Читать книгу "Тихий дом"

С Бимом они, кажется, сразу договорились. Она не стала лишать его прогулок и важной мужской жизни, а он в свою очередь всегда возвращался домой, подавал характерные знаки в виде мяуканья у двери или постукивания лапой в окно, и Антонина Сергеевна гуляку впускала. Так было всегда, и без него она спать не ложилась.

Возвращался, конечно, в самом разном виде. Однажды вместо дохлой мыши принес хозяйке живую рыбешку, небольшого карасика, и плюхнул прямо на кухонный стол. Антонина Сергеевна брезгливо поморщилась, пытаясь представить, где он мог добыть этакое. Ругать Бима не стала, но и хвалить было не за что. Не иначе как стащил у соседей. Был среди них один рыбак, чья жена вечно мучилась, не зная, куда пристроить мужнин улов, и раздавала его тайком друзьям и знакомым. Тоня никогда не брала: возни с рыбой много, а купить в магазине очищенную и даже зажаренную гораздо проще. Может быть, разбойник там поживился добычей?..

Тоня разрезала рыбу на куски и бросила в кошачью миску. Он, будто услышав «можно», вцепился в рыбью голову мертвой хваткой и аж зажмурил глаза от удовольствия. Прижал уши, на всякий случай подобрал под себя хвост – только и слышался хруст и хищное щелканье. Ужин у него получился замечательный, а потом достался от хозяйки, не оценившей его даров, кусочек жареной свинины со сметаной. Ел он с удовольствием, а потом долго умывался, фыркал и терся головой об пол, будто бы избавлял себя от рыбьего запаха.

В другой раз явился с почти оторванным ухом, и Тоня бросилась с драчуном к ветеринару. Тот пошутил, кота привел в порядок, хозяйку успокоил, а она потом пыталась кота вразумить долгими объяснениями, которые когда-то безуспешно использовала для непослушных учеников.

11

Тот осенний вечер был мрачным и неприятным. Только что радовала всех золотистая осень, устилая дорожки веселой разноцветной листвой, а потом вдруг прямо с понедельника, как с самого неприятного дня недели, зарядил непрерывный дождь. Лил он стеной уже третий день; небеса, тяжелые и серые, сливались на горизонте с домами и деревьями. Все вокруг погрузилось во мрак, и всем казалось, не будет этому безобразию конца и края.

Антонина Сергеевна дожди любила, особенно когда отпала необходимость в ежедневных выходах из дома. В школьные годы ей приходилось, как и ее ученикам, тащить с собой сменную обувь, чтобы дойти до работы в удобных резиновых сапожках, а там уже сменить их на не менее удобные, но, увы, промокающие туфли. Со временем она поумнела и приобрела похожие. Номер один оставляла в кабинете, в нижнем ящике шкафчика, а номер два держала дома на случай выхода в сухую погоду.

Теперь таких проблем у нее не было. Имелось две пары обуви на каждый сезон и серые резиновые сапожки, идеально подходящие к льющемуся стеной дождю и очень ее выручавшие в такую погоду.

Когда Бимка не вернулся к обеду, она еще и не думала беспокоиться. Что с него взять? Загулял, наверное. Ужин он никогда не пропускал – и это ее уже встревожило. Она вышла во двор, надев резиновые сапоги и натянув капюшон, аккуратно обошла свой маленький дом и все еще цветущий садик. Осенью ее часто будил стук диких яблок, падавших с веток на крышу дома, заваленную сейчас сухими листьями. Под ногами попадались паданки, они перекатывались, сталкивались, докатывались до клумб и мокли под дождем. Днем они алели в зеленой траве, а ночью их было вообще очень трудно заметить из-за дождя и темени.

В животе уже шевелился холодный страх, он же жалил сердце. С наступлением ночи все выглядело значительно серьезнее. Леденящие картины с ужасающими подробностями вспыхивали в ее голове: Бим подрался и не может добраться до дома, его кто-то обидел, искусали собаки, схватили жестокие люди. Вспомнились подробности одного нашумевшего дела о бедном рыжем коте, которого несколько дней подряд истязали мучители, пока не довели до смерти.

Тоня вернулась домой чтобы согреться и решила снова выйти на поиски. Далеко уйти она не смогла, споткнулась на третьей ступеньке, выходя из дома, и упала. То ли яблоко подвернулось под ноги, то ли нога без надобности поторопилась. Боли она сразу не почувствовала, а потом осознала, что, падая, оперлась на правую руку. Та ныла до самого утра, пока Антонина не могла найти себе место, а утром все же пришлось ей сходить в поликлинику.

Бим, конечно, нашелся. Явился на следующее утро и был совсем не таким мокрым и несчастным, как могло представиться хозяйке. Не иначе как нашел себе укрытие под чьим-то крыльцом или на чужом чердаке. Тонино воображение было запущено на полную катушку той чудовищной историей о несчастном рыжике, обрывками услышанных фраз, собственными страхами. И всю ночь она маялась от тревог и боли в руке, какой-то новой и прежде невиданной для ее старого тела. И звуковая аранжировка за окном была соответствующая: дождь, холод, собственные мысли – то еще кино!

Бим выглядел уставшим и изголодавшимся. Наелся до пуза и улегся на любимом кресле, не дожидаясь лучей солнца. Тоня постелила под мокрую шерсть теплое махровое полотенце, и он заснул сном невинного младенца. А вот хозяйка вернулась с больницы с гипсом, наложенным почти на всю руку до самого плеча.

Медсестра попалась знакомая, мама какого-то выпускника. Провела в кабинет к травматологу, заговорила, сунула в левую руку чашку с горячим чаем, успокоила своим щебетанием, сняла все страхи и тревоги. Немногословный врач произнес странную для Антонины Сергеевны фразу о том, что такой перелом – лучшее, что могло с ней случиться: закрытый, без смещения, двадцать один день в гипсе – и все, никаких проблем!

Что-то произошло с Тоней в то утро. Страх при слове «перелом» не то, чтобы полностью исчез, но как-то растопился, уменьшился от присутствия знакомого доброжелательного человека и простой искренней человеческой доброты. И домой она возвращалась, хотя и с гипсом, но гораздо более спокойная, чем шла пару часов назад в поликлинику.

В одном доктор оказался не прав: проблемы все-таки были. Оказалось, что правая рука – всему голова. Без нее ни хлеб порезать, ни морковь почистить, ни в ванной вымыться, ни Бима покормить. Помучилась Тоня несколько дней и все-таки решила позвонить сыну. Дочка жила далеко, а сын в двадцати минутах езды. Как не хотела этого делать, но все же пришлось напомнить о себе.

Данил, конечно, приехал. Не сразу, а на следующий день и в обеденный перерыв. Привез матери кое-что из продуктов, внимательно оглядел ее скромный и неприглядный быт. На столе все еще лежали куски хлеба, кое-как порезанной здоровой левой рукой еще на завтрак, тут же виднелись густо рассыпанные крошки, невымытые чашки, давно не знавшая белизны кастрюля с макаронами. Он не мог удержаться от того, чтобы начисто вымыть чашку прежде, чем выпить из нее воды. Так и замер у раковины, оттирая чайные разводы, поднося чашку к носу, будто отыскивая следы зловония. Потом налил себе из чайника теплой воды и уселся за кухонный стол, который Антонина Сергеевна успела протереть, заметив брезгливый взгляд сына.

Ему неприглядности и неуюта родительского дома хватило сполна, и он первые годы семейной жизни не мог не восхищаться тем, как ладно и быстро все делает его Татьяна, как идеально расставлена посуда, как блестят начищенные до блеска кастрюли. Он, энергичный и часто без толку суетящийся, понимал, что Татьянина строгость и поддерживаемый ею порядок его успокаивают, отчасти даже гасят, приглушают, но впоследствии он убедил себя в том, что это ему только на пользу.

Заметив шерсть кота на диване, кресле и даже на стуле, где он, стряхнув пыль, все же решил присесть (Таня будет сердиться, заметив кошачьи следы), Данил молча возмутился. В его детстве они с сестрой повсюду натыкались на стопки книг и ученических тетрадей. Последнее можно было найти даже на кухонном столе с неубранной посудой, среди хлебных крошек, а книги пылились по всему дому. Данил читать не любил. Спорт его привлекал гораздо больше. В доме, где долго болел отец, а мать витала в облаках, никогда не было так чисто, как у Татьяны, никогда не пахло так восхитительно и уютно домашней едой и ароматным стиральным порошком. Домик, доставшийся им в наследство от Таниной бабушки, менялся на глазах, и Данил его очень любил. И ему, и детям там было очень уютно. И все благодаря жене.

Возвращаться в родительский дом он предпочитал как можно реже. В нем никогда не было уютно, а сейчас, вместе со стареющей матерью и ее котом, стало даже затхло, душно, нетерпимо. Сын поспешил расспросить Антонину Сергеевну о том, как все это случилось, еще раз разозлившись на гуляку-кота, которого вышла искать в ту дождливую ночь хозяйка. От внимательного сыновьего взгляда не укрылся порядок в огороде, новые клумбы с разноцветными астрами, яркими бархатцами и ноготками. Под ногами перекатывались упавшие яблоки, кое-где шуршала опавшая листва, но видно было, что мать приложила некоторые усилия и навела хоть какой-то порядок, если не в доме, то хотя бы во дворе.

Сын с удивлением обнаружил новые материнские привычки. Никогда бы он не смог представить, что она позволит жить в доме какому-нибудь животному. Наверняка, они с сестрой в детстве об этом даже не просили, зная заранее ее отрицательный ответ. И к цветам, травам и деревьям она всегда была равнодушна – не иначе как изменила ее старость и одиночество, которым она никогда не тяготилась.

Из разговора с матерью Данил понял, что ей нужна помощь. Одной ей не управиться. Хотя бы на то время, что будет носиться гипс, ей нужно помочь. Одну мысль он отгонял сразу: представить, что мать переедет к ним, он не мог. В Танином строгом и идеальном доме не было места для здоровой матери (разве что на дни рождения или праздники, когда они ее все-таки приглашали), а что говорить о нездоровой, неопрятной женщине, да еще и с котом?

Танин ответ он знал сразу, можно было даже не спрашивать, и он нашел другой выход и пообещал матери заезжать пару раз в неделю и привозить продукты. Антонина Сергеевна ничего другого и не ждала и сразу же отправила сыну на карту приличную сумму. Но он иначе расценил ее сдержанность, потому как не знал, что ее мучает боль в плече и повышенное давление. Долго мялся, даже встал, чтобы вымыть посуду, собранную в умывальнике. Открыл по привычке выдвижной ящик справа от печки в надежде отыскать там чистое полотенце, но там его не оказалось: мать ввела новый порядок или чистых полотенец уже просто не было. Он переспросил – Тоня принесла из комнаты вафельное полотенце, с вышитой на нем кофейной чашкой, подарок ученицы, и протянула сыну. Он, Танина школа, аккуратно расстелил полотенце и, тщательно отмыв тарелку или вилку, размещал на мягкой ткани и тянулся за следующим предметом. Особенно долго он трудился над стаканами. Прозрачные оттирал до скрипа, а белые чашки избавлял от темных кругов и разводов.

Потом, конечно, сел, и, почувствовав, что нужно сказать все сразу, собрался с духом и с не свойственной ему теплотой в голосе, все-таки сказал:

– Понимаешь, мам, мы с Таней поговорили, – дальше была небольшая заминка, пауза, как сказали бы любимые Тонины драматурги, – и на семейном совете решили, что взять тебя к себе мы не можем…

Понимая, как это выглядит, Данил собрался с духом еще раз (если резать всю правду, так лучше сразу) и добавил:

– Дом у нас небольшой, дети шумные… Тебе будет там неудобно, да и от кошачьей шерсти у Тани аллергия… Сама понимаешь…

Тоня, всю жизнь изучавшая тексты, умеющая отыскать тайный смысл даже там, где его не предусмотрел сам автор, такого поворота даже не ожидала. Ей даже не пришло бы в голову рассчитывать на переезд. Да и куда бы она поехала, пусть и на короткий срок, от своего дома, своих книг, своего обновленного сада? Где бы она сушила свое белье, как бы улеглась в ночной сорочке спать в девять часов вечера с книгой, если бы вокруг шумела чужая семейная жизнь и сновали бы туда и сюда маленькие дети?

И она поспешила сына успокоить: нет, конечно, она об этом даже не помышляла, она любит свой дом, все здесь ей знакомо, все под рукой, и Бимка рядом… Вот если бы Соня приехала в отпуск, но он у нее, наверное, летом…

Обрадовавшись такому скорому, а главное – нужному ответу, Данил, проверив наручные часы, быстро заговорил. Сонька, мол, не хотела тебя расстраивать, но она со своим разошлась еще в прошлом месяце. Пришлось ей с его квартиры съехать, и сейчас она живет у подруги на съемном жилье и думает, что делать дальше. Так что, мам, на нее лучше не надеяться, в голове у нее кавардак, и с работой намечаются перемены. Зря она выбрала этот факультет. Что это за работа такая? Художники и дизайнеры – люди успешные в редких случаях, нужно вовремя где-то выстрелить, кому-то показаться. Так говорит Татьяна, а ты знаешь, что она твердо стоит на ногах, все понимает и в этом смысле она права.

Со своей однорукостью Антонина Сергеевна кое-как примирилась, еще не один раз вознося благодарность тем умным людям, что изобрели микроволновую печь, стиральную машину, облегчив тем самым жизнь занятым и ограниченным в своих возможностях людям. Сыну она наговаривала на телефон длинные списки, а он аккуратно, два раза в неделю, привозил ей продукты из супермаркета. Себе она, однако, тоже оставила небольшие дела для выхода из дома и устраивала прогулки по утрам или поздними вечерами, чтобы избежать встречи со знакомыми и бывшими учениками. Хотя ей всегда было безразлично то, как она выглядит, сейчас все-таки дело было основательно запущенным.

Осень уже клонилась к закату, медленно доходя до начала зимы. Новый вирус уже перестал пугать основную массу людей, и они постепенно возвращались к обычной жизни, готовые сделать какие угодно прививки, только чтобы выйти наконец из домашнего заточения.

Антонина Сергеевна кое-как натягивала объемный свитер, в котором помещалась рука с гипсом, спортивные брюки, не усложненные молнией, а сверху набрасывала старенькую куртку, пылившуюся в кладовке и предназначавшуюся для работы в саду, и выходила из дома. Капюшон спасал от дождя и мокрого снега, а также укрывал от нежелательных встреч. Все-таки имея кое-какую связь с бывшими коллегами, Антонина Сергеевна искренне радовалась тому, что она на пенсии и избавлена от таких нетерпимых мук, которые им приходится сносить. Ей было бы очень сложно справиться с дистанционными уроками и проверкой домашнего задания. Будучи человеком старой формации, она признавала один единственно возможный способ обучения – с глазу на глаз, лицом к лицу с классом, стоя у школьной доски.

Молодое поколение сорокалетних преподавателей не без сложностей, но все же справлялось, имея хотя бы какую-то связь с современными технологиями. Ей бы пришлось очень трудно, и она очень радовалась своей тихой и размеренной жизни. От родителей, живущих по соседству, она узнавала, как все же всех беспокоило возможное возвращение в дистанционное обучение. Хотя дети осенью пошли в школу, а большинство родителей с облегчением сбежало на свои рабочие места, самоизоляция не переставала быть родительским кошмаром. Закрытые в небольшом пространстве дети и родители, никогда не проводившие так много времени вместе, очень этим тяготились. Родители, возможно, в большей степени, чем дети. Им приходилось налаживать быт, устанавливать новые правила совместного проживания, не ограниченные воскресным днем, контролировать процесс обучения и приложить титанические усилия для того, чтобы дом все-таки выстоял, дети не перессорились, а сами родители не разбежались в разные стороны, так как и они успели за время карантина обнаружить друг в друге множество прежде невиданных недостатков.

Антонина Сергеевна родителям искренне сочувствовала, не уверенная, что справилась бы сама, если бы обстоятельства вынудили ее находиться дома с детьми-школьниками и больным мужем, в ограниченном пространстве без права на побег. О муже она в последнее время вспоминала очень редко, только тогда, когда перед Пасхой приводила в порядок семейные могилки. О своем неудавшемся коротком романе забыла бы вовсе, если бы время от времени не напоминала Любаша, наслаждающаяся новыми отношениями с москвичом и не прекращающая сравнивать его со своим «неугомонным живчиком». Несмотря на респектабельный внешний вид и хорошее образование, москвич в этом сравнении заметно проигрывал, был скучен и скуп.

Антонина Сергеевна, хотя и ждала с большим нетерпением, когда же правая рука вернется на свое рабочее место, но все же не могла не заметить, что человек способен принять любые обстоятельства и свыкнуться с ними. И она, конечно, свыклась со своей новой жизнью, с разогретыми полуфабрикатами, со странным полукупанием и одеждой, которую вынуждена была носить постоянно. И это было гораздо лучше, чем жить в семье сына. Здесь не возникало никаких сомнений.

Бимка вел себя очень хорошо, никуда больше надолго не пропадал, Антонину стерег и часто садился рядом с хозяйкой, читающей или смотрящей телевизор, и укладывал свою белую голову с черным пятном на ушке прямо на больную руку. «Лечит», – так говорили люди. «Любит», – думала хозяйка.

Возможно, так оно и было, потому как рука уже почти не болела. И в этом Тоня тоже видела добрый знак, считая дни, когда же ей снимут наконец этот проклятый гипс.

За три недели сочувствие Татьяны к однорукой свекрови продвинулось так далеко, что она несколько раз даже позвонила Антонине Сергеевне, а внуки, время от времени, очевидно, подгоняемые отцом, спрашивали бабушку о здоровье и о том, как себя чувствует ее рука. Тоня отвечала, что все с ней в порядке, вот только рука сильно чешется, а так ведет себя смирно. Внуки рассказывали немного о себе, и разговор быстро заканчивался, а бабушка возвращалась к своей тихой и размеренной жизни.

Она уже давно не пыталась навязать им главную любовь своей жизни, признав, что потерпела фиаско с собственными детьми. Они оказались совершенно не способными любить чтение, как бы она в свое время ни старалась. О внуках она уже и не беспокоилась. Возможно, Татьяна – это более правильный вариант для воспитания и поддержания порядка в семье, чем она. О себе Антонина Сергеевна все знала и никогда себя не оправдывала. Еще в сорок с небольшим она испытала разочарование и в своих материнских способностях, и в том, что она сможет кого-то чему-то научить. С собственными детьми, увы, не получилось, а вот Татьяна (и не признать этого было нельзя) в воспитательном процессе преуспела. Это факт. Достаточно посмотреть на Данила.

Соня, узнав о невзгодах матери, вначале решила было звонить регулярно, но потом, поняв, что мать справляется сама, успокоилась и стала появляться раз в неделю. Разговор после дежурных расспросов о погоде, здоровье матери и утихающем, но приобретающем новые формы вирусе плавно переходил в область Сониных интересов, вернее, ее проблем. Теперь уже Соня не скрывала своего разрыва и жаловалась матери на неурядицы в работе и на сложности совместного бытия с подругой. Бим, кстати, вел себя очень странно, когда она подолгу говорила с дочерью. Он бросал свое излюбленное место на кресле, садился к ней на колени и начинал тихонько покусывать ее за здоровую руку или за ногу. Сердился, что вниманием одаривают не его или просто эгоистично ревновал.

Поначалу Тоня был так глупа и поглощена ноющей рукой и своим новым безруким положением, что не понимала, к чему клонится весь разговор, а прозрев просто и без личных подходов вдруг спросила: «Сколько?»

Соня, похоже, очень обрадовалась (мать наконец поняла) и так же быстро ответила: «Двадцать». Двадцать – такова была цена ее свободы, жизни в отдельной квартире за первый месяц, цена ее спокойного существования.

Тоня переслала деньги мгновенно, и проблема была решена. Дочка, правда, обещала скоро вернуть, но мать уже не ждала. Через неделю она получила фотографии квартиры, которую удалось снять с помощью высланных денег. Соня была очень воодушевлена. Решила начать изучать немецкий язык, записаться на пилатес и какие-то курсы личностного роста. Тоня слушала дочку невнимательно: эти моменты были ей так же непонятны, как игрушки и компьютерные игры, о которых говорили ее бывшие ученики. Дочь определенно выбрала себе не ту специальность, но тут уже ничего не поделаешь. Пусть и без денег, но Соня живет так, как хочется ей.

Люба подругу не понимала и винила во всем. По ее мнению, дети давно должны были начать помогать матери. Так, по крайней мере, было в ее семье. Сыновья делали ей дорогие подарки, а за помощь с внуками она получала небольшую, но все-таки приятную сумму, позволяющую доставлять себе радость.

Про Татьяну у Любы всегда были наготове ответы. Народная мудрость про ночную кукушку, что перекукует дневную, на ее взгляд, идеально подходила к такому случаю. А Данил оказался, конечно, слабохарактерным, несмотря на то, что с первого взгляда об этом не скажешь. Если так уж боится жену или сам не понимает, что матери нужно помогать, необходимо сказать ему об этом прямо. Тоня только махала рукой, хотя подруга этого не видела, и отказывалась: пока справляюсь сама, просить не буду.

Соня, увы, выросла эгоисткой. Так считала Любаша… Что? Ну, если тебе так легче, можешь назвать ее творческой личностью, но сути это не меняет. Думает исключительно о себе! И не стыдно было ей брать у нездоровой матери деньги?!? Тоня промолчала, уже давно пожалев, что честно рассказала обо всем подруге. Такую правду нужно было утаить – так себе спокойнее…

Когда Антонина Сергеевна только начинала работать в школе, она с большой охотой выслушивала родителей своих учеников и раздавала советы. Ей казалось, что она знает, как их лучше воспитывать и как приучить к чтению. Лет к сорока пяти она поутихла. Поначалу, после смерти мужа не было на это времени и сил. Себя она ощущала уставшей и опустошенной. Хотя все, конечно, к этому шло и она знала о неминуемом уходе, справиться все же было нелегко. А потом выросли дети, и, оглянувшись вокруг, она поняла, что нет у нее никакого права давать кому-либо советы. Себя она идеальной матерью не считала, хозяйка с нее тоже так себе, единственно любимым делом так и не смогла увлечь своих собственных детей – так какой из нее советчик?

У Любы таких сомнений относительно себя никогда не было, так что Тоня ее, конечно, слушала, но понимала, что ничего уже не изменить и ее, Любина, модель Тоне ни к чему. Поздно уже менять коней на переправе, да и не хочет она, устала… Просто дело, наверное, в том, что она неумеха. Ничего толком сделать так и не смогла. Ни в профессии, ни с собственными детьми.

Возвращение правой руки на место, в рабочий строй, отпраздновала тихо, в одиночку. Радовалась тому, что на Новый год будет способна накрошить салат самостоятельно. Не то, чтобы очень ждала этого праздника, но шел он по старой школьной традиции в комплекте с утренниками, украшением кабинетов, черно-белыми фильмами и селедкой под шубой. Особенно ей полюбились «Девчата» (считала себя в молодости такой же наивной дурочкой, как главная героиня) и «Весна на Заречной улице» (ну, здесь было предельно ясно: знакомые до боли школьные будни).

Отмыв бедную и слегка непослушную руку, Тоня первым делом решила нажарить себе картошки. Мама делала это очень вкусно: с луком и на пахучем масле. Тоня масла того не переносила, но картошку по-прежнему любила. Боясь излишне нагружать только что освобожденную от гипса руку, Антонина Сергеевна все же картошку себе пожарила, вымыла пол и сбросила на пол кухонные занавески. Уж очень хотелось ей почувствовать себя полноценным человеком и сделать то, что не могла последние три недели. Работа по дому вдруг оказалась в радость.