля с Машей, бывшие коллеги, им спешить было некуда. Женщины обедали, вели неспешный разговор о том и о сем, преимущественно о сложностях жизни. Тома слушала приятельницу не без удовольствия: радовалась, что у нее подобных проблем нет. Леня, хотя и отмалчивался, точной суммы не называл, все же намекал, что беспокоиться им пока не о чем. В такие минуты она думала, что все-таки сделала когда-то давно правильный выбор, рассмотрев в Леониде перспективного и многообещающего жениха. Сейчас он, конечно, изменился, да и она тоже уже не та молодая и звонкая, которую он брал в жены, но себе Тома все-таки нравилась. Часто по вечерам она крутилась у зеркала, примеряя очередные обновки, в ожидании комплимента от мужа. Он, нехотя отрываясь от любимых занятий, супругу радовал, но делал это как-то дежурно, без энтузиазма. Тамара изо всех сил внушала мужу, что выглядит она хорошо и младше своих лет, потому что вкусно ест, ни в чем себе не отказывает, делает уколы красоты, которые Леня оплачивал, сам того не зная, и живет загородом. Дача теперь стала элементом со знаком плюс.

После того, как они окончательно переехали на дачу, Тома, оставив глупую затею ездить на работу на такси, стала называть себя «деревенской жительницей». Все знали, что в этом нет ни слова правды, но дети поддерживали шутливый тон матери, иногда обещали приехать на «фазенду» и спрашивали, как идут «посевные работы» и «сбор урожая». Тамара обрела себе новых приятельниц, живущих по соседству, устраивала банные дни с обязательным чаепитием, пробовала Ленины наливки, немного готовила и по вечерам с удовольствием устраивалась рядом с мужем у телевизора. Она, отыскав забавную картинку в интернете, на которой кот и кошечка, прильнув друг к другу, жмутся у веселого огонька в сельском доме, разослала всем знакомым с надписью: «Мы с Леней в ожидании приезда детей».

Их с Леней интересы были диаметрально противоположны. Он уважал спортивные передачи и фильмы о войне. Тамара избирала для своего отдыха российские сериалы и ток-шоу, после она со смаком обсуждала подробности с соседками или приятельницами по телефону. Нине она не звонила: знала, что в этом смысле та ей не подруга.

Леня на глазах грустнел. Бывший сослуживец, тоже активный пенсионер, увлек его прогулками; они приобрели палки для скандинавской ходьбы и часто уходили после обеда, возвращаясь к позднему ужину. Невзирая на непогоду, дождь и снег, в любое время года их маршрут был длинным. На жену он смотрел застылым взглядом, неулыбчиво, держался особняком, часто бывал неразговорчив. А если и говорил, то тихим голосом, будто мало заботясь о том, чтобы его слышали и понимали. Леня часто молчал или говорил всегда о чем-то своем.

Тревожным шепотком дачники обсуждали весть о том, что домам их осталось недолго. Город наступал, высились многоэтажки, расширялись дороги, и всем жилось уже не так спокойно, как пять лет назад. Эта мысль тоже, очевидно, тревожила Леню, но с женой он не делился, а она, услышав что-то неприятное, обычно отмахивалась, как от надоедливой мухи, считая, что это все будет прочно и незыблемо, как ей и хотелось, а все остальное – глупые россказни и досужие домыслы.

Близость к городу, однако, сыграла немаловажную и даже первейшую роль, она же вот-вот должна была вытряхнуть всех из домиков, уже плотно и уютно заселенных, в новую жизнь. Кто-то пустился собирать бумаги, ездить по адвокатам, писать жалобы и заявления с единственной просьбой: сохранить поселок, оставить все в целости, но им отвечали, что в соответствии с последней переписью населения город отчаянно растет, оставить все в прежнем виде никак нельзя, уже приближаются новостройки, уже решается вопрос со строительством детского сада и школы, уже разбивается новый скверик. А они со временем обязательно получат жилье, те, у кого оно единственное, и возможно даже в близлежащих домах.

Соседи не собирались сдаваться и по-прежнему собирали подписи и строчили заявления. Они уже привыкли жить тихо и размеренно, копались в саду, попивали водочку, солили огурцы, собирали урожай, а кто-то вдруг решил лишить их такой хорошей и доброй жизни.

Леня, поначалу присоединившись к бастующим, со временем от беготни отошел, понял, что все бессмысленно. Он затих, перестал обсуждать с женой эту тему, посерел лицом и стал чаще уходить из дома. Мысль о том, что придется после такого вольного житья снова возвращаться в городскую квартиру и заключить себя в каменную клетку, сводила его с ума. Валеру с женой можно было, конечно, потеснить, отдать им две комнаты, а себе оставить одну, ту, что побольше, но Леонида не столько страшила перспектива оказаться в некотором неудобстве (его родители с радостью в свое время распахнули двери своего скромного дома для его семьи), сколько снова жить среди людей, толпиться на кухне, слушать чужие разговоры, вынужденно общаться, когда тебе хочется молчать.

Жизнь на даче настолько отучила его от подобной жизни, что он не мог даже представить, что придется снова жить по-старому и возвращаться в человеческий муравейник. Все здесь, на даче, было дорогим его сердцу: и дощатые стены, и крыльцо, и запах земли, и ранний рассвет, и багровый закат, и аромат цветов. Особенно он любил утренние часы и время сумерек. Он испытывал странную мгновенную боль, когда только думал о том, что может вдруг всего этого лишиться. Он понимал, что задохнется, умрет от нехватки воздуха, свежести, утренней прохлады, если ему придется отказаться от дачи. Он не мог допустить, чтобы его цветы, пышная зеленая растительность, будут безжалостно уничтожены бульдозером. В этот момент он испытывал новое для себя ощущение: он понимал, что где-то внутри перехватывается дыхание, закрывается клапан, сжимается от страха сердце.

У Лени началась депрессия. Такая, будто человек сдулся, как шарик, будто из него взяли и выпустили воздух, лишили воды и питания одновременно. Тома этого категорически не хотела видеть, да и вряд ли спасла бы его, даже зная, что происходит. Леня всегда был молчуном, а в последние годы особенно, так что она сочла его уходы из дома с палками для скандинавской ходьбы обычным явлением. Удивило немного лишь то, что он стал проводить меньше времени со своими цветами, но Тома уж точно не была огородницей и откуда ей знать, что хорошо для них, а что плохо.

Однажды он вышел в огород ранним утром нарезать цветов, и в тот же миг маленьким сверлом что-то вонзилось в сердце и опрокинуло. Леня лежал на любимой клумбе, боясь двинуться с места, в полном сознании, но со сверлящей болью в грудной клетке. Он пробовал позвать жену слабым голосом, но Тамара, конечно, не слышала. Через некоторое время она заметила, что муж не отзывается, и вышла из дома. А дальше все закрутилось и завертелось так, как обычно бывает в таких случаях. Она звонила в скорую, бежала за помощью к соседям, кричала в трубку что-то Валере – суматошно, суетно, бездумно… Хорошо, что сосед внес по-офицерски во все ясность, запретил трогать Леню, только укрыть чем-то потеплее и ждать приезда врачей. Томе накапали валерьянки и посоветовали собрать все необходимое в пакет, начиная от документов и кончая сменным бельем. Это ее успокоить не могло, она хваталась за все и ничего не доводила до конца. Приехавший доктор спросил ее, очень спокойно глядя добрыми глазами: «Почему Вы плачете?». Тома смутилась (ей казалось, что все очевидно) и неуверенно ответила: «Мужа жалко». Доктор строго покачал головой и заметил: «Неправильно это. Возьмите себя в руки. Вы сейчас ему нужны». Леня смотрел на все происходящее молча: то ли не знал, что говорить, то ли не мог. Он впервые оказался в центре всеобщего внимания и был этому не очень рад. Люди в последнее время ему были по большей части не нужны.

Две недели он пролежал пластом в больнице: не вставать и не двигаться, головой не шевелить, с боку на бок не переваливаться, а потом начал понемногу приходить в себя и даже засобирался в санаторий, но все было как-то ненадежно. Тамара уже привыкла к тому, что по утрам нужно ездить в больницу, потом покупать продукты и готовить обед. На фоне новой жизни и привнесенной в нее суетой о ситуации с дачным поселком позабыли, Лене ни о чем не рассказывали, берегли здоровье. В первые же выходные прилетел с женой Рома. Тамара плакала на груди у сына, то ли от жалости к беспомощному мужу, то ли оплакивая окончание своей счастливой и беззаботной женской жизни.

Леня сыну, похоже, был рад, но в целом представлял собой жалкое зрелище: лицом посерел, осунулся, слушал всех без интереса, по большей части молчал, притворяясь, что спит, с трудом поддерживал разговор и в целом жить, очевидно, дальше не собирался. Даже дачная тема его больше не интересовала. Тома боялась, что он начнет ее расспрашивать, а оказалось, что не обмолвился ни словом, не спросил о том, что прежде составляло смысл его жизни. Тамара стала потихоньку привыкать к тому, что жизнь ее делится на дом и больницу, привозила шоколадки и прочие небольшие вкусности нянечкам и медсестрам, чтобы получше ухаживали за Леней, но иногда и ее накрывало… казалось, что справляется из последних сил. Нина была постоянно на связи, Лене передавала приветы, но в больницу так и не пришла: чувствовала, что ему это не доставит радость.

Поднялось душное волнение, когда доктор сказал, что можно забирать Леню домой. Тома забеспокоилась: сможет ли обеспечить ему должный уход дома? На даче было неспокойно, суета по поводу переселения становилась невозможной, и она боялась, что Леня начнет спрашивать, станет нервничать и сердиться, но он не доставил ей хлопот, уйдя в последний день перед выпиской. Вдруг глубоко вздохнул несколько раз, приподнялся и протянул правую руку, будто увидел что-то важное, будто хотел задержать это мгновение, окрикнуть кого-то, запомнить – и умолк навсегда.

18

Прошло не меньше двух месяцев после того, как Тамара стала приходить в себя и ощущать свое вдовство. Поначалу ей, несколько привыкшей за три недели жить в одиночестве на даче, утром просыпалось с уверенностью, что нужно в один термос уложить любимую Ленину кашу, а в другой – чай с ягодами и мятой, как он любит, и отвезти в больницу. Потом, через мгновенье, в которое она была счастлива, приходило осознание бесполезности и бессмысленности. Теперь почему-то не хотелось ехать в город, пить на веранде кофе, бродить по улочкам и магазинам, хотя все вокруг говорили, что боль притупляется и скоро жизнь начнет возвращаться в прежнее русло. Но Тома не верила: знала, что прежнее не вернуть. Детям она была не нужна, работы и обязательств у нее больше не было, так что один похожий день тянулся за другим, не привнося ни радость, ни улыбку, ни желание обновок.

Иногда по привычке она шла в комнату к Лене поделиться услышанным. Только дойдя до двери и уткнувшись в пустоту и безмолвие, она понимала всю бесполезность своего неосознанного порыва. По ночам ей казалось, что она отчетливо слышит шаги, вздохи и бормотание мужа. Утром, в ту самую минуту счастья, когда еще не понимаешь, что случилось непоправимое, она явно ощущала, что в саду кто-то ходит, слышала, как течет вода, выдергиваются сорняки, как стучат о ступеньки ведро и лопата. Она видела тень, промелькнувшую за окном, явно ощущала запах от столбика поднимающегося сигаретного дыма и могла поклясться, что кто-то по утрам берет палки для скандинавской ходьбы и потом кладет их на место, но к обеду ее уверенность таяла, уходила вместе со сном и утренней верой в то, что это возможно.

После ухода мужа Тамара вдруг полюбила Маечку и стала частенько ей названивать, главным образом для того, чтобы рассказать о своих невзгодах и недомоганиях. Внезапно возникшая любовь носила еженедельный характер. Майя удивлялась, но одновременно понимала одиночество бедной женщины. На фоне ситуации с домом (дачу надлежало освободить в ближайшее время) и ухода мужа свекровь было очень жаль. Раз в неделю Тамара, воспылав материнской любовью и купив торт в кондитерской недалеко от городской квартиры, наведывалась в гости к младшему сыну. Они с женой ждали первенца и маме были, конечно, рады, но эти бесконечные разговоры о болячках, мнимых или настоящих, никому не нравились. Даже перед лицом новой зарождающейся жизни Тома думала исключительно о себе, понимая, что дети, молодые и здоровые, справятся со всем сами.

Она возобновила с новой силой обследования, бесконечно сдавала анализы, искала идеальную клинику, консультировалась с разными врачами и очень обиделась, когда один из них, немолодой и очень циничный, изучив ее бумаги и выслушав историю о недавно ушедшем муже, сказал, отложив все в сторону:

– Ясно. Значит, ищите.

– Что? – возмутилась Тамара, одетая по моде семидесятых, в брючный костюм и в лихо закрученный на голове тюрбан.

– Болезни! – ответил врач.

Тамара, громко хлопнув дверьми и обозвав человека в белом халате «хамом», вышла из кабинета. Если Леня, совершенно здоровый человек, ушел из жизни за месяц, что говорить о ее хрупком здоровье. Что может ее ждать в будущем?!?

Другой врач посоветовал ей подлечить нервы и поехать в санаторий. Вспомнив неслучившийся Ленин санаторий, она залилась слезами и побежала к Нине на работу жаловаться. Все порядком устали от ее обид и капризов, но оттолкнуть, отказать, сказать правду могли только чужие. Свои терпеливо несли вахту сочувствия, а Майя, услышав, что свекровь собирается приехать на обследование, спрашивала себя: «Почему я? Ведь они никогда меня не любили! Не спрашивали про моего сына, будто его нет, считали, что я обманом заставила Рому жениться? Почему теперь это должно достаться мне?»

Рома сыновий долг исполнял без протеста и даже завел новую ежемесячную статью расходов под названием «мама». Хотя от мужа осталась вполне приличная сумма, она, будучи непополняемой, могла легко закончиться, и Тамара стала понимать, что деньги нужно беречь и выбрала тон бедной родственницы, которой ничего не остается, как только рассчитывать на милость и хорошее воспитание взрослых детей.

И еще ее, конечно, не могло не волновать будущее. Придется возвращаться в городскую квартиру, перевезти все в одну комнату. Вторая, спальня супругов, вместит еще и кровать для новорожденного, а третья будет общей, для приема гостей и вечернего отдыха. Мысль о переезде сводила Тамару с ума: предстояла огромная работа, она это знала… И что делать с ее обширным гардеробом? Ленины вещи придется раздать, но на даче образовалось столько всего, что совершенно не пригодится для городской квартиры! Тома опять обратилась к Нине. Время было выбрано удачное, школьные каникулы, и Нина собиралась приехать к ней на неделю, которую они проведут в неустанных трудах. Рома прилететь не смог, хотя Тамара надеялась на него больше, чем на младшего сына, все такого же несерьезного, склонного к разного рода авантюрам, но готовящегося стать отцом – это представить было особенно сложно. Леня, как ни крути, был для Тамары лучшей компанией, пусть и молчаливой, несмотря на то, что в последние годы она его почти не понимала…

Прогноз погоды сбылся лишь частично. День обещал быть солнечным, но небо время от времени заволакивали облака, гонимые воздухом, насыщенным влагой. Нина отпустила такси у остановки и решила, несмотря на ранний час, пройтись пешком. Вряд ли еще когда-нибудь она увидит этот дачный поселок таким, каким он был сейчас. Дома и сады укрывали от ветра окружавшие их заборы. Поверхность воды в глубоких лужах вспучивалась и покрывалась пенистыми гребнями, а Нина куталась в непромокаемую куртку цвета хаки и слышала лишь посвистывание ветра и редкие звуки, доносившиеся из спящих домов. Ветер вдруг стих, разогнал облака и обнажил ясное и чистое пространство. По мере того, как солнце поднималось все выше, небо наливалось голубизной и окрашивало лужайки и холмы в ослепительный изумрудный цвет – такой, каким он бывает только ранней весной.

Проходя мимо одного дома, Нина услышала, как чей-то будильник такой же мелодией, что выбрала она, вдруг возвестил кого-то о начале нового дня. Что и говорить, подобные вещи очень сближают. В телефоне было заложено так много возможностей для выбора, а некто, похожий на нее, с таким же музыкальным вкусом, выбрал именно эту мелодию! Нина замедлила шаг и с некоторым тайным интересом вгляделась в чужое окно. Дом был каменным, основательным, что не помешает ему тоже пойти под снос и освободить место для нового микрорайона. Широкое окно являло белые занавески, отлично подходившие бы и для городской квартиры, и удобный подоконник, уставленный двумя рядами книг. Корешки были отвернуты в сторону комнаты – очевидно, чтобы хозяева с удобством выбирали нужные им книги. Рядом уместились пышные комнатные цветы, похожие на бегонию или азалию. Не в пластиковых горшках, а в теплых, керамических, охристо-желтых. И все это, вместе с мелодией звонка, нежно-молочными занавесками и широким подоконником, уже сроднило Нину с обитателями загадочного дома. На таком подоконнике было бы очень уютно сидеть вечерами, обложившись подушками и укутавшись в мягкий плед, с книгой и чашкой чая, а по утрам можно было, открыв окно, впустить тихий, наполненный утренней прохладой воздух, бросить птицам горсть крошек и наблюдать, как они слетаются, чтобы полакомиться неожиданным угощением. Имей Нина частный дом, она бы обязательно обзавелась таким широким подоконником, деревянным скворечником, повесила бы фонарики, принесла бы с веранды пластиковые стулья и стол, которым не страшен дождь и любая непогода.

Тамара никогда ни о чем подобном не задумывалась. Она вообще не любила дачную жизнь, ей для счастья нужны были совсем другие радости – те, что живут в человеческом муравейнике. Что ж, каждому свое…

Нине представилось, что хозяйка дома, женщина средних лет, едва услышав будильник, набрасывает свой теплый пушистый халат, привычным движением ищет тапочки, спрятавшиеся под диваном, идет в ванную комнату, а потом на кухню, чтобы поставить чайник или сварить кофе. И Нина уже ощущала тайное с ней родство, сожалела о скорой потере такого уютного, основательного, будто принадлежавшего ей дома, окруженного зелеными деревцами и молодым свежим забором без отверстий и содранной краски.

Вспомнив о том, куда сейчас направляется, Нина загрустила. Жаль, что Леня не увидит этой весны, не почувствует, как прихваченный утренним морозцем снег сверкает на солнце, не заметит, как выросли посаженные им деревца. А с другой стороны, хорошо, что он не узнает про трагическую участь любимого дома и цветов, которые каждый год так восхищали соседей и которые он так трепетно и нежно любил. «В каждом событии со знаком минус можно найти положительные моменты», – Нина вспомнила цитату из какой-то книги и не могла на этот раз с ней не согласиться…

На этой неделе ей никто не должен звонить и досаждать. Она заранее предупредила всех, что будет недосягаема. В другое время она бы от души насладилась тем, что ей предстоит провести время на даче и что ее не будут беспокоить, но, зная Тамару, она понимала: ей предстоят непростые дни. Нина, сделав над собой усилие, успокоилась тем, что любит активную деятельность и ей обязательно нужно помочь старой подруге, утешить ее в трудный жизненный период. Как жаль, что скоро все это исчезнет навсегда, останется только в воспоминаниях тех, кто был здесь так счастлив!

Скоро, включившись в работу, Нина перестала бороться с ужасным ощущением, что приехала туда, где быть ей не следовало. Вечерами она чувствовала себя уставшей и опустошенной, выглядывала в окно и слушала, как шумит ветер, стучат капли дождя, как соседи шуршат галькой и припарковывают свои машины. Три раза за неделю ей удалось все-таки вытащить Тому из дома. Хотя часто шли дожди, они надевали непромокаемые куртки, резиновые сапоги и совершали длинные прогулки, наблюдая, как приветливо горит свет в соседних домах и колышутся от ветра занавески. Все: и запах еды, тянущийся из окон, и чудесный пейзаж, и изредка светлеющее небо, и прохлада на щеках от влажного воздуха – способствовало бы радости и наслаждению, если бы не неизбежное ощущение конца, которое висело над поселком, если бы не утрата, которую понесла Тамара.

Ленины палки для ходьбы стояли без дела уже несколько месяцев в коридоре. Укутавшись потеплее, Тома однажды их взяла с собой, когда они с Ниной собирались на прогулку, и занесла соседу, любителю пеших прогулок и верному Ленину спутнику. Он бы с этим ее решением определенно согласился, потому что считал, что ценность любого предмета определяется тем, насколько он востребован и необходим хозяевам.

С другими вещами, хранившимися в доме, управиться было не так-то легко. Тома с самого начала показала свой интерес: ее волновала собственная одежда, кое-что из бытовой техники, купленное Леней для дачи, и некоторая посуда. Все остальное было разрешено забрать соседям и знакомым. Нине выделили две большие коробки, куда она могла бы поместить книги, ненужную хозяйке, но понравившуюся ей посуду и комнатные цветы. Книги Нина решила забрать все, и только потом, дома, уже разобраться, что оставить себе и что отнести в школьную библиотеку. Из посуды было много забавных вещиц, когда-то подаренных Тамаре учениками, а также плетеная корзинка, лейка, форма для выпечки – кажется, подарки самой Нины.

Наконец вскрыли ящик письменного стола, куда не допускал непосвященных Леня. Там обнаружилась готовая рукопись и много исписанных мелким и аккуратным почерком листов, изданная монография и что-то еще, связанное с историей Гражданской войны и казачества. Нина решила, это стоит показать знакомым историкам и приятельнице, работавшей в краеведческом музее. Женщина она, конечно, резкая и в общении малоприятная, но очень толковая, увлеченная своим делом и умеющая отделить зерна от плевел. Тома приняла эту идею равнодушно, отнеслась к бумагам, как к ненужному сору, из которого можно разжечь огонь во дворе дома. Нину эта черствость удивила, хотя ничего нового для себя она не узнала. Тома всегда была такой, не стремилась напустить на себя важный вид или изобразить интерес к тому, что ей было абсолютно неинтересно.

Как-то глупо и бесполезно потоптался среди разоренного гнезда Валера, что-то отнес в приехавший грузовичок, много курил и не выпускал из рук телефон. На звонки отвечал только выходя из дома. Нина подумала, что у них с женой что-то не ладится: младенцы являются нелегким испытанием для незрелых людей вроде Валеры. Но Тома сказала, что виной всему женская ревность, молодые повздорили, потому что жена несправедливо, без повода, заподозрила Валеру в неверности. Он выходил, то ли раздраженно отвечая жене, то ли общаясь с другой загадочной женщиной, а Нина думала, как все же отличаются друг от друга мальчики в этой семье!.. Рома из Москвы давал дельные советы, успокаивал вечно хныкающую и жалующуюся на недомогание мать, сердился на брата, без толку ходящего по дому, а Нина следила за тем, как на ее глазах дом лишается того, что делало его домом, как сиротливо опустошаются скромные комнатушки, как грустно горит костер во дворе, как наполняется грузовичок вещами, которым предстоит еще пожить в городской квартире. Будет ли Тамара там счастлива посреди страстей, кипящих в молодой семье, рядом с плачущим младенцем и съежившимся до размеров одной комнаты обширным гардеробом?

День, как назло, выдался дождливым. Коридор и крылечко были завалены узлами, чемоданами, свертками и связками книг. Валера все время отвлекался, и выносить все приходилось Нине и Тамаре. Никто из соседей не спрашивал, куда они переезжают, потому что все были примерно в таком же состоянии. Дачный поселок частично уже как бы перестал существовать. Нина думала, как все же жалко и незащищенно выглядят вещи, вынесенные на улицу, выставленные напоказ. Нелепые и бедные внутренности человеческой жизни…

В Ленином доме резные стулья, видавший виды кухонный стол, два тяжелых кресла выглядели вполне прилично. Пледы и покрывала скрывали их ветхость и одиночество. Так же дружелюбно уживались вместе на кухоньке потерявшие свои пары чашки и тарелки, помнившие еще детские годы мальчишек. На даче допустимо многое. Никто не требует совершенства от вещей и мебели, вывезенной за ненадобностью из городской квартиры. Свежий воздух и густая растительность являются здесь самыми важными и основополагающими факторами, все остальное играет второстепенную роль – так считала Нина. Теперь двери с матовым зернистым стеклом и выгоревшие обои после того, как убрали мебель и сняли фотографии, приобрели совершенно новый оттенок. Этот сиротливый вид был совершенно чужим и неприглядным, и трудно было поверить, что когда-то эти вещи украшали дом, делали его даже уютным.

Валера с самого начала предупреждал, что всю мебель следует отвезти на свалку, дома ей не место, да и никто другой бы не подумал, что вывезенные в свое время кресла и старый диван могут снова вернуться домой, но все-таки на душе было грустно. А Валера, удачно с кем-то поговорив, наоборот вдруг оживился, стал предлагать перекусить, обстоятельно заглянул в холодильник, еще стоящий на кухне и отыскал что-то съестное. Достал квашеную отцом капусту, холодную отварную курицу, несколько кусочков зернового хлеба, любимую с детства горчицу. «А что, мать, может нам перекусить?». Тома откликнулась с радостью, пригласили даже водителя, который, хотя и беспокойно поглядывал на часы, но все же поесть согласился. Выпили по рюмочке, все, кроме водителя, и повеселели, стали вспоминать забавные вещи. Валера дурачился, вдруг вздумал собрать еще одну коробку, а потом добавил, что, может быть, они здесь в последний раз и жаль, что не смог выбраться Рома, отец бы порадовался, увидев их тут всех вместе… Жен не вспоминали, будто их не было, будто они были непричастны к происходящему, хотя так, наверное, на самом деле и было… Ленина вишневая наливка всех согрела, примирила с дождливым днем и тем самым главным и тайным, что терзало всех – с неизбежностью прощания и конца.

Когда день смеркался и уехал грузовик, обещав приехать завтра и сделать еще один рейс, в глубине двора появился сосед, тот самый, кому достались Ленины палки и садовый инвентарь. «Еще не уехали? Вот хорошо-то! А я вот что нашел! Леня давал мне солдатскую фляжку! Не помню, откуда она у него. Я детям показывал… Забирай, Тамара!». «Да мне-то, Семен, она зачем? Пусть у тебя и останется на память… о Лене». Тома привычным движением достала носовой платок из кармана и вытерла наворачивающуюся слезу. Даже не раскрыв завернутый в газету предмет, она вернула его обратно. Веснушчатое лицо Валеры улыбалось добрыми глазами, дескать, вот отец какой был выдумщик!.. Любил Леонид накануне Дня Победы разложить все свои находки: ржавую каску, алюминиевую фляжку с пулевым отверстием, потертую гимнастерку, книги о войне – и рассказывать о них. Любил смотреть фильмы о войне, делиться интересными фактами и даже выпивал фронтовые сто грамм за Победу, заедая гречневой кашей, при всей его принципиальной трезвости.